# Криптономикон, часть 2

Нил Стивенсон

Крипта.

«Реальная» столица Сети. Рай хакеров. Кошмар корпораций и банков. «Враг номер один» ВСЕХ мировых правительств. В сети нет ни стран, ни национальностей. Есть только СВОБОДНЫЕ люди, готовые сражаться за свою свободу!..

# Нил Стивенсон. Криптономикон. часть 2

## ЛЮДОЕДЫ

Гото Денго бежит по болоту, спасаясь от каннибалов, которые только что сварили его товарища. Он взбирается по лианам и прячется в нескольких метрах от земли. Люди с копьями прочесывают лес, но его не находят.

Он отключается. Когда приходит в себя, уже темно, на соседней ветке шевелится какая-то зверюшка. Жрать хочется так, что Гото нашаривает ее вслепую. Зверюшка размером с домашнего кота, однако с длинными кожистыми лапами: какая-то большая летучая мышь. Пока Гото ее душит, она успевает несколько раз укусить его за руки. Он съедает ее сырой.

На следующий день уходит по болоту, старясь оказаться как можно дальше от людоедов. Около полудня натыкается на ручей — тот же самый, что в первый день. По большей части вода просто сочится из Новой Гвинеи через болота, но это настоящая речка с холодной, чистой водой, такая, что ее едва можно перепрыгнуть.

Через несколько часов он выходит к другой деревушке, похожей на первую, только почти в два раза меньше. Число сушеных черепов здесь значительно меньше; может быть, эти охотники за головами не такие свирепые. Посреди деревни тоже горит костер и варится что-то белое; котелок — тонкостенный китайский казан, — наверное, выменян у торговцев. Дикари не знают, что рядом бродит голодный японский солдат, поэтому довольно беспечны. В сумерках, когда тучей налетают москиты, они уходят в свои хижины. Гото Денго выбегает на середину деревни, хватает казан и убегает. Он не разрешает себе прикоснуться к еде, пока не забирается достаточно далеко и не влезает на дерево, но тут уж нажирается до отвала. Еда — резиновый студень, судя по вкусу — из чистого крахмала. Тем не менее он дочиста вылизывает казан Тут в голову приходит мысль.

На следующий день, когда солнце пузырем выпрыгивает из моря, Гото Денго на коленях стоит в речке, нагребает в казан песок и трясет его, завороженный круговертью грязи и пены, в которой быстро образуется блестящая серединка.

На следующий день с утра пораньше Денго стоит посреди деревни, крича: «Улаб! Улаб! Улаб!», как называли золото первые дикари.

Туземцы выбираются через узкие двери хижин. Сперва они недоумевают, потом видят его лицо и казан. Ярость вспыхивает на их физиономиях, как выглянувшее из-за туч солнце. Мужчина стремительно выбегает на поляну, выставив вперед копье. Гото Денго отпрыгивает назад и, выставив казан, как щит, укрывается за кокосовой пальмой. «Улаб! Улаб!» — снова кричит он. Воин замедляет бег. Гото Денго поднимает кулак, поводит им, ища луч света, и разжимает. Из кулака тонкой струйкой сыплются блестящие чешуйки, вспыхивают на солнце, пропадают в тени, шуршат на листьях.

Желаемый эффект достигнут. Мужчина с копьем останавливается. У него за спиной кто-то что-то говорит про «патах».

Гото Денго опускает казан и высыпает в него всю пригоршню золота. Дикари смотрят как зачарованные. Вновь и вновь звучит слово «патах». Гото Денго делает шаг на поляну, держа казан перед собой, как приношение, показывая, что сам — гол и обессилен. Наконец он падает на колени, низко склоняет голову и ставит казан на землю к ногам воина. В этой позе он и остается — пусть видят, что могут убить его, если хотят.

В смысле, если хотят перекрыть источник золота.

Вопрос требует обсуждения. Ему стягивают локти за спиной какой-то лианой, на шею набрасывают удавку и привязывают ее к дереву. Все деревенские детишки стоят вокруг и таращатся. У них малиновая кожа и жесткие курчавые волосы. Над головами вьются мухи.

Казанок уносят в хижину, украшенную самым большим количеством сушеных голов. Туда же уходят все мужчины. Слышится возбужденная перепалка.

Разрисованная глиной женщина с отвислыми грудями приносит Гото Денго полскорлупы кокосового молока и завернутых в листья белых, с палец размером, личинок. Ее кожа сплошь в шрамах от стригущего лишая, на шее украшение — бечевка с человеческим пальцем. Личинки извиваются, когда их кусаешь.

Дети бросают Гото Денго и бегут смотреть, как над океаном летят два американских П-38. Гото Денго это зрелище не увлекает; он садится на пятки и начинает изучать собрание членистоногих, которые настроены попить его кровь, погрызть его мясо, выесть ему глаза из глазниц или отложить под кожу свои яйца. Сидеть на пятках удобнее, потому что каждые пять секунд приходится тереть лицом о колено, чтобы выгнать насекомых из глаз и носа. С дерева пикирует птица, грузно опускается ему на голову, что-то выклевывает из волос и улетает. Кровавая струя хлещет из прямой кишки и собирается жаркой лужицей под ногами. Многоногие существа сползаются к ее краю и начинают пир. Гото Денго перебирается чуть в сторону и получает короткую передышку.

Мужчины в хижине находят какое-то общее решение. Напряжение спадает, слышится даже смех. Гото Денго гадает, что у этих друзей считается смешным.

Мужик, который хотел проткнуть его копьем, идет через поляну, дергает за веревку и ставит Гото Денго на ноги.

— Патах, — говорит он.

Гото Денго глядит на небо. Поздновато, но нет никакой надежды объяснить дикарям, что надо просто подождать до завтра. Он ковыляет через поляну к костру и кивает на котелок, полный похлебки из мозгов.

— Казан, — говорит он.

Не срабатывает. Они думают, что он хочет сменять золото на казан.

Часов восемнадцать непонимания и тщетных попыток объясниться. Гото Денго едва не умирает; он на последнем издыхании. Теперь, когда не нужно никуда бежать, усталость последних дней наваливается с полной силой. Наконец, в середине следующего дня, ему удается показать свое колдовство. Руки развязывают, он садится на корточки в соседнем ручье и на глазах у скептических отцов деревни (которые по-прежнему крепко держат доморощенную удавку) начинает мыть золото. Через несколько минут из прибрежного песка удается вызвать несколько золотин. Основная идея ясна.

Они хотят научиться сами, что предсказуемо. Гото Денго показывает, как это делается, но (в чем он сам когда-то давно убедился) занятие из тех, которые только кажутся простыми.

Назад в деревню. На этот раз его прямо-таки устраивают на ночлег — завязывают в длинный, узкий, плетеный из травы мешок. Местная хитрость, чтобы во сне тебе не сожрали заживо насекомые. Тут его настигает малярия: волны жара и холода накатывают, как приливный сулой.

Время до поры начисто исчезает. Позже Гото Денго осознает что он здесь уже порядочно: сломанный указательный палец стал твердым и кривым, кожа, содранная о кораллы, превратилась в ровное поле тонких параллельных шрамов, как на поперечном древесном спиле. Кожа покрыта глиной, пахнет кокосовым маслом и дымом, которым из хижин выкуривают насекомых. Жизнь проста: когда малярия треплет его на грани смерти, он сидит перед поваленной пальмой и часами бездумно щиплет древесину, превращая ее в груду волокнистой трухи, из которого женщины варят клейстер. Когда становится лучше, он тащится к реке и моет золото. За это туземцы, как могут, не позволяют Новой Гвинее его убить. Он настолько слаб, что с ним даже не отправляют провожатого.

Идиллический рай — если бы не малярия, насекомые, постоянный понос и, как следствие, геморрой; если бы люди не были грязные, вонючие, не ели друг друга и не украшали свои дома человеческими головами. Когда Гото Денго способен ворочать мозгами, он думает, что в деревне есть мальчик лет двенадцати. Он помнит такого же мальчика, который в ходе инициации пронзил копьем сердце его товарища. Интересно, кого используют для инициации в этой деревне?

Иногда старейшины принимаются стучать в полое бревно, а потом слушают, как в других деревнях колотят в другие полые бревна. В один прекрасный день перестук длится особенно долго, и дикари явно довольны услышанным. На следующий день появляются гости: четверо мужчин и ребенок, говорящие на совершенно ином языке. Золото у них «габитиса». Ребенку, которого они привели, лет шесть, и он явно умственно отсталый. Происходит торг. Часть золота, которое Гото Денго намыл в ручье, уходит в обмен на отсталого ребенка. Четверо мужчин исчезают в джунглях вместе с «габитисой». Через несколько часов отсталого ребенка привязывают к дереву, двенадцатилетний мальчик пронзает его копьем и становится мужчиной. Его с плясками носят по деревне, потом кладут на землю. Старики, усевшись сверху, наносят ему на кожу длинные порезы и втирают туда грязь, чтобы после заживления получились декоративные рубцы.

Гото Денго только таращит глаза в немом изумлении. Всякий раз, как он пытается загадывать больше чем на пятнадцать минут, малярия валит его на две недели, выматывая силы и мозг, так что приходится все начинать сначала. Тем не менее ему удается намыть в ручье граммов триста золота. Время от времени деревню посещают относительно светлокожие торговцы на лодках с балансирами, говорящие на совсем другом языке. Они наведываются все чаще, старейшины начинают выменивать золото на плоды бетельной пальмы, которые жуют, потому что от этого становится хорошо, и — время от времени — на бутылку рома.

Однажды Гото Денго возвращается от ручья, неся в казанке чайную ложку золота, и слышит голоса, говорящие со знакомыми переливами.

Все деревенские мужчины, человек двадцать, стоят у кокосовых пальм, руки их связаны за стволами. Некоторые мертвы, их внутренности вывалились на землю и уже черны от мух. На тех, что еще живы, отрабатывают штыковые удары десятка два тощих, озверелых японских солдат. Женщины должны бы стоять рядом и визжать, но их не видно. Наверное, они в хижинах.

Из дома, широко улыбаясь, выходит человек в лейтенантской форме. Он тряпкой вытирает кровь с члена и едва не падает, споткнувшись о мертвого ребенка.

Гото Денго роняет казан и поднимает руки.

— Я тоже японец! — кричит он, хотя в этот миг ему больше всего хочется сказать: «Я не японец».

Солдаты вздрагивают, некоторые пытаются направить винтовки в его сторону. Однако японская винтовка — жуткая штука, Длиной почти со среднего солдата и такая тяжелая, что ее здоровому-то пойди поворочай. По счастью, солдаты истощены голодом, малярией и кровавым поносом; мозг у них работает быстрее, чем руки. Раньше, чем кто-нибудь успевает пальнуть в Гото Денго, лейтенант орет: «Не стрелять!»

Долгий допрос в одной из хижин. У лейтенанта много вопросов, и каждый задается неоднократно. Повторяя вопрос в пятый или тринадцатый раз, лейтенант делает великодушное лицо, как будто дает Гото Денго шанс отказаться от прежней лжи. Гото Денго старается не слушать крики закалываемых мужчин и насилуемых женщин, а сосредоточиться на том, чтобы при каждом повторе отвечать на вопрос в одних и тех же словах.

— Ты сдался этим дикарям?

— Я был измотан и безоружен.

— Какие меры ты предпринимал, чтобы бежать?

— Я набирался сил и учился, как выжить в джунглях — что можно есть.

— В течение шести месяцев?

— Простите, господин? — Этого вопроса он раньше не слышал.

— Твой конвой потопили шесть месяцев назад.

— Не может быть.

Лейтенант делает шаг вперед и бьет его по лицу. Гото Денго не чувствует боли, но съеживается, чтобы не унизить офицера.

— Твой конвой вез подкрепление нашей дивизии! — орет лейтенант. — Ты смеешь сомневаться в моих словах?

— Смиренно прошу прощения, господин!

— Из-за того, что вы не подоспели вовремя, нам пришлось совершить ретроградный маневр[1]! Мы идем на соединение с нашими силами в Веваке!

— Так вы — авангард дивизии? — Гото Денго видел десятка два человек, от силы пару взводов.

— Мы — дивизия, — говорит офицер без всякого выражения. — Значит, еще раз: ты сдался этим дикарям?


На следующее утро они уходят из деревни, не оставив там никого живого: всех туземцев перекололи штыками или застрелили при попытке к бегству.

Он — арестант. Лейтенант решил казнить его за позорную сдачу в плен и уже вытащил меч, однако один из сержантов предложил повременить. Как ни трудно поверить, Гото Денго куда здоровее их всех, а значит, годится в качестве вьючной скотины. Казнить его можно будет после встречи со своими, при большем стечении публики. Теперь он идет посреди отряда, несвязанный, с ролью кандалов и решеток успешно справляются джунгли. На него нагрузили единственный уцелевший ручной пулемет «намбу». Пулемет такой тяжелый, что никто другой не может его нести, и такой мощный, что никто не в состоянии из него стрелять. Всякого, кто нажал бы на спусковой крючок, разнесло бы в куски, источенное джунглями мясо полетело бы с костей в стороны.

Через несколько дней Гото Денго испрашивает разрешения освоить «намбу». В ответ лейтенант избивает его — хотя так обессилен, что не может никого как следует избить. Гото Денго вынужден помогать — кричать и складываться пополам, чтобы лейтенант думал, будто нанес чувствительный удар.

Примерно раз в двое суток с рассветом обнаруживается, что на ком-то из солдат больше насекомых, чем на его товарищах. Значит, мертв. Ни лопат, ни сил, чтобы копать, нет. Покойника оставляют лежать и бредут дальше. Иногда они сбиваются с пути и приходят на то же место, к почерневшим раздувшимся трупам. Когда начинает пахнуть тухлой человечиной, становится ясно: еще один день шли зазря. Однако в целом они набирают высоту, воздух уже прохладнее. Путь преграждает увенчанный снежными шапками хребет, сбегающий прямо в море. Если верить картам лейтенанта, надо перебраться через хребет, и окажешься на японской территории.

Птицы и растения здесь другие. Однажды, когда лейтенант мочится на дерево, из кустов выбегает огромная птица, вроде страуса, только покомпактнее и более яркая. У нее красная шея и кобальтово-синяя голова, из которой, как наконечник снаряда, торчит огромная шлемовидная кость. Птица подскакивает к лейтенанту и дважды пинает того в живот, сбивая с ног, потом изгибает длинную шею, кричит ему в лицо и убегает в джунгли. Костный вырост на голове, как таран, раздвигает ветки.

Никто не успевает выстрелить в птицу: все полумертвые и к тому же еще не пришли в себя от неожиданности. Солдаты смеются. Гото Денго хохочет до слез. Лапа, видать, у птицы тяжелая, потому что лейтенант держится за живот и не поднимается.

Наконец один из сержантов перестает смеяться и направляется к бедолаге. В нескольких шагах от лейтенанта он внезапно оборачивается к остальным. Лицо ошалелое, челюсть отвисла.

Из глубоких ран в животе лейтенанта хлещет кровь. Пока остальные собираются вокруг, тело успевает обмякнуть. Они некоторое время сидят и смотрят, потом, убедившись, что лейтенант не подает признаков жизни, идут дальше. Вечером сержант показывает Гото Денго, как разобрать и почистить «намбу».

Их осталось девятнадцать, но, похоже, все, кто был предрасположен к смерти в этих условиях, уже умерли. Два, три, пять, семь дней они не теряют ни одного человека. И это несмотря на то (а может быть, благодаря тому) что поднимаются в горы. Труд адский, особенно для тяжело нагруженного Гото Денго. Однако горный воздух прогоняет болотную гниль и тушит яростный огонь малярии.

Однажды вечером они выходят на край снежного поля. Сержант приказывает выдать всем двойной рацион. Впереди вздымаются черные пики, разделенные заснеженной седловиной. Спят тесно прижавшись друг другу, и все равно некоторые просыпаются с отмороженными пальцами на ногах. Доедают последнюю провизию и начинают подъем.

Перевал почти разочаровывает своей легкостью. Ледник до того пологий, что солдаты и не замечают, как оказываются наверху, просто внезапно обнаруживают, что склон пошел вниз. Они над облаками, облака покрывают весь мир.

Пологий склон резко обрывается в пропасть. Она уходит вертикально вниз почти на тысячу футов — дальше облака, поэтому настоящую высоту не определишь. Вдоль обрыва угадывается какой-то намек на дорогу. Сначала все ново и увлекательно, потом становится однообразным, как любая местность, которой когда-либо проходили солдаты. Несколько часов спустя появляются проталины, облака уже ближе. Один солдат засыпает на ходу, спотыкается и катится по склону, временами на несколько секунд переходя в свободное падение. Когда он достигает облаков, его уже не различить.

Наконец восемнадцать спускаются во влажный туман. Каждый видит только идущего впереди, и то как серый, расплывчатый силуэт, словно ледяного демона из детских кошмаров. Повсюду торчат острые камни; тому, кто идет первым, приходится ползти практически на четвереньках.

Они обходят скрытый в тумане каменный выступ, когда передовой солдат внезапно кричит: «Противник!»

Кто-то из восемнадцати смеется, думая, что это шутка.

Гото Денго отчетливо различает английскую ругань с австралийским акцентом.

Слышится грохот, такой, что мог бы расколоть гору. В первые секунды Гото Денго думает, что это камнепад, пока не узнает очередь из чего-то большого и полностью автоматического. Австралийцы их обстреливают.

Они пытаются отступить, но каждый шаг требует времени. Сквозь туман несутся свинцовые дуры, ударяют в скалу. Осколки камня летят в лицо, в шею.

— «Намбу»! — кричит кто-то. — Давай «намбу»!

Однако Гото Денго не может стрелять, пока не найдет место, где встать покрепче.

Наконец он отыскивает уступ размером с большую книгу и расчехляет пулемет. В тумане не видно ни зги.

Наступает короткое затишье. Гото Денго выкликает имена товарищей. Трое сзади отзываются. Других не слышно. Затем появляется один.

— Остальные убиты, — говорит он. — Стреляй, не бойся.

Гото Денго палит из «намбу» в туман. Отдача едва не сбрасывает его со скалы, приходится упираться в каменный выступ. Он поводит стволом. Слышно, когда попадаешь в скалу, потому звук иной, чем когда пули уходят в туман. Целит в скалу.

Он расстреливает несколько лент без всякого результата, потом начинает двигаться вперед по тропе.

Налетает ветер, туман клубится и на секунду расходится. Залитая кровью тропа ведет прямо к высокому рыжеусому австралийцу с «томпсоном». Их взгляды встречаются. Гото Денго в более удобной позиции, поэтому стреляет первый. Австралиец падает с обрыва.

Два других, скрытых за каменным выступом, матерятся.

Один из товарищей Гото Денго выбегает на тропу, выставив вперед штык, и с криком «Банзай!» исчезает за скалой. Хлопок выстрела, два вскрика, и уже знакомый звук падающих с обрыва тел. «Черт! — кричит оставшийся в живых австралиец. — Нипы долбаные!»

У Гото Денго только один достойный выход из положения. Он бежит за выступ и дает очередь в туман, поливая скалу свинцом. Останавливается, лишь расстреляв боезапас. Никого. То ли австралиец отступил, то ли Гото Денго сбил его с обрыва.

К ночи Гото Денго и три его уцелевших товарища спускаются в джунгли.

## ОСТОВ

> Кому: root@eruditorum.org

> От: randy@epiphyte.com

> Тема: ответ

> То, что Вы — мелкорозничный философ, у которого случайно оказались дружки в разведке, слишком большое совпадение, и мне трудно в него поверить.

> Поэтому я не отвечу Вам зачем.

> Однако на случай, если Вы беспокоитесь, позвольте заверить, что у нас есть свои резоны для строительства Крипты. И не только ради денег — хотя это и принесет много пользы нашим акционерам. Или Вы думаете, мы просто кучка компьютерщиков, которые случайно наткнулись на такую идейку и ничего не понимают? Это не так.

> P.S. Что значит «ковыряюсь в современных криптосистемах»? Пришлите пример.

Рэндалл Лоуренс Уотерхауз

Текущие координаты в реальном пространстве, только что с GPS-карты в моем ноутбуке:

8 градусов 52.33 минуты северной широты, 117 градусов 42.75 минут восточной долготы

Ближайший географический объект: Палаван, Филиппины

> Кому: randy@epiphyte.com

> От: root@eruditorum.org

> Тема: Re: ответ

> Рэнди,

> Спасибо за Ваше странно ершистое письмо. Очень рад, что у вас есть хорошие резоны. Никогда в этом не сомневался. Разумеется, Вы никоим образом не обязаны ими со мной делиться.

> То, что у меня друзья в мире электронной разведки, не такое большое совпадение, как Вам кажется.

> Каким образом Вы стали одним из основателей Крипты?

> Потому что сильны в физике и математике.

> Как вы стали сильным физиком и математиком?

> Потому что стоите на плечах у тех, кто был до Вас.

> Кто эти люди?

> Мы зовем их натурфилософами.

> Равным образом мои друзья в разведке обязаны своими умениями практическим аспектам философии. У них хватает ума это понять и бы благодарным кому следует.

> P.S. В этот раз Вы не использовали для прикрытия адрес dwarf@siblings.net. Полагаю, сознательно?

> P.P.S. Вы написали, что хотели бы получить пример современной криптосистемы, над которой я работаю. Это похоже на проверку. И Вы, Рэнди, и я знаем, что история криптографии усеяна обломками дилетантских криптосистем, которые в два счета вскрыли умные дешифровщики. Вы, вероятно, подозреваете, что мне это неизвестно — что я просто очередной дилетант. Очень умно выманить меня из норы, чтобы Вы, Кантрелл и его единомышленники откусили мне голову. Вы испытываете меня — пытаетесь определить мой уровень.

> Отлично, через несколько дней я пошлю Вам еще письмо. Мне бы в любом случае хотелось, чтобы Тайные Обожатели попытались взломать мою систему.

Узкая малайская лодка — современный аналог прао — в Южно-Китайском море. Америка Шафто стоит, оседлав банку, головой точно к солнцу, несмотря на качку, как будто внутри у нее гироскоп. Она в утепляющей жилетке от гидрокостюма, на загорелых плечах с парой черных татуировок блестят капли воды. Из чехла за спиной торчит большой нож. Лезвие обычное водолазное, но рукоять как у традиционного малайского криса. Турист может купить крис в Международном аэропорту Ниной Акино, но этот не так богато украшен, а сделан получше туристического и основательно затерт. На шее у Ами золотая цепочка с корявой черной жемчужиной. Девушка только что вынырнула из воды, держа в зубах ювелирную отвертку, и сейчас дышит ртом. Видны неровные, очень белые зубы без единой пломбы. Сейчас она в своей стихии, полностью захвачена делом, не думает, как на нее смотрят. В такие минуты Рэнди кажется, что он понимает Ами: почему она не стала учиться в колледже, уехала от любящей семьи в Чикаго и занимается водолазным делом вместе с непутевым отцом, который ушел от них, когда Америке было девять.

Тут Ами поворачивается к приближающемуся катеру и замечает Рэнди. Она закатывает глаза, лицо вновь становится маской. Ами что-то говорит сидящим в прао филиппинцам, двое вскакивают и, как канатоходцы, перебегают по выносным балкам на поплавок-балансир. Выставив руки, как отпорные кранцы, они смягчают столкновение лодки с катером, который Дуг Шафто бодро окрестил «Память Меконга».

Еще один филиппинец упирается босой ступней в портативный электрогенератор «Хонда» и дергает вытяжной трос, жилы на руке напрягаются и выступают, как такие же вытяжные тросы. Генератор мгновенно начинает еле слышно урчать. Хороший генератор — одно из серьезных усовершенствований, которые компания Дуга Шафто провела по контракту с «Эпифитом» и «ФилиТел». Сейчас его с успехом используют, чтоб надурить Дантиста.

— Она в ста сорока метрах под буйком. — Дуг Шафто указывает на галлонную пластиковую бутылку из-под молока, качающуюся на волнах. — Удачно затонула.

— Удачно? — Рэнди выбирается из катера на поплавок, притапливая его своим весом, так что теплая вода доходит до колен. Раскинув руки, как канатоходец, он по жердочке добирается до лодки.

— Для нас удачно, — поправляется Дуг Шафто. — Мы на краю отмели. Рядом — Палаванский желоб. — Он идет за Рэнди, но не раскачивается и не балансирует руками. — Если бы она затонула там, до нее было бы трудно добраться, к тому же ее раздавило бы давлением. Но на двухстах метрах ее не смяло. — Он прыгает на палубу и руками показывает, как могло бы смять субмарину.

— Нам-то что? — спрашивает Рэнди. — Золото и серебро не сминаются.

— Если корпус цел, много проще доставать что-нибудь изнутри, — говорит Дуг Шафто.

Ами исчезает под навесом. Рэнди и Дуг идут за девушкой в тень. Она сидит по-турецки на текстолитовом приборном ящике, облепленном багажными наклейками. Ее лицо спрятано в черную резиновую пирамидку, все основание которой составляет удароустойчивая электронно-лучевая трубка. «Как дела с кабелем?» — бормочет Ами. Несколько месяцев назад она окончательно бросила притворяться, что питает хоть какой-нибудь интерес к нудной прокладке кабеля. Притворство — вещь такая: его, как домики из папье-маше, нужно постоянно укреплять, иначе оно рассыплется. Другой пример: некоторое время назад Рэнди бросил притворство и перестал скрывать, что заворожен Ами Шафто. Это не совсем то же, что влюблен, но общего много. Его всегда странно, болезненно завораживали женщины, которые курят и много пьют. Ами не пьет и не курит, зато целыми днями торчит на солнце, не думая о раке кожи, что помещает ее в ту же категорию людей, слишком занятых жизнью, чтобы беспокоиться о ее продолжительности.

В любом случае ему отчаянно хочется знать, о чем Ами мечтает. Некоторое время он думал, что поиски сокровищ в Южно-Китайском море и есть ее идеал. Занятие это ей явно по душе, однако Рэнди не уверен, что она полностью удовлетворена своим делом.

— Снова поправляла дифферент горизонтальных рулей, — объясняет Ами. — По-моему, эти толкатели сконструированы удачно. — Она вынимает голову из резинового колпака и быстро смотрит на Рэнди, словно он отвечает за всех инженеров сразу — Надеюсь, сейчас погрузится, а не будет крутиться волчком.

— Готова? — спрашивает отец.

— Тебя жду, — отвечает она, ловко перебрасывая мяч на его половину площадки.

Дуг, пригнувшись, входит под низкий навес. Рэнди идет следом. Ему хочется самому посмотреть на дистанционно управляемый подводный аппарат.

Он лежит на воде рядом с основным корпусом лодки: короткая желтая торпеда со стеклянным куполом вместо носа. Филиппинец, перегнувшись через планширь, двумя руками удерживает аппарат. Спереди и на хвосте установлены по два небольших крыла, каждое несет миниатюрный винт на обтекателе. Похоже на дирижабль с выносными гондолами двигателей.

Заметив интерес Рэнди, Дуг Шафто садится рядом на корточки и начинает объяснять назначение различных деталей.

— У него нулевая плавучесть, поэтому мы держим его в пенопластовой люльке, которую сейчас уберем. — Он рывком вытягивает веревки, и от аппарата отваливаются литые пенопластовые сегменты. Аппарат идет вниз, едва не утянув за собой филиппинца. Тот отпускает руки, но не убирает их, а держит наготове, чтобы волны не били аппарат о корпус катамарана.

— Ты видишь, что у него нет кабель-троса, — продолжает Дуг. — Обычно таким аппаратам нужен кабель-трос. Он нужен по трем причинам.

Рэнди улыбается. Сейчас Дуг Шафто перечислит все три причины. Раньше Рэнди практически не общался с военными, а сейчас видит, что легко может с ними ладить. Самое замечательное в вояках — их потребность непрерывно учить окружающих. Рэнди ничего не надо знать про подводный аппарат, но Дуг Шафто все равно прочтет ему курс молодого бойца. Наверное, на войне и впрямь полезно делиться практическим знанием.

— Во-первых, — говорит Дуглас Макартур Шафто, — чтобы снабжать аппарат энергией. Однако у нашего свой источник энергии — метаново-кислородный аксиально-поршневой мотор. Торпедные технологии и часть наших мирных дивидендов . — (Что еще нравится Рэнди в военных, так это умение шутить с каменной миной.) — Энергии хватает на все двигатели. Во-вторых: для связи и управления. Наш аппарат связывается с пультом оператора, за которым сидит Ами, при помощи лазера. В-третьих: для аварийного извлечения при полном отказе системы. Наш аппарат такой умный, что при аварии должен надуть пузырь и всплыть а потом включить стробоскоп, чтобы мы его отыскали.

— Фантастика, — говорит Рэнди. — Разве такая штука не стоит безумных денег?

— Да, безумных , — признает Дуглас Макартур Шафто, — но хозяин компании, которая их выпускает, мой старый кореш, еще по Морской академии. Он одалживает мне аппарат, когда очень надо.

— Твой друг знает, зачем тебе очень надо на этот раз? — спрашивает Рэнди.

— Конкретно не знает, — с легкой обидой отвечает Дуг Шафто, — но, полагаю, он не дурак.

— Очистить! — нетерпеливо кричит Ами Шафто.

Ее отец поочередно оглядывает каждый из четырех винтов. «Чисто!» — отвечает он. Через мгновение что-то начинает гудеть в аппарате, из хвостового отверстия идут пузыри, потом винты приходят в движение. Они поворачиваются на коротких крыльях и теперь обращены прямо вниз. Над водой взметаются фонтанчики, аппарат быстро погружается. Фонтанчики опадают, остаются только бугорки на воде. Сквозь рябь аппарат кажется желтой кляксой. Он разворачивается носом вниз и быстро исчезает из виду.

— У меня всегда сердце екает, когда такая дорогая штуковина уходит невесть куда, — задумчиво говорит Дуг Шафто.

Вода вокруг начинает лучиться жутким противоестественным светом, как радиация в дешевом ужастике.

— С ума сойти! Лазер? — спрашивает Рэнди.

— Установленный в основании корпуса, — говорит Дуг. — Легко пробивает даже бурную воду.

— В каком диапазоне он может передавать?

— Сейчас Ами видит у себя на экране вполне приличное монохромное видео, если ты об этом. Все цифровое. Все пакетное. Если какие-нибудь данные не проходят, картинка рябит, но совсем не пропадает.

— Классно, — говорит Рэнди.

— Да, классно, — соглашается Дуг Шафто. — Пойдем посмотрим телевизор.

Они, пригнувшись, заходят под навес. Дуг включает маленький переносной «Сони» (ударостойкая водонепроницаемая модель в желтом пластмассовом корпусе) и вставляет кабель в свободный разъем на приборе. Щелчок: теперь они видят то же, что видит Ами. В отличие от Ами у них нет темного колпака; солнце бликует на экране и видна лишь прямая белая линия, которая начинается в темном центре картинки и тянется к краю. Она движется.

— Иду по буйрепу, — объясняет Ами. — Довольно нудно.

Часы с калькулятором у Рэнди на руке пикают два раза. Он проверяет время: три часа дня.

— Рэнди? — спрашивает Ами бархатным голоском.

— Да?

— Ты мог бы на этой штуке извлечь мне квадратный корень из трех тысяч восьмисот двадцати трех?

— Зачем тебе?

— Надо.

Рэнди поднимает запястье, чтобы видеть дисплей часов, вынимает из кармана карандаш и начинает ластиком нажимать кнопочки. Он слышит металлический звон, но не обращает внимания.

Что-то холодное и гладкое скользит вдоль запястья.

— Не шевелись. — Ами закусывает губу и тянет. Часы сваливаются и оказываются у нее в левой руке. Виниловый ремешок аккуратно разрезан. В правой у Ами крис, край лезвия еще украшают несколько волосков Рэнди. — Хм. Шестьдесят одна целая запятая три ноль четыре. Я думала, больше. — Она бросает часы через плечо, и они исчезают в Южно-Китайском море.

— Ами, теряешь реп! — сердито говорит ее отец. Он смотрит только на экран.

Ами заталкивает крис в ножны, ласково улыбается Рэнди и снова припадает лицом к прибору. Рэнди лишен дара речи.

Вопрос, лесбиянка ли она, быстро выходит из области чисто научного интереса. Рэнди мысленно перебирает знакомых лесбиянок. Как правило, это скромно подстриженные горожанки, работающие с девяти до пяти. Другими словами, точно такие же, как все, кого Рэнди знает. Ами слишком яркая и необычная, слишком похожа на лесбиянку из фантазий сексуально озабоченного кинорежиссера. Наверное, надежда все-таки есть.

— Если будешь так смотреть на мою дочь, — замечает Дуг Шафто, — тебе стоит заняться бальными танцами.

— Он на меня смотрит? Я не вижу, когда у меня физиономия в этой штуке, — бормочет Ами.

— Рэнди любил свои часы. Теперь ему не на что направить свои чувства, — объясняет Дуг. — Так что держитесь!

Рэнди чувствует, когда его подкалывают.

— Чего тебе так не понравилось в моих часах? Будильник?

— Они вообще были противные, — говорит Ами, — но будильник доводил меня до психоза.

— Сказала бы. Я все-таки технарь, сумею будильник отключить.

— Так чего же не отключил?

— Не хотел терять счет времени.

— А что? Пирог в духовке оставил?

— Люди, которые отвечают у Дантиста за должную заботливость, оторвут мне голову.

Дуг с интересом приподнимает голову.

— Ты уже упоминал эти слова. Что такое должная заботливость?

— Ну представь. У Альфреда есть деньги, которые он хочет инвестировать.

— Какой Альфред?

— Гипотетический персонаж, чье имя начинается с «А».

— Не понимаю.

— В криптографии, когда объясняешь криптографический протокол, используешь гипотетических людей. Алиса, Боб, Вик, Грег, Дейв, Ева и так далее.

— О'кей.

— Альфред инвестирует деньги в компанию, которой руководит Берни. Когда я говорю «руководит», это значит, что Берни отвечает в компании за все. В данном случае он, наверное, председатель совета директоров. Альфред, Алиса, Агата, Алекс и другие инвесторы выбрали его, чтобы он заботился о компании. Он нанимает управляющих, скажем, Вэла, президента. Вэл нанимает Гранта руководить одним из подразделений компании. Грант нанимает Дона, инженера, и так далее, и так далее. Так что, выражаясь по-военному, есть порядок подчиненности сверху и до ребят в окопах вроде Дона.

— И Берни на самом верху, — говорит Дуг.

— Да. Поэтому он, как генерал, отвечает за все, что происходит внизу. Альфред доверил свои деньги ему лично. Закон обязывает Берни проявлять должную заботливость, чтобы деньги тратились ответственно. Если Берни не проявит должную заботливость, его можно привлечь к суду.

— Ага.

— Да. Это сильно занимает Берни. В любой момент могут появиться адвокаты Альфреда и потребовать доказательств, что он проявлял должную заботливость. Берни должен крутиться как уж на сковородке, чтобы не подставиться.

— В данном случае Берни — это Дантист?

— Ага. Альфред, Алиса и остальные — его инвесторы, половина ортодонтов в округе Ориндж.

— А ты — инженер Дон?

— Нет, это ты инженер Дон. Я — руководящий сотрудник корпорации «Эпифит», то есть Вэл или Грант.

Вмешивается Ами:

— Но с чего Дантисту за тобой следить? Ты на него не работаешь.

— Увы, работаю. Со вчерашнего дня.

Отец и дочь разом навостряют уши.

— Дантист теперь владеет десятью процентами «Эпифита».

— Как это случилось? Последний раз, когда меня ставили в известность, — укоризненно говорит Дуг, — этот козел подавал на вас в суд.

— Подавал в суд, — говорит Рэнди, — потому что хотел войти в компанию. Мы не собирались в ближайшее время выставлять акции на торги, так что заполучить он их мог, только шантажируя нас судом.

— Ты же говорил, что иск дутый! — кричит Ами. Из всех троих лишь она не боится показать возмущение.

— Да. Но мы бы разорились, пока это доказали. С другой стороны, как только мы предложили Дантисту купить часть акций, он отозвал иск. Его деньги нам весьма кстати.

— Зато теперь за тобой наблюдают его люди.

— Да. Сейчас они на кабелеукладчике — утром подошли туда на тендере.

— И чем ты, по их мнению, занимаешься?

— Я сказал, что гидролокатор обнаружил свежие оползневые наплывы недалеко от будущей трассы кабеля и надо их осмотреть.

— Обычное дело.

— Проверяльщиков обмануть легко. Главное, проявить к ним должную заботу.

— Мы на месте. — Ами тянет джойстик, для большей выразительности выгибаясь вбок.

Дуг и Рэнди смотрят на экран. Там все черно. Циферки внизу показывают, что носовой крен пять градусов, бортовой — восемь, то есть аппарат практически горизонтален. Угол поворота стремительно меняется: аппарат крутится, как кошка, которая ловит свой хвост.

— Должна появиться в поле зрения примерно на пятидесяти градусах, — говорит Ами.

Угол поворота начинает меняться медленнее, проходит сто градусов, девяносто, восемьдесят. Примерно на семидесяти что-то выезжает на экран. Кажется, что из морского дна торчит пятнистая, изъеденная сахарная голова. Ами уговаривает пульт, и вращение становится совсем медленным. Сахарная голова вползает на середину экрана и замирает. «Фиксирую гироскопы, — говорит Ами. — Вперед!» Сахарная голова начинает расти. Аппарат движется на нее, встроенные гироскопы автоматически стабилизируют курс.

— Обойди ее с правого борта, — говорит Дуг Шафто. — Хочу посмотреть с другого угла. — Он что-то делает с видеомагнитофоном, который должен все это записывать.

Ами возвращает джойстик в нейтральное положение, потом совершает несколько движений, в результате которых лодка исчезает с экрана. Видно только коралловые выросты под камерами аппарата. Ами поворачивает его влево, и снова возникает тот же обтекаемый силуэт. Однако отсюда видно, что он торчит из дна под углом сорок пять градусов.

— Похоже на нос самолета. Бомбардировщика, — говорит Рэнди. — Как у В-29.

Дуг мотает головой.

— У бомбардировщиков круглое сечение, поскольку они под давлением. У этой штуки сечение более эллиптическое.

— Я не вижу поручней, орудий и прочей…

— Ерунды , которой утыкана классическая немецкая подлодка. Это более современная обтекаемая форма, — говорит Дуг. Он что-то кричит по-тагальски команде на «Глории-IV».

— С виду довольно корявая, — замечает Рэнди.

— Понаросло всякой дряни, — соглашается Дуг. — Но форма узнается. Не сплющило.

На прао перебегает матрос со старым атласом из уникальной библиотеки «Глории-IV». Это иллюстрированная история немецких подводных лодок. Дуг пролистывает три четверти книги и останавливается на фотографии, которая выглядит до боли знакомой.

— Господи, прямо Желтая Субмарина у «Битлз», — говорит Рэнди. Ами вынимает голову из колпака и отодвигает Рэнди, чтобы взглянуть.

— Только она не желтая, — говорит Дуглас. — Это было новое поколение. Если бы Гитлер построил их несколько десятков, он мог бы выиграть войну. — Перелистывает еще несколько страниц. На них лодки с похожими обводами.

На поперечном разрезе показан тонкостенный эллиптический внешний корпус, в который заключен толстый, идеально круглый внутренний.

— Круглый корпус — прочный. Всегда был заполнен воздухом под давлением в одну атмосферу, для команды. Снаружи легкий — гладкий и обтекаемый, с емкостями для топлива и перекиси водорода…

— Лодка несла свой собственный окислитель? Как ракета?

— Конечно. Для движения под водой. Все свободное пространство в этом корпусе заполнялось водой, чтобы его не раздавило давлением.

Дуг подносит книгу к телевизору и поворачивает, сравнивая очертания подводной лодки с силуэтом на экране. Он неровный, покрытый кораллами и водорослями, но сходство несомненно.

— Интересно, почему она не лежит просто на дне? — спрашивает Рэнди.

Дуг хватает начатую пластиковую бутылку с водой и швыряет за борт. Бутылка всплывает дном кверху.

— Почему она не лежит ровно, Рэнди?

— Потому что с одной стороны остался воздушный пузырь, — мямлит Рэнди.

— У лодки была повреждена корма. Нос задрался. Морская вода хлынула в пробоину на корме и вытеснила весь воздух в носовую часть. Глубина сто пятьдесят четыре метра. Давление пятнадцать атмосфер. Что тебе говорит закон Бойля?

— Что объем воздуха должен сократиться в пятнадцать раз.

— В точку. Внезапно четырнадцать пятнадцатых лодки наполняются водой, оставшаяся пятнадцатая часть — пузырь сжатого воздуха, способного некоторое время поддерживать жизнь. Большая часть команды погибла. Лодка быстро тонет, ударяется о дно, переламывается, нос остается торчать вверх. Если в пузыре оставались люди, то они умерли долгой мучительной смертью. Упокой, Господи, их души.

В других обстоятельствах последняя фраза покоробила бы Рэнди, однако сейчас кажется единственно уместной. Что ни говори о верующих, у них всегда найдутся слова для такой минуты. Какие варианты у атеиста? Да, организмы, обитавшие в лодке, вероятно, утрачивали мыслительные функции в течение продолжительного периода времени и потом превратились в куски тухлого мяса.

— Приближаюсь к боевой рубке, — объявляет Ами.

Согласно атласу, у лодки не должно быть традиционной высокой надстройки, только обтекаемая выпуклость. Ами подводит аппарат к самой лодке и поворачивает его. По экрану ползет корпус — коралловая гора, в которой невозможно узнать творение человеческих рук, — пока не показывается что-то черное. Это идеально круглая дыра. Из нее выплывает угорь, сердито скалится на камеру, зубы и глотка на мгновение заполняют экран. Потом угорь уплывает, и становится видна крышка люка, висящая на петлях рядом с дырой.

— Кто-то открыл люк, — говорит Ами.

— Господи, — выдыхает Дуглас Макартур Шафто. — Господи. — Он откидывается от телевизора, как будто не в силах больше смотреть. Потом вылезает из-под навеса и встает, глядя Южно-Китайское море. — Кто-то выбрался из этой подлодки.

Ами по-прежнему зачарована и полностью слилась с джойстиками, как тринадцатилетний мальчишка у игровой приставки. Рэнди трет непривычно голое место на запястье и смотрит на экран, но не видит ничего, кроме идеально круглой дыры.

Примерно через минуту он выходит к Дугу. Тот ритуально закуривает сигару.

— В такую минуту положено перекурить, — бормочет Дуг. — Будешь?

— Конечно. Спасибо. — Рэнди вынимает складной ножик со множеством лезвий и срезает кончик у толстой кубинской сигары. — Почему ты сказал, что в такую минуту надо перекурить?

— Чтобы отложилось в памяти. — Дуг отрывает взгляд от горизонта и пытливо смотрит на Рэнди, словно умоляя понять. — Это одна из главных минут в твоей жизни. Отныне все станет другим. Может быть, мы разбогатеем. Может быть, нас убьют. Может быть, нам предстоит приключение и мы что-нибудь узнаем. Так или иначе, мы изменимся. Мы стоим у гераклитова огня, и его жар обдает нам лица. — Он, как волшебник, извлекает из кулака зажженную спичку. Рэнди прикуривает сигару, глядя в огонь.

— За все это, — говорит он.

— И за тех, кто оттуда выбрался, — отвечает Дуг.

## САНТА-МОНИКА

Армия Соединенных Штатов Америки (считает Уотерхауз) — это, во-первых, несметное количество писарей и делопроизводителей, во-вторых, мощнейший механизм по переброске большого тоннажа из одной части мира в другую, и в самую последнюю очередь — боевая организация. Предыдущие две недели его как раз перебрасывали. Сперва шикарным лайнером, таким быстроходным, что ему якобы не страшны немецкие подводные лодки. (Проверить нельзя: как известно Уотерхаузу и еще нескольким людям, Дениц объявил поражение в Битве за Атлантику и смахнул подводные лодки с карты до тех пор, пока не построит новые, на ракетном топливе. Им вообще не надо будет всплывать.) Так Уотерхауз оказался в Нью-Йорке. Дальше поездами добрался до Среднего Запада; здесь повел неделю с родными и в десятитысячный раз заверил их, что в силу своих специфических знаний никогда не примет участия в настоящих боевых действиях.

Снова поезда до Лос-Анджелеса и ожидание серии явно смертельных перелетов через полпланеты до Брисбена. Он один из примерно полумиллиона парней и девушек в форме, отпускников, слоняющихся по городу в поисках досуга.

Говорят, что Лос-Анджелес — мировая столица развлечений и с досугом проблем не будет. И впрямь, пройдя квартал, натыкаешься на пяток проституток и минуешь такое же количество пивных, киношек и бильярдных. За четыре дня Уотерхауз успевает перепробовать все и с огорчением обнаруживает, что его ничто больше не занимает. Даже шлюхи!

Может быть, поэтому он бредет вдоль обрыва к северу от пристани Санта-Моника. Внизу — пустынный пляж, единственное место в Лос-Анджелесе, с которого никто не получает гонораров и комиссионных. Берег манит, но не зазывает. Растения, стоящие дозором над Тихим океаном, как будто с другой планеты. Нет, ни на какой мыслимой планете таких быть не может. Они слишком геометрически правильны. Это схематические диаграммы растений, составленные сверхсовременным дизайнером, который силен в геометрии, но никогда не был в лесу, не видел настоящих цветов и деревьев. Они и растут не из природного органического субстрата, а торчат из стерильной охристой пыли, которая здесь считается почвой. И это только начало — дальше будет еще диковиннее. От Бобби Шафто Уотерхауз слышал, что по ту сторону Тихого океана все невероятно чужое.

Солнце клонится к закату, порт слева сверкает огнями, как разноцветная галактика; яркие костюмы балаганных зазывал видны за милю, словно сигнальные ракеты. Однако Уотерхауз не спешит слиться с бездумной толпой матросов, солдат, морских пехотинцев, различимых только по цвету формы.

Последний раз, когда он был в Калифорнии, до Перл-Харбора, он ничем не отличался от этих ребят — только чуток толковее, на «ты» с математикой и музыкой. Теперь он знает войну, как им никогда не узнать. Он носит ту же форму, но это маскировка. С его точки зрения война, как ее понимают эти ребята, — выдумка почище голливудской картины.

Говорят, что Макартур и Паттон — решительные военачальники; мир замирает в ожидании их очередного прорыва. Уотерхаузу известно, что Паттон и Макартур в первую очередь вдумчивые потребители «Ультра-Меджик». Они узнают из расшифровок, где враг сосредоточил основные силы, потом обходят его с фланга и ударяют в слабое место. И ничего больше.

Все говорят, что Монтгомери хитер и упорен. Уотерхауз презирает Монти; Монти идиот, не читает сводок «Ультра», чем губит своих людей и отдаляет победу.

Говорят, что Ямамото погиб по счастливому стечению обстоятельств. Якобы какие-то П-38 дуриком засекли и сбили безымянные японские самолеты. Уотерхауз знает, что смертный приговор Ямамото выполз из печатающего устройства производства «Электрикал Тилл корпорейшн» на гавайской криптоаналитической фабрике и адмирал пал жертвой запланированного политического убийства.

Даже его представления о географии изменились. Дома они с бабушкой и дедом крутили глобус, прослеживая его будущий маршрут по Тихому океану от одного забытого богом вулкана к другому затерянному атоллу. Уотерхауз знает, что до войны у всех этих островков было лишь одно экономическое назначение: обрабатывать информацию. Точки и тире, путешествуя по глубоководному кабелю, затихают через несколько тысяч миль, как рябь на воде. Европейские государства колонизировали островки примерно тогда же, когда начали прокладывать глубоководные кабели, и построили на них станции, чтобы эти точки и тире принимать, усиливать и отправлять к следующему архипелагу.

Часть кабелей уходит на глубину недалеко от этого самого места. Скоро Уотерхауз отправится маршрутом точек и тире за горизонт, на край света.

Он находит пологий спуск и, вручив себя силе тяготения, спускается к морю. Под мглистым небом вода тиха и бесцветна, горизонт едва различим.

Тонкий сухой песок зыбится под ногами, образуя круглые, доходящие до щиколоток волны. Приходится снять ботинки. Песок набился в носки; Уотерхауз снимает их тоже и засовывает в карман. Он идет к воде, неся в каждой руке по ботинку. Другие гуляющие связали ботинки шнурками и повесили на брючный ремень, чтобы не занимать руки. Однако Уотерхауза коробит такая асимметрия, поэтому он несет ботинки, словно намерен пойти на руках, головой в воде.

Низкое солнце косо озаряет рябь на песке, гребень каждой дюнки рассекает вдоль острый, как нож, терминатор. Гребни флиртуют и спариваются. Уотерхауз подозревает, что их узор несет в себе глубокий и тайный смысл, но усталый мозг бастует разгадывать загадки. Отдельные участки истоптаны чайками.

В приливной полосе песок гладко вылизан волнами. Вдоль воды вьются детские следы, расходясь, как цветы гардении от тонкого стебля. Песок кажется геометрической плоскостью, затем накатывает волна, и мелкие неровности проступают в завихрении струй, бегущих назад в море. Те, в свою очередь, меняют рисунок песка. Океан — машина Тьюринга, песок — лента; вода читает знаки на песке, иногда стирает их, иногда пишет новые завихрения, которые сами возникли как отклик на эти знаки. Бредя в прибойной полосе, Уотерхауз оставляет в мокром песке кратеры, и волны их читают. Со временем океан сотрет следы, но в процессе изменится его состояние, узор волн. Эти возмущения достигнут другой стороны Тихого океана; с помощью некоего сверхсекретного устройства из бамбука и лепестков хризантем японские наблюдатели узнают, что Уотерхауз здесь шел. В свою очередь, вода, плещущая у его ног, несет сведения о конструкции винтов и численном составе японского флота, просто ему не хватает ума прочесть. Хаос волн, наполненный зашифрованной информацией, глумится над разумом.

Война на суше для Уотерхауза окончена. Теперь он ушел, ушел в море. С самого приезда в Лос-Анджелес это первый случай на него, на море то бишь, взглянуть. Какое-то оно чересчур огромное. Прежде, в Перл-Харборе, оно было ничем, пустотой; теперь представляется активным участником и вектором информации.

Вести на нем войну — это же можно рехнуться. Каково это, быть Генералом? Годами жить среди вулканов и диковинных растений, забыть дубы, пшеничные поля, снег и футбол? Сражаться в джунглях с кровожадными японцами, выжигать их из пещер, теснить с утесов в море? Быть восточным деспотом — властелином над миллионами квадратных миль, сотнями миллионов людей? Единственная твоя связь с реальными миром — тонкая медная жилка, протянутая по океанскому дну, слабое блеянье точек и тире в ночи? Что при этом происходит в твоей душе?

## АВАНПОСТ

Когда австралиец из «томми» распылил их сержанта на молекулы, Гото Денго и его товарищи остались без карты, а без карты в джунглях Новой Гвинеи очень, очень плохо.

В другом месте можно было идти вниз до самого океана и дальше вдоль берега, пока не наткнешься на своих. Однако здесь берегом идти еще труднее, чем джунглями, поскольку все побережье — цепочка малярийных болот, кишащих охотниками за головами.

Они находят японский аванпост просто по звукам взрывов. В отличие от Гото Денго у пятой воздушной армии США с картами все в порядке.

Непрестанный грохот бомбежки в каком-то смысле даже успокаивает. После встречи с австралийцами у Гото Денго закрались опасения, которые он не решается высказать вслух: как бы, дойдя до места, не застать там врагов. Тот, кто смеет такое помыслить, недостоин быть воином императора.

Так или иначе, рев бомбардировщиков, гул взрывов и вспышки на горизонте ясно показывают, где японцы. Один из товарищей Гото Денго — деревенский парнишка с Кюсю. Энтузиазм заменяет ему еду, воду, сон, лекарства. Всю дорогу через джунгли парнишка ободряет товарищей, вслух мечтая о том, как они услышат зенитки и увидят горящие американские самолеты.

Этот день так и не наступает. Однако они приближаются к аванпосту. Его можно найти с закрытыми глазами по дизентерийному и трупному смраду. Как раз когда вонь становится невыносимой, парнишка с Кюсю вдруг странно хрюкает. Гото Денго оборачивается и видит у него во лбу аккуратную овальную дырочку. Парнишка в корчах падает на землю.

— Мы — японцы! — кричит Гото Денго.


Бомбы норовят все время падать и взрываться, поэтому требуется рыть бункеры и одиночные окопы. К несчастью, поверхность земли совпадает с зеркалом грунтовых вод. Следы заполняются ржавой жижей раньше, чем успеваешь вытащить ногу из хлюпающей грязи. Воронки от бомб — аккуратные круглые озерца. Нет ни транспорта, ни вьючной скотины, ни домашней живности, ни строений. Куски обгорелого алюминия, возможно, были когда-то самолетами. Есть несколько тяжелых орудий, но дула покорежены взрывами, металл изъеден мелкими оспинами. Пальмы — пни, из которых торчат несколько щепок, направленных от последнего взрыва. Там и сям на красной глинистой равнине кормятся чайки. У Гото Денго есть подозрение, что именно они там клюют; догадка подтверждается, когда он разрезает ногу осколком человеческой челюсти. Здесь разорвалось столько зарядов, что каждая молекула воды, земли, воздуха пропахла тринитротолуолом. Запах напоминает Гото Денго о доме; этим же веществом хорошо убирать породу, которая преграждает тебе путь к рудной жиле.

Капрал ведет Гото Денго и его единственного уцелевшего товарища от периметра к палатке, поставленной в грязи; растяжки привязаны не к колышкам, а к разбитым пням или обломкам артиллерийских орудий. Пол замощен крышками от деревянных ящиков. На пустом ящике от боеприпасов сидит по-турецки полуголый мужчина лет, может быть, пятидесяти. Веки настолько распухли и отяжелели, что нельзя сказать, спит он или бодрствует. Дыхание вырывается спорадически, при вдохе кожа втягивается между ребрами, и кажется, что скелет хочет вырваться из обреченного тела. Человек давно не брился, но то, что выросло, бородой не назовешь. Он что-то бубнит писарю, который сидит, поджав ноги, на крышке от ящика с надписью «МАНИЛА».

Гото Денго вместе с товарищем стоит поодаль, перебарывая разочарование. Он-то думал, что к этому времени будет лежать на госпитальной койке и пить соевый суп. Однако эти люди в еще более жалком состоянии, чем он сам, — как бы еще им не пришлось помогать.

И все же хорошо быть под тентом в присутствии старшего, который за все отвечает.

Входит другой писарь с расшифровками радиограмм — значит, где-то рядом есть рация, связисты с кодовыми книгами. Они не полностью отрезаны.

— Что ты умеешь? — спрашивает офицер, когда Гото Денго позволено наконец представиться.

— Я — инженер, — говорит Гото Денго.

— Умеешь строить мосты? Летные полосы?

Офицер слегка размечтался: возвести мост или проложить летную полосу для них такая же фантастика, как построить межгалактический звездолет. Все зубы у него выпали, он шамкает и дважды за предложение замолкает, чтобы перевести дыхание.

— Я построю их, если командиру будет угодно, хотя другие умеют это лучше меня. Моя специальность — подземные работы.

— Бункеры?

Оса жалит Гото Денго в загривок, он с шумом тянет сквозь зубы воздух.

— Я построю бункер, если командир пожелает. Моя специальность — туннели в земле или в скальной породе, особенно в скальной породе.

Офицер несколько мгновений пристально смотрит на Гото Денго, потом переводит взгляд на писаря. Тот отвешивает легкий поклон.

— Твои умения здесь бесполезны, — говорит офицер таким тоном, будто это относится практически ко всем.

— Господин! Я умею стрелять из «намбу»!

— «Намбу» — плохой пулемет. Хуже, чем американские и австралийские пулеметы. Годится, впрочем, для обороны в джунглях.

— Господин! Я готов защищать наш периметр до последнего вздоха…

— К сожалению, нас не будут атаковать из джунглей. Нас бомбят. Из «намбу» самолет не сбить. Когда они придут, то придут с океана. «Намбу» бессилен против морского десанта.

— Господин! Я шесть месяцев жил в джунглях!

— Да? — Офицер впервые демонстрирует интерес. — Что ты ел?

— Личинок и летучих мышей, господин!

— Иди и налови их мне.

— Слушаюсь, господин!


Он распускает старые канаты на веревки, из веревок плетет сети, сети вешает на деревья. Дальше его жизнь проста: с утра он лазает по деревьям, вынимает летучих мышей из сеток. Потом полдня штыком выковыривает личинок из гнилых пней. Ночь стоит в одиночном окопе, полном вонючей жижи. Когда рядом рвется бомба, ударная волна приводит его в состояние шока, настолько глубокого, что мозг полностью отключается от тела; несколько следующих часов оно действует автономно, без всяких указаний сверху. Лишенный связи с физическим миром, мозг крутится вхолостую, как мотор, который лишился ведущего вала и шпарит на полную с открытым дросселем, не выполняя никакой полезной работы, а лишь напрасно себя изнашивая. Обычно он не выходит из этого состояния, пока к нему кто-нибудь не обратится. Потом снова падают бомбы.


Однажды ночью он замечает, что идет по песку. Странно. Воздух чист и свеж. Невероятно.

С ним идет кто-то еще.

Рядом волочат ноги двое рядовых и капрал, согнутый под тяжестью «намбу». Капрал как-то странно смотрит на Гото Денго.

— Хиросиме, — говорит он.

— Вы что-то сказали?

— Хиросима.

— А до «Хиросима»?

— В.

— В?

— В Хиросиме.

— А до того, как сказали «в Хиросиме»?

— Тетка.

— Вы говорили про свою тетку в Хиросиме?

— Да. Ей тоже.

— Что «тоже»?

— Те же слова.

— Какие?

— Слова, которые я попросил вас заучить. Ей тоже их передать.

— А, — говорит Гото Денго.

— Вы всех запомнили?

— Всех родных, которым надо передать ваше послание?

— Да. Повторите.

Судя по выговору, капрал, как почти все здесь, из Ямагути. Лицо скорее деревенское, чем городское.

— Вашим отцу и матери в деревне под Ямагути.

— Да!

— И вашему брату, который… служит на флоте?

— Да!

— И вашей сестре, которая…

— Учительница в Хиросиме, отлично!

— И вашей тетке, которая тоже в Хиросиме.

— И не забудьте моего дядю в Курэ.

— Ах да. Виноват.

— Отлично. Теперь повторите еще раз все послание, слово в слово.

— Хорошо. — Гото Денго набирает в грудь воздуха. Они спускаются к морю: он и еще человек шесть, безоружных, с вещами, в сопровождении капрала и рядовых. Внизу покачивается на волнах резиновая лодка.

— Почти пришли. Повторите мое послание!

— Дорогие мои родные, — начинает Гото Денго.

— Пока хорошо, — говорит капрал.

— Я все время о вас думаю, — предполагает Гото Денго.

Капрал немного обескуражен.

— Довольно близко. Продолжайте.

Они уже у моря. Гото Денго на мгновение умолкает и смотрит, как другие забираются в лодку. Капрал толкает его в спину. Гото Денго заходит в воду. Никто на него не орет — напротив протягивают руки, тянут. Он переваливается через борт на дно лодки, встает на колени. Команда начинает грести. Гото Денго встречается глазами с капралом.

— Это последняя весточка, которую вы от меня получите, поскольку я давно упокоился в священной земле Ясукуни.[2]

— Нет! Нет! Совсем не так! — орет капрал.

— Знаю, вы будете навещать меня и вспоминать с любовью как я вспоминаю вас.

Капрал забегает в воду, пытаясь догнать лодку, рядовые ловят его за руки и тащат назад. Капрал кричит:

— Скоро мы нанесем американцам сокрушительное поражение и с победой вернемся в Хиросиму! — Он шпарит наизусть как школьник — урок.

— Знайте, что я храбро пал в великом бою и ни на миг не поступился долгом! — кричит Гото Денго.

— Пришлите мне крепкую нитку, чтоб починить ботинки! — вопит капрал.

— Армия прекрасно о нас заботилась, мы провели последние месяцы в таком довольстве и чистоте, словно и не покидали Родину! — кричит Гото Денго, зная, что за шумом прибоя его уже почти не слышно. — Мы приняли смерть в расцвете юности, как цветы сакуры из императорского рескрипта, который носили у сердца! Не жаль отдать жизнь за мир и процветание, которые мы принесли народам Новой Гвинеи!

— Нет, все неправильно! — ревет капрал, но товарищи уже тащат его от берега, в джунгли, где голос тонет в какофонии уханья, скрежета, щебета и пронзительных криков.

Гото Денго оборачивается. Пахнет дизтопливом и стоячей водой. Что-то длинное, черное, похожее на субмарину, заслоняет звезды.

— Твое послание гораздо лучше, — говорит молодой парень с ящиком инструментов — авиамеханик, полгода не видевший ни одного японского самолета.

— Да, — вставляет другой, судя по виду, тоже механик. — Оно очень поддержит его родных.

— Спасибо, — говорит Гото Денго. — К сожалению, я понятия не имею, как зовут того мальца.

— Тогда езжай в Ямагути, — советует первый механик, — и выбери первую попавшуюся немолодую пару.

## МЕТЕОР

— Трахаешься ты точно не как примерная школьница. — В голосе Шафто сквозит священный ужас.

В углу горит дровяная печка, хотя сейчас только сентябрь. Шафто в Швеции уже шесть месяцев.

Джульета худощава и темноволоса. Она протягивает длинную руку, шарит на ночном столике в поиске сигарет.

— Можешь достать мой утиральник? — Шафто смотрит на аккуратно сложенный казенный носовой платок рядом с сигаретами. У него самого рука короче — не дотянуться.

— Зачем? — Джульета, как все финны, говорит на идеальном английском.

Шафто вздыхает и зарывается лицом в ее черные волосы. Ботнический залив шипит и пенится внизу, как плохо настроенный приемник, ловящий странную информацию.

Джульета всегда задает сложные вопросы.

— Просто не хочу оставлять бардак, когда выдвинусь отсюда, мэм, — говорит он.

Возле уха щелкает зажигалка — раз, другой, третий. Джульета затягивается, ее грудь вздымается, приподнимая Шафто.

— Не торопись, — мурлычет она голосом, вязким от концентрированной смолы. — Куда ты собрался — искупаться? Вторгнуться в Россию?

Где-то по другую сторону залива — Финляндия. Там русские и немцы.

— Слушай, как только ты сказала «искупаться», он съежился, — говорит Шафто. — Значит, скоро выскользнет. Без вариантов.

— И что тогда? — спрашивает Джульета.

— Мы будем лежать на мокром.

— Ну и что? Это естественно. Люди лежат на мокром, сколько существуют кровати.

— К черту. — Шафто совершает героический рывок к носовому платку. Джульета впивается ногтями в одно из чувствительных мест, обнаруженных при детальной картографической съемке его тела. Шафто извивается, но тщетно — все финны очень сильные. Он выскальзывает. Поздно! Дотягивается до стола, роняя на пол бумажник, скатывается с Джульеты и накидывает платок на согнутый шест — единственный флаг капитуляции, которым Шафто когда-либо взмахнет.

Потом некоторое время просто лежит, слушая прибой и треск дров в печке. Джульета отодвигается от него, сворачивается калачиком, избегая мокрого места (хотя оно естественно), и курит (хотя это и неестественно).

От нее пахнет кофе. Шафто нравится тереться лицом об ее кожу.

— Погода не очень плохая. Дядя Отто вернется до ночи. — Джульета лениво смотрит на карту Скандинавии. Швеция висит как вялый, обрезанный фаллос. Из-под нее мошонкой выпирает Финляндия. Восточная граница — с Россией — давно утратила всякую связь с реальностью. Иллюзорный рубеж яростно исчиркан карандашными пометками, фиксирующими попытки Сталина кастрировать Скандинавию. Пометки скрупулезно делает дядя Джульеты. Как все финны, он опытный лыжник, первоклассный стрелок и неукротимый воин.

И все равно они себя презирают. Наверное, потому (размышляет Шафто), что отдали оборону страны на откуп немцам. Финны — мастера убивать русских по старинке, индивидуально, в розницу. Когда образовался дефицит финнов, пришлось звать немцев, специалистов по оптовому уничтожению русских.

Джульета фыркает над этим примитивным объяснением: финны в миллион раз сложнее, чем доступно восприятию Бобби Шафто. Не будь войны, нашлось бы бесконечное множество причин для постоянной тоски. Нечего и пытаться объяснить их все. Единственный способ донести до Бобби Шафто хоть чуточку финской души — утрахать его до потери сознания раз в две-три недели.

Он слишком долго здесь лежит. Скоро остаток спермы в канале застынет, как эпоксидка. Опасность толкает к действиям Шафто скатывается с кровати и, ежась от холода, бежит по доскам к половику, инстинктивно держась ближе к печке.

Джульета перекатывается на спину и оценивающе смотрит на Шафто.

— Будь мужчиной, — говорит она. — Свари мне кофе.

Шафто хватает чугунный котелок, который при случае мог бы заменить якорь, набрасывает на плечи одеяло и выбегает наружу. На краю набережной останавливается, зная, что о разбитый пирс можно искалечить босые ноги, и ссьгг на берег. Желтая дуга окутана паром и пахнет кофе. Шафто щурится на залив: буксир тянет вдоль берега связанные в плот бревна, видна парочка парусов, но дяди Отто пока нет.

За домиком колонка, куда подведена вода из горного родника. Шафто наполняет котелок, хватает несколько полешек и бежит в дом, маневрируя между штабелями кофейных пачек в фольге и ящиками с патронами для автоматического пистолета «суоми». Ставит котелок на огонь, подбрасывает дровишек.

Ты жжешь слишком много дров, — замечает Джульета. — Дядя не одобрит.

— Еще нарублю, — говорит Шафто. — Единственное, чего в этой поганой стране много, так это дров.

— Если дядя Отто рассердится, будешь рубить дрова целыми днями.

— Значит, спать с его племянницей — на здоровье, а сжечь пару чурок, чтобы сварить ей кофе, — черный грех.

— Черный, — говорит Джульета. — Кофе — черный.

Вся Финляндия (надо слышать, как это говорит дядя Отто) погружена во мрак экзистенциальной тоски и суицидальной депрессии. Обычные противоядия — самобичевание березовыми вениками, черный юмор, недельные запои — исчерпаны. Единственное, что еще может спасти Финляндию, это кофе. Увы, близорукое правительство взвинтило налоги и пошлины выше крыши. Деньги якобы нужны, чтобы убивать русских и обустраивать переселенцев: сотням финнов приходится сниматься с насиженных мест всякий раз, как Сталин в пьяном угаре или Гитлер в припадке психоза атакуют карту красным карандашом. В итоге кофе — дефицит. По словам Отто, Финляндия — страна сомнамбул, жизнь теплится лишь в тех районах, куда кофе доставляют контрабандисты. Вообще-то финнам везение неведомо, тем не менее им посчастливилось жить по другую сторону залива от нейтральной, относительно процветающей страны, знаменитой своим кофе.

Все это объясняет существование небольшой финской колонии в Норрсбруке. Недостает только пары крепких рук, чтобы грузить кофе в лодку и выгружать что там дядя Отто за него выручит. Требуется: один мускулистый дебил, который бы согласился получать мимо кассы любым натуральным продуктом.

Сержант Бобби Шафто, МПФ США, насыпает кофе в мельницу и начинает крутить ручку. В кофейнике постепенно собирается черный налет. Шафто научился готовить кофе по-шведски, Осаждая гущу яйцом.

Рубить дрова, трахать Джульету, молоть кофе, трахать Джульету, ссать с набережной, трахать Джульету, разгружать кеч дяди Отто. Вот и все дела Бобби Шафто за последние полгода. В Швеции он нашел спокойный, зеленовато-серый глаз кровавой мировой бури.

Джульета Кивистик — главная загадка. У них не роман, а череда романов. В начале каждого они не разговаривают, даже не знакомы. Шафто просто бродяга, подрабатывающий у ее дяди. В конце каждого они в постели, трахаются. В промежутке — неделя-три тактических маневров, фальстартов, обоюдоострого флирта.

В остальном все романы совершенно разные, полностью новые отношения между двумя абсолютно другими людьми. Это безумие. Может быть, потому что Джульета психованная, почище Бобби Шафто. Но решительно ничто не мешает Шафто сходить с ума — здесь и сейчас.

Он доводит кофе до кипения, разбивает туда яйцо, наливает Джульете кружку. Это обычная вежливость: их роман только что кончился, а новый еще не начался.

Она сидит на кровати, снова курит и, чисто по-женски, разбирает его бумажник, чего Шафто не делал с тех пор как… ну, с тех пор как десять лет назад, в Окономовоке, изготовил его на уроке труда. Джульета вытащила содержимое и читает, как книжку. Почти все испорчено морской водой. Однако Джульета внимательно изучает фотографию Глории.

— Отдай! — говорит Шафто и вырывает снимок.

Будь у них любовь, Джульета, наверное, устроила бы игру в «ну-ка отними», они бы подурачились и, может быть, трахнулись еще раз. Однако они чужие, и она без звука отдает бумажник.

— У тебя есть девушка? Где? В Мексике?

— В Маниле, — отвечает Шафто. — Если она жива.

Джульета безразлично кивает. Она не ревнует к Глории, не тревожится, что с ней там, под японцами. Что бы ни творилось на Филиппинах, в Финляндии все равно хуже. И вообще, какое ей дело до прошлых романтических увлечений дядиного грузчика, молодого как-его-там.

Шафто натягивает трусы, шерстяные штаны, рубаху и свитер.

— Иду в город, — говорит он. — Скажи Отто, что вернусь разгрузить лодку.

Джульета молчит.

В качестве последней любезности Шафто останавливается у дверей, шарит за штабелем, находит автоматический пистолет«суоми»[3] и проверяет: чист, заряжен, готов к употреблению, как и час назад. Кладет пистолет, оборачивается, последний раз встречается глазами с Джульетой. Потом выходит и закрывает дверь. Слышно шлепанье босых ног и удовлетворенный лязг задвигаемых щеколд.

Он надевает высокие резиновые сапоги и бредет вдоль берега на юг. Сапоги Джульетиного дяди велики ему на пару размеров. Чувствуешь себя мальчишкой, шлепающим по лужам в Висконсине. Вот так и должен жить парень его лет: честно вкалывать на простой работе. Целовать девчонок. Ходить в город за сигаретами может быть, кружкой пива. Какая дикость: летать на тяжело вооруженных самолетах и сотнями убивать из сверхсовременного оружия озверелых иноземных захватчиков.

Каждые несколько сот метров он останавливается взглянуть на стальные бочки и другие отходы военного производства, выброшенные на берег волнами, полузанесенные песком, с загадочными надписями на русском, финском, немецком. Они напоминают ему стальные бочки на Гуадалканале.

Луна поднимет
Прилив, не спящих с песка.
Волны — лопаты.

Во время войны многое выбрасывают за борт — и не только то, что пакуют в бочки и ящики. Часто, например, от человека требуют добровольно отдать жизнь за других. Судьба может назначить тебе эту роль в любую минуту, без предупреждения. Ты идешь в бой, который тщательно спланировали бывалые офицеры морской пехоты, выпускники Аннаполиса. План прост, логичен, безотказен, основан на тонне разведданных. Через десять секунд после первого выстрела вокруг полный дурдом, люди мечутся как угорелые. План, казавшийся идеальным минуту назад, теперь представляется трогательно-наивным, как запись в детском дневнике. Ребята гибнут. Иногда — потому что на них падает бомба, но, на удивление часто, потому что таков приказ.

То же самое с U-691. Затея с тринидадским трампом до определенного момента была, вероятно, гениальным планом (Уотерхауза, подозревает Шафто). Потом все рассыпалось к чертям, и какой-то английский или американский командир приказал, чтобы Шафто и Роота вместе со всей командой U-691 пустили в расход.

Он должен был погибнуть на Гуадалканале вместе с ребятами, но не погиб. Все между этим и U-691 — просто дополнительная жизнь, подарок от фирмы. Он получил шанс побывать дома и увидеть родных, вроде как Христос после Воскресения.

Теперь Бобби Шафто точно мертв. Вот почему он идет по берегу так медленно и с таким братским участием изучает прибрежный хлам — он, Бобби Шафто, тоже труп, выброшенный волнами на берег Швеции.

Он думает об этом, когда замечает Небесное Видение.

Небо здесь — свежеоцинкованное ведро, опрокинутое над миром для защиты от докучного солнца; если кто-то чиркает спичкой за полмили, она вспыхивает, как сверхновая. По этим меркам Небесное Видение — целая сбившаяся с орбиты галактика. Ее почти можно принять за самолет, но нет положенного утробного гула. Эта штука издает пронзительный визг и тащит за собой длинный хвост пламени. Кроме того, для самолета она движется слишком быстро. Видение несется со стороны Ботнического залива и пересекает линию побережья милях в двух от домика дяди Отто, постепенно теряя высоту и замедляясь. По мере того как оно замедляет движение, пламя разгорается и ползет вперед по черному корпусу, похожему на свечной нагар.

Видение исчезает за деревьями. В этих краях все рано или поздно за ними исчезает. Над кронами вздувается огненный шар. Бобби Шафто говорит: тысяча один, тысяча два, тысяча три, тысяча четыре, тысяча пять, тысяча шесть, тысяча семь и замолкает, услышав взрыв. Потом поворачивается и быстрым шагом идет к Норрсбруку.

## ЛАВАНДОВАЯ РОЗА

Рэнди сам хочет погрузиться на дно и осмотреть подлодку. Дуг Шафто не против, только просит составить план погружения и учесть, что глубина сто пятьдесят четыре метра. Рэнди кивает, как будто это само собой разумеется.

То ли дело водить машину — сел и поехал. Некоторые знакомые Рэнди водят самолеты. В свое время он поразился, узнав, что нельзя просто взять самолет (даже маленький) и взлететь. Прежде надо составить план полета. Нужен целый чемодан книг, таблиц, калькуляторов, а вдобавок доступ к метеосводкам, которых так запросто не получишь, чтобы составить хотя бы плохой, неправильный план, по которому наверняка угробишься. Когда Рэнди свыкся с этой идеей, он нехотя согласился, что она не лишена смысла.

Теперь Дуг Шафто говорит, что нужен план погружения, хотя всего-то делов: нацепить на спину пару баллонов и проплыть сто пятьдесят четыре метра (прямо вниз, учтите) и обратно. Поэтому Рэнди берет несколько книжек с полки «Глории-IV» и пытается хотя бы в общих чертах выяснить, о чем речь. Рэнди в жизни не нырял с аквалангом, однако видел, как это делают в фильмах Жак-Ива Кусто. Там все происходило достаточно просто.

Первые же две книжки содержат столько подробностей, что оторопь, которую он испытал, узнав про лётные планы, возвращается с новой силой.

Перед тем как открыть первую книжку, Рэнди достал цанговый карандаш и листок миллиметровки, чтобы делать выписки; полчаса спустя он все еще силится разобраться в таблицах и ни одной пометки не сделал. Таблицы доходят только до глубины сто тридцать и предполагают, что аквалангист будет там пять-десять минут. Однако Ами и все увеличивающаяся команда полиэтнических ныряльщиков Дуга проводят на этой глубине значительно больше времени и даже поднимают с лодки разные артефакты. Например, алюминиевый чемоданчик. Дуг Шафто надеется найти в нем какие-нибудь намеки на то, кто был в лодке и как она оказалась по другую сторону планеты.

Рэнди пугается, что все интересное с лодки поднимут раньше, чем он сделает хотя бы одну выписку. Ныряльщики прибывают по одному, по два в день, на моторках и прао с Палавана. Белокурые пляжные мальчики, курящие французы, азиаты, не расстающиеся с «тетрисами», отставные военные моряки, простые работяги. У каждого из них есть план погружения. Чем Рэнди хуже?

Он решает составить план для глубины сто тридцать, что довольно близко к ста сорока пяти. Проработав примерно час (достаточно, чтобы вообразить самые разные специфические подробности), он случайно обнаруживает, что таблица приводит глубины не в метрах, а в футах. То есть все эти ребята погружаются на глубину в три раза большую, чем максимум, указанный в любой из таблиц.

Рэнди закрывает книги и некоторое время ошалело на них смотрит. Все это красивые новые книжки с цветными фотографиями на обложке. Задним числом он понимает, что взял их по программистской привычке: в мире компьютеров любая книга, выпущенная больше двух месяцев назад, годится разве что для ностальгических воспоминаний. Дальше выясняется, что все эти книги подарены и подписаны авторами — две Дугу, одна Ами. Дарственная надпись Ами явно сделана человеком, который безнадежно в нее влюблен.

Рэнди заключает, что все эти книжки написаны для пьяных туристов. Более того, издатели наняли команду адвокатов прочесть их от слова до слова, дабы избежать судебной ответственности. В итоге книги содержат примерно один процент того, что авторам известно, остальные девяносто девять выброшены стараниями адвокатов.

Хорошо, значит, аквалангисты владеют неким оккультным знанием. Это объясняет их общее сходство с компьютерщиками, хотя и очень спортивными.

Сам Дуг не погружается к лодке и корчит удивленную, почти презрительную мину на вопрос Рэнди, не собирается ли он нырять. Вместо этого Дуг изучает материалы, поднятые с лодки молодыми ныряльщиками. Они начали цифровую съемку внутри отсеков. Дуг распечатывает снимки на лазерном принтере и вешает их в своем личном салоне на «Глории-IV».

Рэнди сортирует книжки: откладывает в сторону все с цветными фотографиями, все, изданное за последние двадцать лет или с рекламой на задней странице обложки, содержащей такие слова, как «захватывающе», «великолепно», «для начинающих» и, хуже всего, «популярно написано». Он ищет старые, толстые книги в потертых переплетах, что-нибудь вроде «Водолазного дела», желательно с сердитыми пометками Дуга Шафто на полях.

> Кому: randy@epiphyte.com

> От: root@eruditorum.org

> Тема: Понтифик

> Рэнди,

> Давайте пока использовать «Понтифик» как рабочее название для этой криптосистемы. Она послевоенная. То есть когда я увидел, что Тьюринг и компания сделали с «Энигмой», то пришел к (очевидному теперь) выводу: любая современная криптосистема должна быть стойкой к машинному криптоанализу. В «Понтифике» в качестве ключа используется 54-элементная перестановка — по ключу на сообщение, заметьте!

> Эта перестановка (назовем ее Т) генерирует ключевой поток, который прибавляется, по модулю 26, к открытому тексту (О) , как в одноразовом шифрблокноте. Процесс генерации каждой буквы ключевого потока изменяет Т обратимым, но более или менее «случайным» образом.

Тут всплывает один из водолазов с настоящим золотом, но то не слиток, а золотая пластина дюймов восемь шириной и примерно четверть миллиметра толщиной, пробитая аккуратными дырочками, как перфокарта. Два дня Рэнди думает о находке как безумный. Оказывается, она из ящика в трюме подводной лодки, и там таких еще тысячи.

Он — вообразить только! — читает книги, где перед фамилией автора стоит воинское звание, а после — ученая степень и где на десятках страниц описывается, например, физическая природа образования азотного пузырька в коленном суставе. Приводятся фотографии кошек, привязанных к скамьям к барокамере. Рэнди узнает, что Дуг Шафто не погружается на сто сорок пять метров, потому что определенные возрастные изменения в суставах увеличивают вероятность образования газовых пузырьков при декомпрессии. Он осваивается с мыслью, что давление на этой глубине — пятнадцать-шестнадцать атмосфер, и при подъеме на поверхность азотные пузырьки увеличатся в объеме соответственно в пятнадцать-шестнадцать раз независимо от того, где находятся: в мозгу, в колене, в кровеносном сосуде глаза или под пломбой. Он в общих чертах знакомится с водолазной медициной, что совершенно бесполезно, потому что все люди разные — поэтому каждому водолазу надо составлять совершенно другой план. Рэнди должен узнать процент жира в своем теле, прежде чем сможет сделать первую отметку на миллиметровой бумаге.

Кроме того, важна последовательность событий. При погружении тело водолаза частично насыщается азотом, который не весь выходит при всплытии. То есть, сидя на палубе «Глории-IV», играя в карты, прихлебывая пиво, болтая с девушками по сотовым, все эти ребята дегазируются — азот выходит из них в атмосферу. Каждый из них более или менее знает, сколько сейчас азота в его теле, понимает, глубоко и почти интуитивно, как эта информация должна повлиять на план погружения, выстраиваемый в мощном суперкомпьютере, который он носит постоянно в своем насыщенном азотом мозгу.

Один из водолазов всплывает с доской от ящика, в котором лежат золотые пластины. Доска в плохом состоянии и все еще шипит, выпуская газ. Рэнди без труда представляет, что так же будут шипеть его кости, если неправильно составить план погружения. На дереве слабо видна маркировка: «NIZARCH».

На «Глории-IV» есть компрессоры, чтобы нагнетать воздух в баллоны аквалангистов под жутким давлением. Рэнди уже знает, что давление должно быть жутким, иначе на глубине газ просто не пойдет из баллона. Водолазы наполнены сжатым газом; Рэнди почти ждет, что кто-нибудь из них напорется на что-нибудь острое и взорвется розовым грибовидным облаком.

> Кому: randy@epiphyte.com

> От: cantrell@epiphite.com

> Тема: Понтифик

> Ты переслал мне сообщение о криптосистеме под названием «Понтифик». Это кого-то из твоих знакомых? В общих чертах (n-элементная перестановка, которая используется для генерации ключевого потока и медленно изменяется) она сходна с коммерческой системой RC4, к которой Тайные Обожатели относятся довольно сложно: она выглядит стойкой и пока не взломана, но нас смущает, что по своей сути это однороторная система, хотя ротор и меняется. «Понтифик» меняется гораздо более сложным & асимметричным образом, чем RC4, так что теоретически может быть более стойким.

> Некоторые странности:

> (1) Твой знакомый пишет о генерации «букв» и прибавлении их по модулю 26 к открытому тексту. Так говорили пятьдесят лет назад, когда шифровали с помощью карандаша и бумаги. Сегодня мы говорим о генерации битов и сложении по модулю 256. Твой знакомый — человек старый?

> (2) Он пишет о Т как о 54-элементной перестановке. Ничего плохого в этом нет, но «Понтифик» будет точно так же работать с 64, или 73, или 699 элементами, так что проще описать его как n-элементную перестановку, где n — 54 или любое другое целое число. Не понимаю, почему он прицепился к 54. Может, потому что это удвоенное число букв в алфавите — не понятно, какой здесь смысл.

> Вывод: автор «Понтифика» серьезно подкован в криптографии, хотя по некоторым признакам смахивает на одержимого старичка. Мне нужно больше подробностей, чтобы вынести вердикт.

> Кантрелл

— Рэнди, — зовет Дуг Шафто и ведет его в свой салон.

Дверь салона украшена с внутренней стороны цветной фотографией огромной каменной лестницы в какой-то пыльной церкви. Они стоят прямо перед фотографией.

— Уотерхаузов много? — спрашивает Дуг. — Это распространенная фамилия?

— Ну, не то чтобы уж совсем редкая.

— Ты что-нибудь хочешь мне рассказать про историю своей семьи?

Рэнди знает, что, как потенциальный ухажер Ами, будет изучаться очень и очень пристально. Шафто проявляют должную внимательность.

— Что именно тебя интересует? Что-нибудь ужасное? Не вижу особого смысла скрывать.

Дуг некоторое время отрешенно смотрит на Рэнди, потом поворачивается к открытому алюминиевому чемоданчику с немецкой подводной лодки. Рэнди предполагает, что его даже открыть нельзя без подробно составленного плана. Дуг Шафто разложил содержимое на столе, чтобы сфотографировать и внести в опись. На пике своей карьеры Дуглас Макартур Шафто, бывший «морской лев», стал своего рода архивариусом.

Рэнди видит очки в золотой оправе, авторучку, несколько ржавых скрепок. Кроме того, из чемодана, похоже, вынули уйму размокшей бумаги — Дуг Шафто старательно просушил ее и надеется прочесть.

— Во время войны бумага была очень плохая, — говорит он. — Наверное, большая часть растворилась в первые же два дня. А владелец чемоданчика был своего рода аристократом. Посмотри на очки, ручку.

Рэнди смотрит. Водолазы нашли на лодке зубы и пломбы, но ничего, что можно назвать телами. Места, где погибли люди, отмечены твердым инертным остатком, вроде этих очков. Вроде обломков взорвавшегося аэролайнера.

— Так что нам достались лишь несколько листков хорошей бумаги из чемоданчика, — продолжает Дуг. — Личные документы. Получается, что его звали Рудольф фон Хакльгебер. Тебе это имя что-нибудь говорит?

— Нет. Я могу поискать в Сети…

— Я поискал, — говорит Дуг. — Нашел всего несколько ссылок. Человек с таким именем написал в тридцатых годах несколько математических статей. И еще так называются несколько учреждений в Лейпциге и его окрестностях: гостиница, театр, страховая компания. Вот и все.

— Ну, если он был математиком, то мог знать моего деда. Поэтому ты и спросил меня про семью?

— Смотри. — Дуг щелкает ногтем по стеклянной кювете с прозрачной жидкостью. В ней плавает расклеенный и развернутый конверт. Рэнди наклоняется. На обороте конверта что-то написано карандашом, но прочесть не удается, потому что клапаны распластаны в разные стороны.

— Можно? — спрашивает он.

Дуг кивает и придвигает ему пару хирургических перчаток.

— План погружения составлять не обязательно? — шутит Рэнди, влезая в перчатки.

Дугу не смешно.

— Это серьезнее, чем кажется, — говорит он.

Рэнди переворачивает конверт, складывает клапаны и читает:

УОТЕРХАУЗ

ЛАВАНДОВАЯ РОЗА

БРИСБЕН

Лоуренс Притчард Уотерхауз смотрит сквозь пыльное, крест-накрест заклеенное окошко на деловую часть Брисбена. Жизнь не бурлит. Такси ползет по улице и сворачивает к гостинице «Канберра», где живет в основном средний офицерский состав. Такси дымит и воняет — оно работает на угле. Из-за окна доносится строевой шаг — не «бум-бум-бум» солдатских ботинок, а «тук-тук-тук» приличных туфель. Такие туфли носят приличные женщины — местные доброволки. Уотерхауз инстинктивно приникает к стеклу. Зря. Можно прогнать колонну смазливых девиц в такой форме по всем каютам и переходам боевого корабля, и никто не засвистит, не отпустит сальность, не попытается ущипнуть за попку.

Из проулка на главную улицу выворачивает грузовичок и стреляет выхлопом, пытаясь прибавить скорость. Нехорошо. В Брисбене по-прежнему боятся воздушных налетов и не любят громких внезапных звуков. Впечатление, что на грузовичок напала амеба: кузове прорезиненный полотняный баллон с природным газом.

Уотерхауз на третьем этаже коммерческого строения, такого невзрачного, что, кроме четырехэтажности отметить в нем нечего. На первом этаже — табачная лавочка. Остальные пустовали, пока Генерал, потирая ушибленную задницу, не перебрался в Брисбен с Коррехидора и не превратил город в столицу Юго-Западного тихоокеанского театра военных действий. Многие брисбенцы бежали на юг в страхе перед японцами, так что, надо думать, до появления Генерала здесь наблюдался переизбыток офисного пространства.

Уотерхауз давно успел ознакомиться с Брисбеном и окрестностями. Он здесь четыре недели и до сих пор без дела. В Британии его не успевали перебрасывать с места на место. Любое полученное задание приходилось исполнять лихорадочно, пока не пришел очередной совсекретный приказ мчаться любым доступным транспортом для выполнения следующей миссии.

Теперь доставили сюда. ВМФ перебросил через Тихий океан, с одной островной базы на другую на летающих лодках и транспортных самолетах. Уотерхауз в один день пересек экватор и линию смены дат. Однако на границе между Тихоокеанским ТВД Нимица и Юго-Западным — Генерала он словно впечатался в каменную стену. Еле-еле удалось упросить, чтобы его взяли на транспортные корабли сначала в Новую Зеландию, потом во Фримантл. Это был почти неописуемый кошмар: корабли — набитые людьми и прожариваемые солнцем стальные печки; наверх не выпускают, чтобы не засекли японские субмарины. Даже по ночам не удавалось глотнуть воздуха — все отверстия закрывали светомаскировкой. Впрочем, грех жаловаться: другие так добирались от самого восточного побережья Соединенных Штатов.

Главное, что он, согласно приказу, добрался до Брисбена и прибыл с докладом к нужному офицеру, который велел ждать дальнейших приказов. Это Уотерхауз и делал сегодня утром, когда пришло указание явиться в данное помещение над табачной лавочкой — комнату, где множество солдат заполняют на машинке бланки и подшивают их к делу. По опыту общения с военными Уотерхауз знает: дурной знак, что тебе назначили встречу в таком месте.

Наконец его впускают к майору, который занят одновременно еще несколькими разговорами и большим количеством важных бумаг. Отлично: Уотерхаузу не надо быть криптоаналитиком, чтобы понять смысл сообщения — он здесь никому не нужен.

— Маршалл отправил вас сюда, потому что думает, будто Генерал наплевательски относится к «Ультра».

Уотерхауза перекашивает: слово «Ультра» звучит в кабинете куда беспрерывно заходят солдаты и женщины-доброволки. Почти как если бы майор хотел сказать: да, Генерал наплевательски относится к «Ультра», и отвалите, пожалуйста.

— Маршалл боится, что нипы пронюхают и сменят коды. Это все из-за Черчилля. — Майор говорит о генерале Джордже К. Маршалле и сэре Уинстоне Черчилле как о запасных игроках сельской бейсбольной команды. Он делает паузу, чтобы закурить. — «Ультра» — любимая игрушка Черчилля. Винни обожает свою ультрочку. Думает, мы, идиоты, выдадим его тайну. — Майор глубоко затягивается, откидывается на стуле и старательно выпускает два дымовых кольца. Это явная и намеренная инсинуация. — Поэтому все время теребит Маршалла, чтобы тот усилил безопасность, и Маршалл время от времени бросает ему кость, просто чтобы поддержать союзнические отношения. — Впервые майор смотрит Уотерхаузу в глаза. — Вам случилось стать последней костью. Вот и все.

Наступает долгая тишина, как будто Уотерхауз должен что-то ответить. Он прочищает горло. Никого еще не отдали под трибунал за следование приказам.

— В моих приказах сказано…

— Засуньте их себе в задницу, капитан Уотерхауз.

Снова долгая тишина. Майор смотрит в окно, словно собираясь с мыслями. Наконец говорит:

— Запомните. Мы — не идиоты. Генерал — не идиот. Генерал ценит «Ультра» не меньше, чем сэр Уинстон Черчилль. Генерал использует «Ультра» не меньше любого другого командующего.

— От «Ультра» не будет проку, если японцы о ней узнают.

— Как вы понимаете, у Генерала нет времени, чтобы лично вас принять. Ни у кого из штаба тоже. Поэтому у вас не будет возможности объяснить, как надо сохранять секрет «Ультра». — Майор пару раз смотрит на лист бумаги перед собой. Дальше он и впрямь говорит так, будто читает заранее составленное заявление. — С тех пор, как вы здесь появились, о вас несколько раз докладывали Генералу. В те короткие промежутки времени, когда Генерал не был занят более спешными делами, он весьма выразительно охарактеризовал вас, ваше задание и тех умников, которые вас сюда направили.

— Не сомневаюсь, — говорит Уотерхауз.

— Генерал убежден, что человек, не знакомый с уникальными ценностями Юго-Восточного тихоокеанского театра военных действий, не может судить о его стратегии, — говорит майор. — Генерал уверен, что нипы никогда не узнают про «Ультра». Почему? Потому что они не в состоянии понять, что с ними происходит. Генерал считает, что мог бы завтра прийти на радиостанцию, объявить в эфир, что мы взломали все японские коды, читаем все их сообщения — и ничего бы не произошло. Генерал высказался в том смысле, что японцы никогда не поймут, как мы их поимели, потому что когда тебя так поимели, значит, ты полнейший мудак и полнейшим мудаком выглядишь.

— Ясно, — говорит Уотерхауз.

— Но Генерал высказал это все гораздо длиннее и без единого нецензурного слова, потому что так Генерал выражается.

— Спасибо, что дали краткую выжимку.

— Знаете про белые повязки, которые нипы цепляют себе на голову? С фрикаделькой и нипскими буковками?

— Видел на фотографии.

— Я видел их в жизни, на нипских пилотах, которые с пятидесяти футов обстреливали из пулемета меня и моих людей, — говорит майор.

— Ах да! Я тоже. В Перл-Харборе, — вспоминает Уотерхауз. Похоже, это его самая большая бестактность за сегодняшний день. Майору требуется секунда, чтобы вернуть самообладание.

— Повязка называется хатимаки.

— Ясно.

— Представьте себе, Уотерхауз. Император принимает у себя генеральный штаб. Главные генералы и адмиралы Японии в полной парадной форме входят и почтительно кланяются. У каждого на лбу — новехонькая повязка-хатимаки. На хатимаки написано: «Я — дерьмо собачье», «Я по собственной дури сгубил двести тысяч наших солдат», «Я на блюдечке преподнес Нимицу планы Мидуэя».

Майор делает паузу и звонит по телефону, чтобы Уотерхауз сполна насладился предложенной картинкой. Потом вешает трубку и закуривает новую сигарету.

— Примерно этим было бы для нипов признать на данном этапе войны, что у нас есть «Ультра».

Новые дымовые колечки. Уотерхаузу нечего сказать. Поэтому майор продолжает:

— Поймите, мы прошли водораздел. Мы выиграли Мидуэй. Выиграли Северную Африку. Сталинград. Битву за Атлантику. За водоразделом все иначе. Реки текут в другую сторону. Сама сила тяжести работает на нас. Мы это понимаем. Маршалл, Черчилль и иже с ними думают по старинке. Они привыкли обороняться. Генерал — нет. Строго между нами, в обороне Генерал слаб, что и показал на Филиппинах. Генерал — завоеватель.

— Хорошо, — говорит Уотерхауз. — Чем вы мне предлагаете заняться, коли я уже в Брисбене?

— Велик соблазн посоветовать, чтобы вы нашли других специалистов по безопасности «Ультра», которых нам присылали до вас. Как раз хватит, чтобы составить партию в бридж.

— Я не люблю бридж, — вежливо отвечает Уотерхауз.

— Вроде бы предполагается, что вы опытный дешифровщик, верно?

— Верно.

— Вот и шли бы в Центральное бюро. У нипов мильон разных кодов, и еще не все взломаны.

— Это не моя миссия.

— На свою миссию можете сто раз плюнуть и растереть, — говорит майор. — Я позабочусь, чтобы Маршалл считал, будто вы выполняете свою миссию, иначе он с нас не слезет. Так что перед начальством вы будете чисты.

— Спасибо.

— Считайте свою миссию исполненной. Поздравляю.

— Спасибо.

— Моя миссия — бить долбаных нипов, и она еще не исполнена, поэтому у меня масса других дел, — выразительно говорит майор.

— Так мне можно откланяться? — спрашивает Уотерхауз.

## ДЕНИЦ

Когда Бобби Шафто было восемь, он гостил у бабки с дедом в Теннесси. Как-то вечером мальчик от нечего делать стал читать письмо, которое старушка забыла на столе. Бабка строго его отчитала и пожаловалась деду. Тот понял намек и всыпал Бобби по первое число. Это и ряд подобных детских происшествий плюс несколько лет в Корпусе морской пехоты научили его вежливости.

Шафто не читает чужих писем. Это неприлично.

И вдруг… Обстановка: обитый деревом номер над кабачком в Норрсбруке, Швеция. Заведение моряцкого типа — сюда ходят честные рыбаки. Значит, вполне подходит для друга и собутыльника Шафто — капитан-лейтенанта Гюнтера Бишофа, кригсмарине Третьего Рейха (в отставке).

Бишоф получает кучу писем и разбрасывает их по всему номеру. Часть писем от родных из Германии. Они присылают деньги. Поэтому Бишофу в отличие от Бобби не придется работать, даже если война затянется и он застрянет в Швеции лет на десять.

Часть писем, по словам Бишофа, от команды U-691. После того как Бишоф доставил их всех в Норрсбрук, его заместитель, оберлейтенант-цюр-зее Карл Бек, сторговался с кригсмарине, что экипаж может вернуться в Германию и никому ничего не будет. Вся команда за исключением Бишофа погрузилась на борт U-691 и взяла курс на Киль. Буквально через несколько дней посыпались письма. Все до единого человека описывали торжественную встречу: Дениц лично приехал их встречать, целовал, обнимал, осыпал медалями и прочими памятными знаками. Все только и твердили, как здорово бы дорогому Гюнтеру вернуться домой.

Дорогой Гюнтер словно к месту прирос: сидит в своей комнатенке уже почти два месяца. Мир состоит из ручки, чернил, бумаги, свечей, тминной водки, умиротворяющего прибоя за окном. По его словам, каждый удар волны о берег напоминает: он над уровнем моря, там, где людям и положено жить. Мысленно Бишоф все время в студеной Атлантике, на глубине сто футов, запертый, как крыса в канализационной трубе, дрожащей от взрывов глубинных бомб. Он прожил так сто лет и каждую секунду мечтал о поверхности. Десять тысяч раз он давал себе клятву, что, вернувшись в мир света и воздуха, будет наслаждаться каждым вздохом, радоваться каждому мгновению.

Примерно этим он и занят в Норрсбруке. У него с собой личный дневник, который он и заполняет, страницу за страницей, тем, что не успел записать вовремя. После войны это станет книгой воспоминаний, одной из миллиона других, которые наводнят библиотеки от Новосибирска до Ньюфаундленда и от Вашингтона до Джакарты.

К концу первых недель число писем резко пошло на убыль, хотя несколько членов экипажа продолжали писать. Шафто видел эти письма, разбросанные по комнате, — как правило, на клочках плохой серой бумаги.

Рассеянный серебристый свет из окна падает на письменный стол Бишофа, освещая нечто, похожее на прямоугольную лужицу густых сливок. Это какой-то официальный фрицевский бланк, сверху у него хищная птица со свастикой в когтях. Письмо не напечатано, а написано от руки. Когда Гюнтер ставит на него мокрый стакан, чернила расплываются.

Тут Бишоф выходит по нужде. Шафто не может оторвать взгляд от письма. Он знает, что это неприлично, но Вторая мировая война частенько заставляла его пренебрегать этикетом, да и дедушки с ремнем вроде бы не видать — полнейшая безнаказанность. Все переменится года так через два, если немцы и японцы проиграют войну. Но тогда придется отвечать за куда более серьезные проступки, и одно чужое письмо вполне может проскочить незамеченным.

Оно пришло в конверте. Первая строка адреса очень длинная. Там значится «Гюнтер БИШОФ» после целой цепочки званий и титулов, потом еще несколько букв. Обратный адрес Бишоф порвал, когда разрезал конверт, но видно, что это где-то в Берлине.

Само письмо — неразбериха немецкой скорописи. Имя внизу страницы — крупными буквами, в одно слово. Шафто некоторое время пытается его разобрать. Кто бы это мог быть? Надо думать, какая-то большая шишка вроде генерала.

Когда Шафто соображает, что письмо подписано Деницем, у него мурашки бегут по коже. Дениц — жутко важная птица, Шафто раз видел его в киножурнале — он поздравлял подводников, вернувшихся из похода.

С какой стати он пишет любовные послания Бишофу? Для Шафто немецкий — что японский: черт ногу сломит. Но он видит цифры. Дениц пишет цифрами. Может быть, это тонны потопленных кораблей или потери на Восточном фронте. Или деньги.

— Да! — Бишоф вернулся неслышно. На подводной лодке, когда она движется бесшумно, научаешься ходить тихо. — Я придумал гипотезу насчет золота.

— Какого золота? — Шафто, конечно, знает какого, однако его застукали на месте преступления, и он инстинктивно пытается разыгрывать дурачка.

— Которое ты видел в аккумуляторной U-553, — говорит Бишоф. — Понимаешь, друг мой, многие бы сочли, что ты просто кокнутый.

— Правильно — «чокнутый».

— Они сказали бы, что, во-первых, U-553 затонула много раньше того, как ты ее якобы видел, а во-вторых, такая подлодка не может возить золото. Но я тебе верю.

— И что?

Бишоф смотрит на письмо Деница, слегка зеленея, как от морской болезни.

— Прежде я должен рассказать тебе о вермахте одну вещь, за которую мне стыдно.

— Какую? Что ваши захватили Польшу и Францию?

— Нет.

— Что вторглись в Россию и Норвегию?

— Нет, не то.

— Что бомбили Англию и…

— Нет, нет, нет. — Бишоф — само терпение. — Нечто такое, чего ты не знаешь.

— Ну?

— Похоже, пока я в Атлантике выполнял свой долг, фюрер создал программу дополнительного материального стимулирования.

— Это как?

— Получается, что для некоторых высокопоставленных офицеров мало долга и верности. Они не будут с полным рвением исполнять приказ, если не получат… особое вознаграждение.

— Вроде медалей?

Бишоф нервно улыбается.

— Некоторые генералы на Восточном фронте получили поместья в России. Очень, очень большие поместья.

— Угу.

— Но не каждого можно подкупить землей. Некоторые предпочитают более крепкое поощрение.

— Спирт?

— Не в таком смысле крепкое. Я имею в виду то, что можно носить с собой и что примут в любом борделе планеты.

— Золото, — тихо говорит Шафто.

— Золото сойдет. — Бишоф уже давно не смотрит Шафто в лицо. Взгляд устремлен в окно, зеленые глаза, кажется, немного увлажнились. — После Сталинграда на Восточном фронте все не совсем гладко. Скажем так: документы на право владения украинской землей, составленные в Берлине и по-немецки, заметно утратили привлекательность.

— Генералов уже трудно подкупить поместьем в России, — переводит Шафто. — Гитлеру нужно золото.

— Да. А у японцев золота много — не забудь, что они разграбили Китай. И не только Китай. Но многого другого у них нет. Им нужен вольфрам. Ртуть. Уран.

— Что такое уран?

— Кто его знает? Японцам он нужен, мы его поставляем им. Мы даем им технологии — чертежи новых турбин. Шифровальные машины «Энигма». — Тут Бишоф замолкает долго мрачно смеется. Потом, взяв себя в руки, продолжает: — Все это мы везем им на подводных лодках.

— А японцы платят золотом.

— Да. Это теневая экономика, скрытая в океане, торговля небольшими партиями очень дорого товара. Тебе удалось в нее краем глаза заглянуть.

— Ты знал, что это происходит, но не знал про U-553, — говорит Шафто.

— Ах, Бобби, в Третьем Рейхе происходит много такого, чего не знает простой капитан-подводник. Ты воевал, сам понимаешь.

— Да. — Шафто вспоминает странности подразделения 2702. Смотрит на письмо. — Почему Дениц сообщает тебе это сейчас?

— Ничего он мне не сообщает, — обиженно говорит Бишоф. — Я просто додумался. Дениц делает мне предложение.

— Я полагал, что ты в завязке.

Бишоф недолго молчит.

— Я завязал с тем, чтобы убивать людей. Однако позавчера я на маленьком шлюпе обогнул мыс.

— И что?

— Значит, похоже, я не завязал выходить в море на кораблях. — Бишоф вздыхает. — Беда в том, что все по-настоящему интересные корабли принадлежат крупным державам.

Бишоф явно нервничает, и Шафто решает сменить тему.

— Кстати об интересных вещах… — Он рассказывает о Небесном Видении, которое видел по пути сюда.

Бишоф приходит в восторг. Страсть к приключениям, которую он держал заспиртованной и засоленной с самого прибытия в Норрсбрук, проснулась опять.

— Ты уверен, что это был какой-то летательный аппарат?

— Эта штука завывала, и от нее отваливалась всякая дрянь. Но я никогда не видел метеорит, так что точно не знаю.

— Далеко идти?

— Она разбилась в семи километрах от места, где я стоял. Отсюда в десяти.

— Десять километров — пустяки для бойскаута и гитлерюгендовца.

— Ты не был в Гитлерюгенде.

Бишоф секунду размышляет.

— Гитлер… как неприятно. Я думал, если не обращать внимания, он сам уйдет. Может, если бы я вступил в Гитлерюгенд, мне дали бы надводный корабль.

— И тебя бы уже не было в живых.

— Верно! — Бишоф сразу веселеет. — И все равно десять километров — пустяки. Пошли.

— Уже темно.

— Пойдем на огонь.

— Он погаснет.

— Пойдем по обломкам, как Ганс и Гретель.

— У Ганса и Гретель ни хрена не вышло. Ты хоть сказку-то читал?

— Не будь таким пораженцем, Бобби, — говорит Бишоф, влезая в рыбацкий свитер. — Обычно ты не такой. Что тебя угнетает?

Глория.

Сейчас октябрь, дни короткие. Шафто и Бишоф вязнут в еще не открытом сезонном аффективном расстройстве и не спускают друг с друга глаз, как два брата среди зыбучих песков.

— A? Was ist los[4], приятель?

— Наверное, просто некуда себя деть.

— Тебе нужно приключение. Пошли!

— Мне нужно приключение, как Гитлеру — его поганые усики, — ворчит Бобби Шафто, тем не менее встает и вслед за Бишофом идет к двери.


Шафто и Бишоф бредут по темному шведскому лесу, словно две заблудшие души, ищущие вход в Лимб. Керосиновая лампа, которую они несут поочередно, светит примерно на длину вытянутой руки. Иногда они молчат по целому часу, и каждый в одиночку силится побороть суицидальную депрессию. Иногда тот или другой (чаще Бишоф) встряхивается и говорит что-нибудь вроде:

— Что-то я в последнее время не вижу Еноха Роота. Чего он поделывает с тех пор, как вылечил твою тягу к морфию?

— Не знаю. Он так меня за это время достал, что неохота больше его видеть. Вроде бы по-прежнему живет в подвале под церковью. Взял у Отто русскую рацию и возится с ней.

— Да, помню, он все менял частоты. Заработала она?

— Понятия не имею, — говорит Шафто. — Но когда рядом начинают падать куски горящего металла, поневоле задумаешься.

— Ага. И он часто ходит на почту. Мы с ним там как-то столкнулись. Он активно переписывается с другими по всему миру.

— С кем с другими?

— Вот и я бы хотел узнать.

Место падения метеора находят по звуку ножовки, который разносится между соснами, словно брачный зов исключительно дурной птицы. Это дает общее направление. Уточнить координаты помогают резкие вспышки света, оглушительный треск и душистый град посеченной листвы. Шафто и Бишоф распластываются по земле и слышат, как пули смачно рикошетят от стволов. Ножовка пилит, не останавливаясь.

Бишоф начинает говорить по-шведски, однако Шафто на него шикает.

— Это «суоми», — говорит он. — Эй, Джульета! Отбой тревоги! Это мы с Гюнтером.

Никакого ответа. Шафто вспоминает, что недавно переспал с Джульетой, а значит, должен следить за своими манерами.

— Простите, мэм, — говорит он, — по звуку вашего пистолета можно заключить, что вы принадлежите к финской нации, которой я безгранично восхищаюсь. Позвольте сказать, что мы, бывший сержант Роберт Шафто и мой друг, бывший капитан-лейтенант Гюнтер Бишоф, не хотим причинить вам вреда.

Джульета отвечает огнем, целя на звук голоса. Пуля пролетает в футе над головой.

— Разве твое место не в Маниле? — спрашивает Джульета. Шафто со стоном перекатывается на спину, как будто ранен в живот.

— Что это значит? — в изумлении спрашивает Гюнтер Бишоф. Видя, что его друг (эмоционально) выведен из строя, он кричит: — Швеция — мирная нейтральная страна! Почему вы в нас стреляете?

— Уходите! — Видимо, Джульета с Отто, потому что слышно, как она с ним переговаривается. — Нам здесь не нужны представители американской морской пехоты и вермахта. Убирайтесь!

— Похоже, вы пилите что-то сильно тяжелое, — включается наконец Шафто. — Как вы это попрете?

Между Джульетой и Отто происходит оживленный разговор.

— Можете подойти, — дозволяет наконец Джульета.

Кивистики, Джульета и Отто, стоят в кругу света от фонаря. Рядом — покореженное самолетное крыло. Большинство финнов практически не отличаются от шведов, но Джульета и Отто — черноволосые и черноглазые, как турки. На самолетном крыле — черно-белый крест люфтваффе. Еще на нем установлен мотор. Отто, орудуя ножовкой, прилагает усилия к тому, чтобы мотора на крыле не было. Мотор недавно горел, потом сломал несколько больших сосен. Тем не менее Шафто понимает, что это какой-то невиданный прежде мотор. У него нет винта, а есть много маленьких лопастей.

— На турбину похож, — говорит Бишоф, — только воздушную, а не водную.

Отто выпрямляется, театрально трет поясницу и вручает Шафто ножовку. Потом — пузырек с таблетками амфетамина. Шафто принимает несколько таблеток, скидывает рубашку, обнажая мускулистый торс, выполняет разминочные движения, предписанные МПФ США, берет ножовку и приступает к делу. Через пару минут он как бы между прочим смотрит на Джульету. Она держит пистолет. Взгляд разом ледяной и обжигающий, словно раскаленная Аляска. Бишоф стоит в сторонке и явно забавляется зрелищем.

Заря стучит красными обветренными пальцами по обмороженному небу, пытаясь восстановить кровообращение, когда остатки турбины наконец отваливаются от крыла. Бобби Шафто, накачанный амфетамином, пилил шесть часов кряду; Отто несколько раз менял полотно, что с его стороны — крупное капиталовложение. Потом они пол-утра тащат мотор через лес и вдоль ручья к морю, где Отто оставил лодку. Отто и Джульета отчаливают с добычей. Бобби Шафто и Гюнтер Бишоф возвращаются на место крушения. Нет надобности обсуждать это вслух, но они намерены отыскать часть самолета с погибшим летчиком и похоронить его, как следует.

— Что там в Маниле, Бобби? — спрашивает Бишоф.

— Одна вещь, которую морфий заставил меня забыть, — говорит Шафто, — а Енох Роот, язви его в душу, — вспомнить.

Через пятнадцать минут они выходят на просеку, оставленную падающим самолетом, и слышат, как мужской голос рыдает, вне себя от горя:

— Анжело! Анжело! Анжело! Mein liebchen![5]

Они не видят, кто рыдает, но неподалеку в раздумье стоит Енох Роот. При звуке шагов он поднимает голову и вытаскивает из кожаной куртки полуавтоматический пистолет. Потом узнает их и успокаивается.

— Чего тут за хрень? — без обиняков спрашивает Шафто. — Это с тобой немец?

— Да, со мной немец, — говорит Роот. — Как и с тобой.

— А чего твой немец устроил такой спектакль?

— Руди оплакивает свою любовь, — говорит Роот, — погибшую при попытке с ним воссоединиться.

— Самолет вела женщина? — спрашивает вконец обалдевший Шафто.

Роот закатывает глаза и тяжело вздыхает.

— Ты не учел, что Руди может быть гомосексуалистом.

Шафто нужно время, чтобы охватить эту чудовищно непривычную концепцию. Бишоф, как истый европеец, абсолютно невозмутим. Однако и у него есть вопрос:

— Енох, зачем вы… здесь?

— Зачем мой дух воплотился на Земле вообще? Или, конкретно, почему я в шведском лесу, гляжу на обломки загадочного немецкого самолета, в то время как немецкий гомосексуалист рыдает над сгоревшими останками своего итальянского любовника?

— Последнее помазание, — отвечает Роот на свой же вопрос. — Анжело был католиком.

Бишоф по-прежнему смотрит на него, явно недовольный ответом.

— Что ж. В более широком смысле я здесь потому, что миссис Тенни, жена викария, дала себе послабление и перестала закрывать глаза, прежде чем вынуть шарик из лототрона.

## ХРУСТ

Приговоренный моется в душе, бреется, надевает костюм (кроме пиджака) и обнаруживает, что поторопился. Он включает телевизор, берет из холодильника пиво для унятия мандража и открывает стенной шкаф, чтобы достать все для последней трапезы. В квартире только один стенной шкаф; когда дверца открыта, кажется, что он, а-ля «Бочонок амонтильядо», заложен очень большими красными кирпичами. На каждом изображен убеленный сединами, но еще бодрый, хоть и с налетом легкой грусти, военный моряк. Несколько недель назад Ави в попытке поднять Рэнди настроение прислал их целый контейнер. Надо полагать, остальные коробки дожидаются в Манильском доке, в окружении автоматчиков и крысоловок размером с хороший словарь; в каждую для приманки положен один золотистый хрустик.

Рэнди вынимает кирпич. В штабеле образуется дыра, но за ней — еще одна коробка с точно таким же военным моряком. Они словно маршируют из шкафа бравой шеренгой. «Полностью сбалансированный завтрак», — говорит Рэнди. Потом хлопает дверцей и размеренной, нарочито спокойной походкой идет в комнату. Здесь он обычно ест, как правило — лицом к тридцатишестидюймовому телевизору. Ставит на стол пиво, пустую тарелку, кладет рядом столовую ложку — такую большую, что в большинстве европейских культур ее сочли бы половником, а в большинстве азиатских — сельскохозяйственным инструментом. Извлекает стопку бумажных салфеток — не бурых, из вторсырья, которые не намокают, даже если их окунуть в воду, но антиэкологичных, ослепительно белых, мягких и жутко гигроскопичных. Идет на кухню, открывает холодильник, лезет в самую глубь и находит нераспечатанную упаковку стерилизованного молока. Вообще-то стерилизованное молоко не обязательно хранить в холодильнике, однако технология требует, чтобы температура молока приближалась к точке замерзания. У дальней стенки холодильника — вентиляционная решетка, куда дует холодный воздух непосредственно от фреонового змеевика. Рэнди всегда ставит молоко прямо перед решеткой. Не слишком близко — иначе пакеты перекроют ток воздуха, — но и не слишком далеко. Холодный воздух видно по облачкам сгустившегося пара, надо просто посидеть перед открытым холодильником и внимательно изучить характеристики потока, как делают инженеры, когда испытывают автомобиль в аэродинамической трубе. В идеале пакеты со всех сторон обтекает равномерный поток — так достигается наилучший теплообмен через многослойную упаковку. Молоко должно быть таким холодным, чтобы пакет при нажатии твердел от кристалликов льда, вызванных из небытия движением жидкости.

Сегодня молоко почти, но не совсем такое холодное. Рэнди несет его в комнату, держа полотенцем, чтобы холод не обжигал руки. Ставит кассету, садится. Все готово.

Это одна из серии видеокассет, отснятых в пустом баскетбольном зале с кленовым паркетом и неумолимо ревущей вентиляцией. На кассете юноша и девушка — оба гибкие, привлекательные, одетые как в рекламе ледового шоу — выполняют простейшие танцевальные па под аккомпанемент хрипящего репродуктора на линии штрафного броска. До боли понятно, что снимает третий сообщник, обремененный любительской видеокамерой и расстройством вестибулярного аппарата, которым хотел бы поделиться со зрителями. Танцоры с упорством аутистов повторяют элементарные движения. Оператор каждый раз начинает с общего плана, потом целит им под ноги и, как бандит, куражась над жертвой, требует плясать, плясать, плясать. В какой-то момент у юноши на поясе звонит пейджер, и сцену приходится сократить. Ничего удивительного: это один из самых популярных танцевальных инструкторов в Маниле. У его партнерши тоже не было бы отбоя от учеников, если бы больше мужчин в городе желали обучаться бальным танцам. А так она еле-еле зарабатывает десятую часть тех денег, которые получает партнер давая уроки нескольким придуркам и неуклюжим подкаблучника вроде Рэнди Уотерхауза.

Рэнди зажимает коробку коленями заклеенной стороной о себя и, работая двумя руками одновременно, ведет пальцами по клапаном, стараясь не совершать резких движений и сильнее давить там, где упаковочная машина оставила больше клея. Несколько долгих, напряженных мгновений ничего не происходит; невежественный или невнимательный наблюдатель решил бы, что Рэнди не продвинулся ни на йоту. Наконец клапан отходит по всей длине. Рэнди не выносит мятые или, что еще хуже, рваные крышки. Нижний клапан держится всего на нескольких каплях клея. Рэнди отлепляет его и видит пухлый, лучезарный пакет. Утопленная в потолке галогенная лампа сквозь дымчатую пленку озаряет золото — везде отблески золота. Рэнди поворачивает коробку на девяносто градусов, чтобы длинная ось указывала на телевизор, зажимает между коленями, берется за пакет и аккуратно раздвигает края. Термошов поддается с тихим урчанием. Теперь, когда матовый барьер устранен, отдельные подушечки «Капитанских кранчей» вырисовываются в галогенном свете с неестественной четкостью. Нёбо у Рэнди пульсирует от предвкушения.

Инструкторы в телевизоре закончили показывать основные па. Мучительно видеть, как они выполняют обязательную программу: они должны сознательно забыть все, что знают о профессиональных фигурах, и танцевать, как после инсульта или тяжелой черепно-мозговой травмы, при которой утрачены не только мелкая моторика, но и все панели в модуле эстетического распознавания. Другими словами, они должны танцевать, как Рэнди Уотерхауз.

Золотистые подушечки «Капитанских кранчей» сыплются в тарелку со звоном, будто переламываются пополам тонкие стеклянные палочки. Крошечные осколки разлетаются по белой фарфоровой поверхности. Есть готовые завтраки — танец, требующий компромиссов. Большая миска размокших в молоке хлопьев — признак новичка. В идеале абсолютно сухие подушечки и криогенное молоко должны находиться в контакте как можно меньше, а реакция между ними — происходить только во рту. Рэнди составил мысленные чертежи специальной ложки, у которой вдоль ручки проходила бы трубка с маленьким насосом для молока: набираешь сухих подушечек, жмешь большим пальцем на кнопку, и молоко поступает в ложку, как раз когда ты заносишь ее в рот. Другой хороший, хоть и не идеальный способ — класть в тарелку совсем немного хрустиков и съедать их быстро, пока они расползлись в склизкое месиво, на что, в случае «Капитанских кранчей», уходит примерно тридцать секунд.

На этом месте кассеты Рэнди всегда гадает, не поставил ли пиво на кнопку ускоренной перемотки или что-нибудь вроде того, потому что танцоры переходят от пародии на Рэнди прямиком к профессиональному исполнению. Конечно, они выполняют номинально те же движения, что и раньше, но убей его бог, если он может узнать их в творческом варианте. Нет никакого внятного перехода. Это всегда бесило и бесит его в обучении бальным танцам. Любой дебил способен разучить основные движения. На это требуется примерно полчаса. Инструкторы ждут, что по истечении этих тридцати минут с тобой произойдет чудесное превращение, какое случается только в бродвейских мюзиклах, и ты начнешь порхать, как на крыльях. Наверное, примерно так чувствуют себя люди, которым не дается математика: учитель пишет на доске несколько простых уравнений и через десять минут выводит из них скорость света в вакууме.

Рэнди одной рукой наливает молоко, а другой сжимает ложку, чтобы не пропустить ни одно золотое мгновение, когда молоко и «Капитанские кранчи» уже вместе, но еще сохранили в чистоте свою стихийную сущность: два платоновских идеала, разделенных границей в молекулу толщиной. Там, где струйка молока касается ложки, нержавейка запотевает. Рэнди, разумеется, берет цельное молоко, иначе зачем было бы огород городить. Обезжиренное неотличимо от воды, кроме того, он считает, что жир в цельном молоке как своего рода буфер замедляет процесс размокания. Огромная ложка отправляется в рот раньше, чем молоко успевает ровно растечься по тарелке. Несколько капель попадают на эспаньолку (Рэнди отпустил ее в попытке найти компромисс между бородатостью и ранимостью). Он ставит пакет с молоком, хватает салфетку и, не втирая капельки в бороду, аккуратно снимает их с волосков. Тем временем все его внимание сосредоточено на ротовой полости, которую он, разумеется, не видит, но может вообразить в трех измерениях, как на компьютерной 3-D модели. Здесь новичок утратил бы терпение и принялся жевать. Несколько подушечек раздавились бы между зубами, однако затем челюсти, смыкаясь, прижали бы неразмолотые хрустики к нёбу. Броня из острых как бритва кристаллов декстрозы причинила бы значительный сопутствующий ущерб, превратив остаток трапезы в мучительный марш смерти и вызвав oнемение ротовой полости по меньшей мере на три дня.

По счастью, Рэнди выработал совершенно умопомрачительную стратегию поедания «Капитанских крайней», основанную взаимонейтрализации их самых опасных свойств. Подушечки формой смутно напоминают пиратские сундучки. С хлопьями эта стратегия не сработала бы. С другой стороны, выпускать «Капитанские кранчи» в виде хлопьев — самоубийственная глупость: они бы таяли в молоке, как снежинки в кипящем масле. Нет проектировщики готовых завтраков из «Дженерал Миллз» стремились найти форму, которая минимизировала бы площадь поверхности. В качестве компромисса между сферой, которую диктует Евклидова геометрия, и формой пиратского сундучка, за которую, вероятно, ратовал отдел эстетики готовых завтраков, они пришли к поперечно-полосатым подушечкам. Для целей Рэнди важно, что отдельные составляющие «Капитанских крайней», в очень грубом приближении, имеют форму коренных зубов. Стратегия заключается в том, чтобы «Капитанские кранчи» сами себя жевали, размалывая подушечки друг о друга внутри ротовой полости, словно камни в галтовочном барабане. Здесь, как в профессиональных бальных танцах, словесное описание (или видеокассета) может дать лишь общее представление — дальше тело должно учиться само.

К тому времени как съедено удовлетворительное количество «Капитанских кранчей» (примерно треть семисотпятидесятиграммовой коробки), а пиво допито, Рэнди приходит к выводу, что вся история с танцами — просто розыгрыш. Ами и Дуг Шафто встретят его в вестибюле ехидными улыбками и поведут убалтывать в бар.

Рэнди надевает пиджак и галстук. Годятся любые предлоги, чтобы оттянуть время, поэтому он проверяет почту.

> Кому: randy@epiphyte.com

> От: root@eruditorum.org

> Тема: Трансформация «Понтифик», как обещано Рэнди.

> Разумеется, Вы правы — как немцы убедились на горьком опыте, ни одной криптосистеме нельзя доверять, пока она не обнародована, чтобы люди вроде Ваших друзей попытались ее взломать. Буду очень признателен, если Вы сделаете это с «Понтификом».

> В «Понтифик» заложены некоторые асимметрии и особые операторы выбора, которые трудно выразить в нескольких элегантных математических строчках. Он почти просится, чтобы его записали псевдокодом. Но зачем сочинять псевдо, если можно написать настоящий? Ниже прилагается программа «Понтифика» на языке Perl. Переменная $D содержит 54-элементную перестановку. Подпрограмма е генерирует следующий элемент ключевого потока, изменяя этим $D.

> #! /usr/bin/perl — s

> $f=$d? -l:l; $D=pack(`C*´'.33..86); $p=shift;

> $p=~y/a-z/A-Z/; $U=´$D=~s/(.*)U$/U$l/;

> $D=~s/U(.)/$lU/; ´; ($V=$U)=~s/U/V/g;

> $p=~s/[A-Z]/$k=ord($&)-64, &e/eg; $k=0;

> while(<>){y/a-z/A-Z/; y/A-Z//dc; $o.=$_}$o.=´X´

> while length ($o)%5&&! $d;

> $o=~s/./chr(($f*&e+ord($&)-13)%26+65)/eg;

> $o=~s/X*$// if $d; $o=~s/.{5}/$& /g;

> print»$o\n»;

> sub v{$v=ord(substr($D, $_[0]))-32;

> $v>53? 53:$v}

> sub w{$D=~s/(.{$_[0]})(.*)(.)/$2$l$3/}

> sub e{eval»$U$V$V»; $D=~s/(.*)([UV].*[UV])(.*)/$3$2$1/;

> &w(&v(53)); $k? (&w($k)):($c=&v(&v(0)) , $c>52? &e:$c)}

Еще одно письмо — от адвокатши, которая занимается разделом имущества с Чарлин. Рэнди распечатывает его и кладет в карман, чтобы посмаковать на досуге, когда будет стоять в пробке. Спускается вниз, ловит такси до гостиницы «Манила». Если бы он впервые ехал по Маниле, то, наверное, считал бы, что переживает захватывающее приключение; однако это уже миллионная его поездка, и мозг ничего не регистрирует. Например, он видит два столкнувшихся автомобиля прямо под огромным указателем «НЕТ ПОВОРОТА», но не обращает внимания.

> Дорогой Рэнди.

> Худшее позади. Чарлин и, главное, ее адвокат, кажется, наконец поняли, что ты не сидишь на Филиппинах на груде сокровищ. Теперь, когда твои воображаемые миллионы больше не замутняют картину, можно сообразить, как разобраться с твоими реальными активами, прежде всего недвижимостью в виде дома. Было бы гораздо хуже, если бы Чарлин решила в нем остаться; по счастью, она собирается работать в Йеле и предпочла бы получить свою долю деньгами. Поэтому вопрос в том, как вы будете делить средства от продажи. Чарлин и ее адвокат, естественно, утверждают, что рост стоимости дома с момента его покупки обусловлен переменами на рынке недвижимости, а четверть миллиона, которые ты вложил в укрепление фундамента, замену труб и проч. — не в счет.


> Зная твой характер, полагаю, что ты сохранил все счета, накладные и прочие свидетельства потраченных средств. Если бы я могла помахать ими на следующем раунде переговоров с адвокатом Чарлин, это здорово облегчило бы дело. Как бы мне их получить? Понимаю, что для тебя это определенное неудобство, но, поскольку ты вложил в дом весь свой капитал, игра стоит свеч.

Рэнди убирает листок в карман и начинает планировать поездку в Калифорнию.

Манильские любители бальных танцев — народ по большей части состоятельный, из тех, кто может позволить себе машину с шофером. На подъезде к гостинице и вдоль улицы выстроилась очередь из автомобилей; яркие бальные наряды видны даже сквозь тонированные стекла. Гостиничные служители свистят в свистки и машут руками в белых перчатках, направляя автомобили на стоянку, где их спрессовывают в пеструю мозаику. Некоторые водители даже не выходят, а откидывают сиденье и устраиваются вздремнуть. Другие собрались под деревом в дальнем конце стоянки, курят, шутят и качают головой с тем веселым недоумением, которое свойственно только крепко побитым жизнью представителям «третьего мира».

Можно подумать, что Рэнди откинется на сиденье и будет наслаждаться отсрочкой. Но это как срывать бинты с волосистой части тела — чем быстрее, тем лучше. Когда такси пристраивается в хвост лимузинам, он сует изумленному водителю деньги, вылезает и проходит оставшийся квартал пешком. Взгляды разодетых и надушенных филиппинок устремлены ему в спину, как лазерные прицелы десантных винтовок.

Сколько Рэнди бывал в гостинце «Манила», по вестибюлю всегда сновали пожилые филиппинки в роскошных платьях. Когда он там жил, то почти не замечал их. Первый раз, когда они появились, он решил, что в бальном зале проходит какое-то мероприятие: то ли свадьба, то ли слушания по групповому иску стареющих участниц конкурсов красоты к производителям синтетического волокна. До таких гипотез Рэнди дошел, прежде чем перестал тратить умственную энергию в попытке все объяснить. Искать причины каждой странности, которую ты видишь в Маниле, — все равно что пытаться вылить всю воду, до капли, из выброшенной автомобильной покрышки.

Шафто не ждет его у двери, чтобы посмеяться над розыгрышем, поэтому Рэнди расправляет плечи и упрямо бредет через огромный холл, одиноко, как последний оставшийся в живых конфедерат в атаке на Кладбищенский Хребет. Фотограф в белом смокинге и с начесом, как у Рональда Рейгана, занял позицию у дверей бальной залы и щелкает входящих в надежде, что они купят фотографии на обратном пути. Рэнди смотрит на него с такой ненавистью, что фотограф отдергивает палец от кнопки. Миновав массивные двери, он оказывается в зале, где под кружащимися огнями сотни разодетых филиппинок танцуют с мужчинами много моложе себя. В углу играет оркестрик. Рэнди отдает несколько песо за букетик сампакиты. Держа цветы в вытянутой руке, чтобы не свалиться в диабетической коме от приторного запаха, он по экватору обходит танцплощадку, окруженную атоллом круглых столов с белыми скатертями, свечами и хрустальными пепельницами. За одним из столов сидит в одиночестве мужчина с редкими усиками. Он прижимает к уху сотовый, пол-лица освещено фосфорическим светом кнопок. Из кулака торчит сигарета.

Бабушка настаивала, чтобы семилетний Рэнди брал уроки танцев, потому что это когда-нибудь пригодится. За десятилетия, прожитые в Америке, ее австралийский акцент стал английским и чопорным или ему так казалось. Она сидела, как всегда, абсолютно прямая, на обитом ситцем диване от Гомера Болструда (за кружевными занавесками виднелись холмы Палуса) и пила чай из белой фарфоровой чашечки, расписанной… была то лавандовая роза? Когда бабушка поднимала чашечку, семилетний Рэнди мог заметить на донышке название сервиза. Наверняка информация хранится в подсознательной памяти. Не исключено, что гипнотизер сумел бы ее извлечь.

Однако семилетний Рэнди был занят другим: оспаривал, в самых энергичных выражениях, мысль, будто бальные танцы для чего-то полезны. И в то же время его сознание программировалось. Невероятные, нелепые идеи без цвета и запаха, как угарный газ, проникали в его мозг: что Палус — естественный пейзаж; что небо везде такое синее; что дом должен быть с кружевными занавесками, витражами и чередой комнат, обставленных мебелью от Гомера Болструда.

— Я познакомилась с твоим дедушкой Лоуренсом на танцах в Брисбене, — объявила бабушка. Она пыталась сказать, что он, Рэндалл Лоуренс Уотерхауз, вообще не появился бы на свет, если бы не традиция бальных танцев. Однако Рэнди еще не знал, откуда берутся дети, и вряд ли понял бы, если бы ему объяснили. Он выпрямился, вспомнив, что нельзя сутулиться, и спросил: эта встреча в Брисбене произошла, когда ей было семь лет или чуть-чуть позже?

Может быть, если бы она жила в фанерном вагончике, выросший Рэнди грохнул бы деньги в паевой инвестиционный фонд, а не заплатил десять тысяч долларов самозваному художнику из Сан-Франциско, чтобы тот установил ему над входной дверью витражи, как у бабушки.

Рэнди сильно веселит Шафто тем, что, не заметив их, проходит мимо столика. Он смотрит на спутницу Дуга Шафто, ослепительно красивую филиппинку лет сорока пяти. Не прерывая разговора и не сводя глаз с Дуга и Ами, та протягивает длинную тонкую руку, ловит запястье проходящего мимо Рэнди и тащит его назад, как собаку на поводке. Держит так, заканчивая фразу, потом награждает чарующей улыбкой. Рэнди честно улыбается в ответ, но внимание его полностью поглощено видом Америки Шафто в платье.

По счастью, Ами не вырядилась королевой бала. На ней облегающее черное платье с длинными рукавами, чтобы скрыть татуировку, и плотные черные колготки. Рэнди сует ей цветы, как защитник, отдающий мяч форварду. Ами принимает их, кривясь, словно раненый солдат, скусывающий патрон. Глаза ее сверкают как никогда; а может, просто зеркальный шар отражается в слезах от табачного дыма. Внутренний голос говорит Рэнди, что он прав и надо было прийти. Как во всех историях с внутренним голосом, только время покажет, обольщается он или нет. Он немного боялся голливудского превращения Ами в лучезарную богиню. Это было бы все равно что садануть его топором по башке. По счастью, она выглядит хорошо, но почти так же несуразно, как Рэнди в своем костюме.

Он надеялся, что они сразу пойдут танцевать и ему удастся, как Золушке, скрыться позорным бегством, но его приглашают сесть. Оркестр делает перерыв, танцоры возвращаются к столам. Дуг Шафто откидывается на стуле с самоуверенностью человека, который пришел на танцы с самой красивой женщиной в зале. Ее зовут Аврора Таал. Ей приятно и немного забавно смотреть на остальных филиппинок: она помнит, что жила в Бостоне, Вашингтоне, Лондоне и, все это повидав, решила вернуться на Филиппины.

— Ну как, узнал что-нибудь про Рудольфа фон Хакльгебера? — спрашивает Дуг Шафто после первых обязательных фраз. Надо понимать мать, Аврора в курсе. Дуг несколько недель назад упомянул, что посвятил в их дела небольшое число доверенных филиппинцев.

— Он был математиком. Из богатой лейпцигской семьи. Перед войной учился в Принстоне. Тогда же, когда мой дед.

— Какой математикой он занимался, Рэнди?

— До войны — теорией чисел. Из этого никак не выведешь, чем он занимался во время войны. Вполне может быть, что он попал в криптографическую службу Третьего Рейха.

— Что не объясняет, как он попал сюда.

Рэнди пожимает плечами.

— Может быть, разрабатывал турбины для подлодок нового поколения. Не знаю.

— Значит, рейх поручил ему какую-то секретную работу, которая его и сгубила, — говорит Дуг. — Это, наверное, мы и сами могли бы сообразить.

— Почему ты упомянул криптографию? — спрашивает Ами. У нее есть какой-то эмоциональный металлоискатель, который звенит при приближении к скрытым допущениям и подавленным импульсам.

— Просто я на ней зациклен. И потом, если существовала какая-то связь между фон Хакльгебером и моим дедом…

— Твой дед был криптографом? — спрашивает Дуг.

— Он никогда не рассказывал, что делал во время войны.

— Классика.

— От него остался сундук на чердаке. Сувенир с войны. Очень напомнил мне чемодан с японскими шифровальными материалами, который я видел в кинакутской пещере.

Дуг и Ами поднимают брови.

— Скорее всего это ничего не значит, — заключает Рэнди.

Оркестр начинает играть одну из мелодий Синатры. Дуг и Аврора, обменявшись улыбками, встают. Ами закатывает глаза и отводит взгляд, но это такая минута, когда отступать поздно. Рэнди встает и протягивает руку пугающей и желанной; она, не глядя, подает ему ладонь.

Рэнди шаркает, что не придает танцу красоты, зато исключает возможность раздавить партнерше плюсну. Ами танцует не лучше него, зато держится естественнее. К концу первого танца у Рэнди перестают гореть щеки; он целых тридцать секунд ни за что не извинялся и целых шестьдесят не спрашивал у Ами, нужна ли ей медицинская помощь. Тут танец кончается, и этикет требует, чтобы он пригласил Аврору Таал. Это уже не так страшно; она танцует великолепно, а их отношения исключают возможность гротескной преэротической неловкости. Кроме того Аврора лучезарно улыбается, в то время как у Ами лицо был напряженное и сосредоточенное.

Объявляют белый танец. Рэнди все еще пытается поймать взгляд Ами, когда видит перед собой миниатюрную пожилую филиппинку, которая спрашивает у Авроры разрешение пригласить ее партнера. Та уступает его, словно жирный фьючерсный контракт на товарно-сырьевой бирже. Рэнди и его дама танцуют техасский тустеп под звуки ранних «Би-Джиз».

— Ну что, уже обрели богатство на Филиппинах? — спрашивает дама (имени ее Рэнди не расслышал). Она ведет себя так, будто Рэнди обязан ее знать.

— Мы с партнерами изучаем деловые возможности. Не исключено, что богатство впереди.

— Как я понимаю, вы хорошо считаете, — говорит дама.

Теперь Рэнди по-настоящему ломает голову. Откуда она знает? Наконец он произносит:

— Я хорошо знаю математику.

— Разве это не одно и то же?

— Нет, математики по возможности ничего не считают. Мы говорим о числах, но стараемся как можно реже иметь с ними дело. Для этого есть компьютеры.

Дама не дает сбить себя с толку; у нее есть разученная роль.

— У меня для вас математическая задача.

— Давайте.

— Что даст следующая информация: пятнадцать градусов, семнадцать минут, сорок одна целая тридцать две сотых секунды северной широты, сто двадцать один градус, пятьдесят семь минут, ноль целых пятьдесят пять сотых секунды восточной долготы?

— M-м… похоже на координаты. Северный Лусон?

Дама кивает.

— Вы хотите, чтобы я сказал, сколько это даст?

— Да.

— Наверное, это зависит от того, что там находится.

— Думаю, да. — До конца танца дама ничего больше не говорит, только хвалит, как Рэнди танцует, что в такой же мере трудно интерпретировать.

## ДЕВУШКА

В Брисбене все труднее и труднее найти квартиру — это стремительно растущий город шпионов, австралийский Блетчли-парк. Есть Центральное бюро, разместившееся на ипподроме «Аскот», и совершенно другое учреждение в противоположной части города — Разведывательное бюро союзных войск. Сотрудники ЦБ — в основном хилые математики, люди из РБСВ напоминают Уотерхаузу бойцов подразделения 2702 — крепкие, загорелые и немногословные.

В полумиле от ипподрома «Аскот» он видит как раз такого малого. Парень с пятисотфунтовым вещмешком упругой походкой выходит из пряничного домика, с веранды машет полотенцем уютная старушка в переднике. Все как в кино: не верится, что в нескольких часах лёта отсюда люди чернеют, как фотобумага в проявителе оттого что анаэробные бактерии превращают их тело в зловонный газ.

Уотерхауз не тратит времени на подсчеты: какова вероятность, что бездомный криптограф окажется в нужном месте в ту самую секунду, когда освободилась комната. Дешифровщики терпеливо дожидаются удачного случая и ловят его на лету. Как только бравый парень скрывается за поворотом, он стучит к хозяйке. Миссис Мактиг говорит (насколько Уотерхауз может разобрать ее австралийский выговор), что ей нравится его вид. В голосе звучит неподдельное изумление. Явно самое невероятное не то, что он пришел точно к освободившейся комнате — это бы еще можно себе представить, — но что его вид приглянулся хозяйке. Так Лоуренс Притчард Уотерхауз присоединяется к избранной группе молодых людей (общим числом четыре), чей вид миссис Мактиг нравится. Они спят по двое, в комнатах, где отпрыски миссис Мактиг выросли из самых умных и красивых детей, каких видел свет, во взрослых, лучше которых только английский король, Генерал и лорд Маунтбаттен.

Сосед Уотерхауза по комнате пока отсутствует. По его вещам Уотерхауз заключает, что сейчас он гребет в черном каяке из Австралии на базу японского ВМФ в Йокосуке, где проникнет на борт линкора, голыми руками бесшумно уничтожит команду, ласточкой нырнет в залив, отобьется от пары акул, сядет в каяк и махнет назад в Брисбен глотнуть пивка.

На следующее утро, за завтраком, он знакомится с постояльцами из соседней комнаты. Это рыжеволосый британский флотский офицер, по всем признакам — сотрудник Центрального бюро, и некий Хейлс, чью национальность определить невозможно, поскольку он в штатском и молчит по причине тяжелого похмелья.

Уотерхауз выполнил свою миссию (как ее понимают в штабе у Генерала), нашел жилье и теперь отирается у ипподрома «Аскот» и близлежащего борделя в поисках занятия. Вообще-то он предпочел бы сидеть дома и заниматься новым проектом — высокоскоростной машиной Тьюринга. Однако его долг — работать на победу. Кроме того, сосед, вернувшись с задания и увидев, что офицер сидит дома и рисует электросхемы, наверняка отлупит Уотерхауза так, что миссис Мактиг перестанет нравиться его вид.

Центральное бюро, мягко выражаясь, не то место, куда можно прийти со стороны, оглядеться, представиться и получить работу. Сама попытка войти туда сопряжена с риском для жизни. По счастью, у него допуск «Ультра-Мега», самый высокий в мире.

Одна незадача: гриф настолько секретен, что само его существование — военная тайна, которую нельзя открывать, пока не найдешь кого-нибудь с допуском «Ультра-Мега». Таких во всем Брисбене двенадцать человек. Восемь составляют верхушку командования, трое работают в Центральном бюро, двенадцатый — Уотерхауз.

Он чувствует, что нервный центр расположен в старом борделе. Его охраняют дряхлые австралийские добровольцы с мушкетонами. Им в отличие от миссис Мактиг не нравится его вид. С другой стороны, они привыкли, что всякие умники из далеких краев приходят с длинными нудными рассказами о том, как военные перепутали приказы, посадили их не на тот корабль, не уберегли от тропических болезней, выкинули пожитки за борт, бросили их на произвол судьбы. Они не стреляют в Уотерхауза, но и внутрь его не пускают.

Два дня он торчит у входа и всем надоедает, пока случайно не сталкивается с Абрахамом Синковым. Синков — ведущий американский криптоаналитик; он помогал Шойну взламывать «Индиго». Они не то чтобы друзья, но мозги у них устроены одинаково. В силу этого они члены одной семьи, насчитывающей всего несколько сот рассеянных по всему миру представителей. Это в некотором смысле тоже допуск, и получить его труднее, чем «Ультра-Мега». Синков выписывает Уотерхаузу новые бумаги с допуском высоким, но не настолько, чтобы его нельзя было показывать.

Уотерхауза ведут на экскурсию. Голые по пояс мужчины сидят в жестяных бараках, горячих от раскаленных докрасна радиоламп. Они ловят в эфире японские сообщения и передают легиону молодых австралиек. Те набивают перехваты на перфокарты ЭТК.

Часть офицерского корпуса составляет отдел «Электрикал Тилл корпорейшн», в полном составе переведенный сюда из Америки. Как-то в начале 1942 года они переложили нафталином рубашки и синие костюмы, надели военную форму и взошли на корабль до Брисбена. Ими командует подполковник Комсток, и он полностью автоматизировал процесс. Плотные стопки перфокарт загружают в машины, расшифровки вылетают из печатающих устройств и отправляются в соседний корпус нисеям — американцам японского происхождения и белым, знающим японский язык.

Меньше всего здесь нужен Уотерхауз. Он начинает понимать, что сказал майор. Водораздел пройден. Шифры взломаны.

Это заставляет вспомнить Тьюринга. С самого возвращения из Нью-Йорка Алан дистанцировался от Блетчли-парка. Он переехал в радиоцентр Хэнслоп в Северном Бекингемшире — значительно более военизированное учреждение, состоящее из бетона, антенн и проводов.

Тогда Уотерхауз недоумевал, почему Алан расстался с Блетчли. Теперь понятно, что тот испытал, когда процесс расшифровки поставили на поток. Вероятно, он чувствовал, что битва выиграна, а с ней и война. Для таких, как Генерал, впереди — череда блестящих побед, но для Алана и теперь для Уотерхауза — нудные будни. Увлекательно открывать электроны и находить формулы, описывающие их движение; скучно применять эти принципы для создания электрических консервных ножей. Все дальнейшее — консервные ножи.

Синков отводит Уотерхаузу стол в борделе и начинает отправлять ему сообщения, которые не смогло расшифровать Центральное бюро. Несколько десятков японских кодов еще не взломаны. Может быть, расколов пару-тройку и научив машины ЭТК их читать, Уотерхауз сократит войну на день или спасет одну жизнь. Это благородное дело, за которое он берется с энтузиазмом, но по сути оно мало отличает его от армейского мясника, который спасает жизни, соблюдая в чистоте разделочные ножи, или инспектора шлюпок на флоте.

Уотерхауз разгадывает японские коды один за другим. Как-то даже летит в Новую Гвинею, где флотские водолазы достали кодовые книги с затонувшей японской подлодки. Две недели живет в джунглях, пытаясь не умереть, потом возвращается в Брисбен и принимается за нужную, но скучную работу с этими книгами. В один прекрасный день то, что работа скучна, отходит на задний план.

В этот день он возвращается вечером с работы, поднимаете в свою комнату и видит, что на верхней койке храпит здоровенный мужик. По комнате разбросаны одежда и снаряжение, от которых идет густой серный запах.

Сосед спит двое суток, на третьи спускается к завтраку, обводит комнату желтыми от хины глазами и представляется Смитом. У него странно знакомый акцент, однако слова разобрать трудно потому что зубы беспрерывно стучат. Он садится и негнущейся, в свежих ссадинах рукой кладет на колени полотняную салфетку. Миссис Мактиг так хлопочет вокруг него, что остальным мужчинам хочется ее треснуть. Она наливает Смиту чая с большим количеством сахара и молока. Он выпивает несколько глотков, просит прощения и выходит в сортир, где коротко и вежливо блюет. Потом возвращается, съедает яйцо всмятку из рюмочки костяного фарфора, зеленеет, откидывается на стуле и десять минут сидит с закрытыми глазами.

Когда Уотерхауз вечером возвращается с работы, он ненароком забредает в гостиную, где миссис Мактиг потчует чаем юную леди.

Гостью зовут Мэри Смит; она кузина его соседа, который лежит наверху, дрожа и обливаясь потом.

Когда их знакомят, Мэри встает, что вообще-то не обязательно, но она не салонная барышня, а девушка из австралийской провинции. Мэри миниатюрна и одета в военную форму.

Это единственная женщина, которую Уотерхауз видел в жизни. И вообще единственный человек во Вселенной; когда она встает, чтобы пожать ему руку, периферическое зрение отключается, как будто его затянуло в трубу. Черный занавес сходится перед серебристым задником, сокращая космос до вертикального луча, колонны света, небесного софита, направленного на Нее.

Миссис Мактиг, зная свою партитуру, приглашает Уотерхауза сесть.

Мэри маленькая, светлокожая, рыженькая и очень стеснительная. Когда она смущается, то отводит глаза и сглатывает; на шее выступает жилка. Это подчеркивает разом беззащитность самой Мэри и белизну ее кожи — не мертвенную бледность, а белизну совершенно иного рода. Уотерхауз не понял бы этого до поездки в Новую Гвинею, где все либо мертвое и разлагающееся, либо яркое и опасное, либо скрытое и незаметное. Теперь он знает, что такая нежная прозрачность слишком уязвима в мире яростно конкурирующих хищников. Она не могла бы просуществовать миг (не говоря уже о годах), если бы не заключенная внутри жизненная сила. Здесь, в южной части Тихого океана, где силы разрушения так сильны, это повергает в трепет. Кожа гладкая, как вода в озере, — свидетельство бьющей через край животной энергии. Лоуренсу хочется прикоснуться к ней языком. Изгиб шеи, от ключицы до мочки уха, создан специально, чтобы зарыться в него лицом.

Мэри ловит на себе его взгляд и снова сглатывает. Жилка напрягается, на мгновение растягивая живую кожу, и тут же прячется, оставляя незамутненную гладь. С тем же успехом можно было огреть его камнем по башке и завязать ему член морским узлом. Наверняка это просчитанный ход. Однако очевидно, что она еще ни с кем другим такого не проделывала, не то бы у нее на белом безымянном пальчике сияло золотое кольцо.

Уотерхауз начинает раздражать Мэри Смит. Она подносит чашечку к губам и поворачивается, так что свет падает под другим углом. Последние остатки его благоразумия рушатся в прах.

Наверху слышен грохот; видимо, ее кузен пришел в сознание.

— Простите, — говорит Мэри и выходит, оставив на память о себе лишь чашечку костяного фарфора.

## ЗАГОВОР

Доктор Рудольф фон Хакльгебер немногим старше сержанта Бобби Шафто, но, даже раздавленный горем, держится с определенной степенностью, которой люди в окружении Шафто если и достигают, то годам к сорока. Его очки — круглые окуляры без оправы, словно вынутые из снайперского прицела. За ними целая палитра ярких цветов — белесые ресницы, голубые глаза, красные жилки, веки черные и опухшие от слез. Тем не менее он чисто выбрит. Свет, проникая в крохотное окошко церковного подвала, подчеркивает крупные поры, ранние морщины, старые дуэльные шрамы. Он пытался прилизать волосы, но они не слушаются и все время падают на лоб. Поверх белой рубашки на нем очень длинное теплое пальто — в подвале холодно. Шафто несколько дней назад возвращался с ним в Норрсбрук и заметил, что долговязый фон Хакльгебер вполне сносный спортсмен. Понятно, что грубые игры вроде регби исключаются. Фриц или альпинист, или фехтовальщик, или лыжник.

То, что фон Хакльгебер — педераст, удивило, но не смутил Шафто. Некоторые морпехи в Шанхае держали дома куда больше китайских мальчиков, чем нужно для чистки обуви, а Шанхай — не самое диковинное и далекое место, куда их закидывало между войнами. Беспокоиться о морали можно в личное время, но если все время думать, чем другие занимаются в спальном мешке, запросто прохлопаешь момент, когда пора стрелять по нипам из огнемета.

Анжело, пилота, похоронили две недели назад, и только сейчас Рудольф фон Хакльгебер хоть немного оправился. Он снял домик за городом, однако сегодня пришел для встречи с Роотом, Шафто и Бишофом сюда, отчасти из страха перед немецкими шпионами, которые якобы наблюдают за его домом. Шафто принес бутылку финского шнапса, Бишоф — буханку хлеба, Роот открыл банку рыбных консервов. Фон Хакльгебер принес информацию. Все принесли сигареты.

Шафто курит много, пытаясь отбить запах плесени. Запах напоминает о том времени, когда он сидел тут взаперти с Енохом Роотом, избавляясь от тяги к морфию. Как-то раз пастор спустился и попросил его не кричать, потому что наверху пытаются провести венчание. Шафто и не знал, что кричит.

Рудольф фон Хакльгебер в некоторых отношениях говорит по-английски лучше, чем Шафто. Своим выговором он неприятно напоминает Бобби учителя по черчению, мистера Йегера.

— Перед войной я работал под началом Деница в Beobachtung Dienst кригсмарине. Мы взломали часть самых секретных кодов британского адмиралтейства еще до начала боевых действий. Мне принадлежит определенный прорыв в этой области, включая использование механических счетных устройств. Когда с началом войны произошла значительная реорганизация, из-за меня передрались несколько больших начальников. В конечном счете я попал в Referat[6] IVa группы IV, «Аналитический криптоанализ», которая входила в Hauptgruppe[7] В, «Криптоанализ», находившуюся в непосредственном подчинении у генерал-майора Эриха Феллгибеля, шефа Wehrmachtnachrichtungenverbindungen.[8]

Шафто оглядывается на остальных. Никто не смеется, даже не улыбается. Не расслышали, наверное.

— Еще раз можно? — просит Шафто, словно убеждая робкого приятеля повторить у барной стойки классную шутку.

— Wehrmachtnachrichtungenverbindungen, — произносит фон Хакльгебер очень медленно, словно разучивая с ребенком стишок. Он смотрит на Шафто, несколько раз моргает и говорит, посветлев: — Наверное, надо объяснить, как устроена иерархия немецкой военной разведки.

Начинается КРАТКАЯ ОЗНАКОМИТЕЛЬНАЯ ЭКСКУРСИЯ В АД С ГЕРРОМ ДОКТОРОМ ПРОФЕССОРОМ ФОН ХАКЛЬГЕБЕРОМ.

Шафто слышит только первую пару фраз. Примерно когда фон Хакльгебер вырывает листок из блокнота и начинает рисовать схему Тысячелетнего Рейха, с Der Fьhrer'ом во главе, глаза у Шафто стекленеют, тело обмякает, уши глохнут, а сам он стремительно несется вверх по глотке кошмара, словно не принятый желудком наркомана полупереваренный хот-дог. Ничего подобного с ним прежде не случалось, но он точно знает, что именно такой должна быть экскурсия в ад: никакой поездки на прогулочном пароходе по живописному Стиксу, никакого спуска банальной туристической тропой в пещеру Плутона, никаких остановок по дороге, чтобы купить лицензию на ловлю рыбы в Озере Огня.

Шафто не умер (хотя должен был умереть), значит, это не ад. Но очень похоже. Что-то вроде декораций из толя и брезента, примерно как в тренировочном лагере, где их обучали приемам уличного боя. На Шафто накатывает головокружительная тошнота, и он знает, что остальные ощущения будут только хуже. «Морфий отнимает у тела способность испытывать удовольствие, — гремит голос Еноха Роота, его назойливого Вергилия, который для этого конкретного кошмара принял обличье известного комика. — Может пройти некоторое время, прежде чем ты почувствуешь себя физически здоровым».

Организационное древо данного кошмара начинается, как у фон Хакльгебера, с Der Fьhrer'a, но дальше причудливо ветвится. Есть целый азиатский отдел, возглавляемый Генералом и включающий, помимо прочего, Hauptgruppe исполинских плотоядных ящериц, Referat китаянок с голубоглазыми детьми на руках и несколько Abteilung'ов[9] пьяных японцев с мечами. В центре их владений расположен город Манила, где на картине, которую Шафто определил бы как босховскую (если бы в старших классах ходил на уроки рисования, а не тискал девчонок за школой), тяжелобеременную Глорию Альтамира принуждают сосать сифилитичной японской солдатне.

Из ниоткуда возникает голос мистера Йегера, учителя по черчению и самого большого зануды, какого Шафто мог вообразит до сего дня: «Организационная структура, которую я описал, полностью изменилась с началом боевых действий. Некоторые отделы перешли в другое подчинение и были переименованы…» Шафто слышит треск вырываемого блокнотного листа и видит, как мистер Йегер рвет чертеж крепежной скобы для ножки стола, над которым Шафто трудился неделю. Все реорганизуется. Генерал Макартур по-прежнему высоко на дереве, выгуливает свору исполинских ящериц на стальных поводках, но теперь у него в подчинении ухмыляющиеся арабы с комьями гашиша в руках, замороженные мясники, мертвые и обреченные лейтенанты и долбаный мудрила Лоуренс Притчард Уотерхауз в черном одеянии с капюшоном, во главе целого легиона радиоразведчиков, тоже в черных балахонах, с разнообразными антеннами на головах, бредущих сквозь снеговерть долларов на старых китайских газетах. Глаза у них сигналят морзянкой.

— Что они говорят? — спрашивает Бобби.

— Перестань вопить, пожалуйста, — просит Енох Роот. — Хоть ненадолго.

Бобби лежит на койке в тростниковой хижине на Гуадалканале. Дикие шведы в набедренных повязках бегают вокруг и собирают еду. То и дело в проливе Слот рвутся суда; шрапнель из рыбы падает сверху и повисает на ветвях вместе с оторванными человеческими руками и частями черепа. Шведы не обращают внимание на человеческие куски, собирают рыбу и в стальных бочках готовят из нее лютефиск.[10]

У Еноха Роота на коленях старая сигарная коробка. Крышка прилегает неплотно, из-под нее бьет золотистый свет.

Шафто уже не в тростниковой хижине, а в черном холодном фаллосе, который тычется под поверхностью кошмара — подлодке Бишофа. Вокруг рвутся глубинные бомбы, лодку заливают нечистоты. Что-то бьет его по голове — не окорок, а человеческая нога. По всему кораблю протянуты трубы, в которых звучат голоса: английские, немецкие, арабские, японские и шанхайские, но все они сливаются, как шум воды в канализации. Тут совсем рядом рвется глубинная бомба, одна труба лопается, из рваной дыры слышится немецкий голос:

— Вышесказанное можно считать довольно грубой схемой организационной структуры рейха и, в частности, военного ведомства. Ответственность за криптоанализ и криптографию распределена между большим количеством Amts и Dienst[11], прикрепленных к различным ответвлениям этой структуры. Они постоянно реорганизуются и перестраиваются, тем не менее я смог представить вам довольно точную и подробную картину…

Шафто, прикованный к койке золотыми цепями, чувствует, что один из маленьких спрятанных револьверов упирается ему в копчик, и думает, очень ли дурно будет пустить себе пулю в лоб. Он лихорадочно хлопает по лопнувшей трубе и ухитряется притопить ее в нечистоты; в поднимающихся пузырях, как на картинках в комиксах, заключены слова фон Хакльгебера. Когда пузыри лопаются, из них вырывается крик.

Роот сидит на противоположной койке, на коленях у него коробка из-под сигар. Он вскидывает пальцы знаком V — «победа», и тычет Шафто в глаза. «Я ничего не могу поделать с твоей неспособностью испытывать физический комфорт — это определяется биохимией тела, — говорит он. — Что ставит занятные теологические вопросы. И напоминает нам: все мирские удовольствия суть иллюзии, проецируемые телом на душу».

Лопается еще много переговорных труб, почти из каждой несутся крики. Роот вынужден наклониться к Бобби Шафто и орать ему в ухо. Тот улучает момент и хватает коробку из-под сигар. Там то, что ему нужно. Не морфий. Лучше. Морфий против содержимого сигарной коробки — все равно что шанхайская шлюшка против Глории.

Коробка открывается: из нее бьет ослепительный свет. Шафто прячет лицо в руках. Сырокопченые части человеческих тел падают с потолка ему на колени, извиваются, тянутся друг к другу, собираются в живые тела. Микульский возвращается к жизни, палит из «виккерса» в обшивку подлодки и вырезает дыру. Вместо черной воды из нее льет золотистый свет.

— И какое место вы занимали в этой системе? — спрашивает Роот. Шафто чуть не подпрыгивает, услышав чей-то еще, не фон Хакльгебера, голос. Учитывая, что произошло, когда кто-то (Шафто) последний раз задал ему вопрос, поступок героический и весьма рискованный. Фон Хакльгебер снова движется вниз по инстанциям, начиная с Гитлера.

Шафто все равно: он на спасательном плоту вместе с воскресшими товарищами по Гуадалканалу и подразделению 2702. Они плывут через тихую бухточку, освещенную огромным юпитером. За юпитером стоит человек, он говорит с немецким акцентом:

— Моими непосредственными начальниками были Вильгельм Феннер из Санкт-Петербурга, возглавлявший весь германский криптоанализ с 1922 года, и его главный заместитель, профессор Новопашенный.

Шафто эти имена ничего не говорят, однако Роот спрашивает:

— Русский?

Шафто по-настоящему вернулся в реальный мир. Он выпрямляется. Тело застыло, как от долгой неподвижности. Он думает извиниться за свое поведение, но никто на него особенно не смотрит, и Бобби решает не посвящать их в то, как провел последние несколько минут.

— Профессор Новопашенный — астроном, бежавший из России после революции, знакомый Феннера по Санкт-Петербургу. Под их началом я получил широкие полномочия по исследованию теоретических пределов безопасности. Мною был использован чисто математический аппарат, а также механические счетные устройства собственного изобретения. Я изучал не только коды противника, но и наши собственные, выискивая в них слабые места.

— И что вы нашли? — спрашивает Бишоф.

— Нашел слабые места повсюду, — говорит фон Хакльгебер. — Большая часть шифров создана дилетантами, не знакомыми с математической подоплекой. Жалкие потуги.

— В том числе «Энигма»? — спрашивает Бишоф.

— Не вспоминайте при мне это позорище! Я отмел ее почти сразу.

— Что значит «отмел»? — спрашивает Роот.

— Доказал, что она никуда не годится, — говорит фон Хакльгебер.

— Тем не менее весь вермахт по-прежнему ею пользуется, — замечает Бишоф.

Фон Хакльгебер пожимает плечами и смотрит на горящий кончик сигареты.

— Думаете, они выбросят машинки только потому, что один математик написал докладную? — Он снова останавливается взглядом на сигарете, потом подносит ее к губам, со вкусом затягивается, задерживает дым в легких и, наконец, выпускает его через голосовые связки, одновременно заставляя их вибрировать от следующих звуков: — Я знал, что на противника работают люди, которые придут к тем же выводам, что я. Тьюринг. Фон Нейман. Уотерхауз. Кое-кто из поляков. Я начал искать свидетельства, что они взломали «Энигму» или по крайней мере нащупали ее слабые места и пытаются взломать. Я статистически проанализировал атаки на подводные лодки и конвои. Я нашел некоторые аномалии, некоторые невероятные события, но не столько, чтобы установить закономерность. Часть аномалий впоследствии объяснилась наличием шпионских наблюдательных пунктов и тому подобным.

Отсюда я не вывел ничего. Разумеется, если им хватило ума сломать «Энигму», им хватит ума любой ценой скрыть этот факт. Впрочем, была одна аномалия, которую они не могли скрыть. Я о человеческой аномалии.

— Человеческой? — переспрашивает Роот. Фразочка про аномалии вполне в его духе — сразу цепляет собеседника.

— Я прекрасно знал, что всего несколько человек в мире способны взломать «Энигму» и скрыть этот факт. Узнавая из данных разведки, где эти люди и чем они заняты, я мог делать определенные выводы. — Фон Хакльгебер гасит окурок, выпрямляется и выпивает полрюмки шнапса, набирая разгон. — Это была задача для обычной разведки, не для радиоперехвата. Ею занимается другой отдел… — Он снова углубляется в структуру немецкой бюрократии. Шафто в ужасе вскакивает и выбегает в нужник. Когда он возвращается, фон Хакльгебер только подходит к сути. — Все сводилось к тому, чтобы просеять большое количество исходных данных — долгая и скучная работа.

Шафто ежится, пытаясь представить, какой должна быть работа, чтобы показаться долгой и скучной этому фрукту.

— Некоторое время спустя, — продолжает фон Хакльгебер, — я узнал через наших агентов на Британских островах, что человек, похожий по описанию на Лоуренса Притчарда Уотерхауза, разместился в замке на Внешнем Йглме. Я сумел устроить, чтобы некая молодая особа взяла его под самое близкое наблюдение. Уотерхауз был очень осторожен, и впрямую мы ничего не узнали. Более того, вполне вероятно, что он распознал в молодой особе нашу разведчицу и удвоил бдительность. Однако нам стало известно, что он пользуется одноразовыми шифрблокнотами. Он по телефону читал зашифрованные сообщения радисту на ближайшей военно-морской базе, откуда их телеграфировали в Бекингемшир. В ответ поступали сообщения, также зашифрованные с помощью одноразовых шифрблокнотов. Изучив материалы многочисленных станций радиоперехвата, мы набрали стопку радиограмм, посланных этим загадочным подразделением в период с начала 1942 года и до настоящего дня. Любопытно было отметить, что подразделение действует в самых разных местах: Мальта, Александрия, Марокко, Норвегия и на различных кораблях в море. Очень необычно. Я крайне заинтересовался этим подразделением и решил взломать их специальный шифр.

— Разве такое возможно? — спрашивает Бишоф. — Шифрблокнот взломать нельзя, разве что украсть копию.

— В теории верно, — говорит фон Хакльгебер. — На практике же верно, только если буквы в шифрблокноте выбраны абсолютно случайно. Однако, как я выяснил, это не соблюдалось для шифрблокнотов подразделения 2702, в котором служат Уотерхауз, Тьюринг и эти два джентльмена.

— Но как вы это выяснили? — спрашивает Бишоф.

— Мне помогло несколько обстоятельств. Во-первых, полнота — большое количество сообщений. Во-вторых, постоянство — все одноразовые шифрблокноты генерировались одним способом и обнаруживали общие закономерности. Я сделал некоторые предположения, которые впоследствии оправдались. И у меня были счетные устройства для облегчения работы.

— Какие предположения?

— Я взял за основу гипотезу, что шифрблокноты генерирует человек, бросая кости или тасуя колоду карт, и начал исследовать психологический фактор. Англоязычный человек привык к определенному частотному распределению букв. Он ожидает увидеть много е, t, s , мало z, q и x . Когда он использует якобы случайный алгоритм выбора букв, его подсознательно раздражают z и x , а e и t , наоборот, успокаивают. Со временем это может повлиять на частотное распределение.

— Но, герр доктор фон Хакльгебер, мне трудно поверить, что такой человек будет писать собственные буквы вместо тех, что вышли на картах или игральных костях.

— Это маловероятно. Однако предположим, что алгоритм дает человеку небольшую свободу выбора. — Фон Хакльгебер снова закуривает, подливает себе шнапса. — Я поставил эксперимент. Пригласил двадцать добровольцев — пожилых женщин, желавших потрудиться на благо рейха. Я посадил их составлять одноразовые шифрблокноты по алгоритму, при котором они вытаскивали из коробки листки бумаги. Потом я статистически обработал результаты на своем счетном устройстве. Они вовсе не были случайными.

Роот говорит:

— Одноразовые шифрблокноты подразделения 2702 составляла миссис Тени, жена викария. Она доставала шары с буквами из лототрона. Считалось, что она закрывает глаза, прежде чем вытянуть шар. Однако предположим, что она даст себе послабление и перестанет закрывать глаза.

— Или, — говорит фон Хакльгебер, — предположим, что она смотрит на лототрон, видит, как лежат шары, и только потом закрывает глаза. Она подсознательно тянется к E мимо Z . Или, если какая-то буква только что вышла, она постарается не взять ее снова. Даже если шаров не видно, она научится различать их на ощупь. Шары деревянные и отличаются весом, шероховатостью, рисунком древесных волокон.

Бишоф не готов это принять.

— Все равно они почти случайны!

— Почти — недостаточно! — отрезает фон Хакльгебер. — Я был убежден, что одноразовые шифрблокноты имеют стандартное частотное распределение букв. И я подозревал, что в этих сообщениях должны содержаться слова Уотерхауз, Тьюринг, Энигма, Йглм, Мальта. Запустив свои счетные устройства, я смог взломать некоторые шифрблокноты. Уотерхауз жег свои шифрблокноты после первого же использования, но другие бойцы подразделения беспечно пользовались одним шифрблокнотом по нескольку раз. Я прочел много сообщений. Мне стало ясно, что цель подразделения 2702 — скрыть от вермахта, что «Энигма» взломана.

Шафто знает, что такое «Энигма», потому что Бишоф только о ней и твердит. Слова фон Хакльгебера внезапно объясняют все, что связано с подразделением 2702.

— Значит, тайна раскрыта, — говорит Роот. — Полагаю, вы посвятили вышестоящих в свое открытие?

— Я абсолютно ни во что их не посвящал, — криво улыбается фон Хакльгебер, — потому что к тому времени я давно попал в силки рейхсмаршала Германа Геринга. Я сделался его пешкой, его рабом и перестал испытывать верноподданнические чувства по отношению к рейху.


К Рудольфу фон Хакльгеберу постучали в четыре утра — время, когда приходит гестапо. Руди не спит. Даже если бы Берлин не бомбили ночь напролет, он бы все равно не сомкнул глаз, потому что от Анжело уже три дня ни слуху ни духу. Он набрасывает поверх пижамы халат и идет открывать. Так и есть: в дверях стоит маленький, не по годам морщинистый человечек, а у него за спиной — два классических гестаповца в кожаных пальто.

— Можно высказать наблюдение? — спрашивает Рудольф фон Хакльгебер.

— Ну конечно, герр доктор профессор. Разумеется, если это не государственная тайна.

— В старые времена — в прежние времена, когда никто не знал, что такое гестапо, и никто его не боялся — насчет четырех утра было придумано умно. Тонкий способ сыграть на первобытном страхе темноты. Однако сейчас 1942 год, почти 1943-й, и все боятся гестапо. Больше, чем темноты. Так почему бы не работать днем? Вы погрязли в рутине.

Нижняя половина сморщенного лица смеется. Верхняя не меняется.

— Я передам ваш совет по инстанциям, — говорит визитер. — Но, герр доктор, мы здесь не для того, чтобы внушать страх. А в неурочный час пришли из-за расписания поездов.

— Должен ли я понимать, что поеду на поезде?

— У вас несколько минут. — Гестаповец отодвигает манжету и смотрит на швейцарский хронометр. Потом без приглашения вступает в комнату и, сцепив руки за спиной, начинает ходить вдоль книжных шкафов. Нагибается, разглядывает корешки. Какое разочарование: сплошь математические трактаты, ни одного экземпляра Декларации независимости. Хотя кто знает, не спрятаны ли «Протоколы Сионских мудрецов» меж страниц математического журнала. Когда Руди, небритый, но полностью одетый, выходит из спальни, гестаповец с выражением муки на лице изучает диссертацию Тьюринга об Универсальной Машине. Впечатление, будто низший примат пыжится поднять в небо бомбардировщик.

Через полчаса они на вокзале. Руди смотрит на табло и старается запомнить расписание, чтобы потом по номеру платформы понять, везут его в сторону Лейпцига, Кенигсберга или Варшавы.

Идея разумная, однако оборачивается пустой тратой сил: гестаповцы ведут его на платформу, которой нет в расписании. Здесь стоит короткий поезд. Без товарных вагонов, с облегчением отмечает Руди. В последние несколько лет ему иногда мерещилось, будто проезжающие товарные вагоны до отказа забиты людьми. Все было так быстро и нереально, что он не знает, видел ли настоящие вагоны или просто отголоски своих кошмаров.

Однако у всех этих вагонов есть двери, возле которых стоят часовые в незнакомой форме, и окна, занавешенные тяжелыми шторами. Гестаповцы, не сбавляя шаг, подводят Руди к дверям. В следующий миг он в вагоне. Один. Никто не проверяет у него документы. Гестаповцы остаются снаружи. Двери закрываются.

Доктор Рудольф фон Хакльгебер стоит в длинном узком вагоне, обставленном, как прихожая шикарного борделя: персидские дорожки на блестящем паркете, тяжелая мебель, обитая коричневым бархатом, шторы на окнах такие плотные, что кажутся пуленепробиваемыми. В дальнем конце хлопочет горничная-француженка. На столе — булочки, нарезанные мясо и сыр, кофе. Судя по запаху, настоящий. Аромат тянет Руди в конец вагона. Горничная дрожащими руками наливает ему кофе. Она налепила под глаза толстый слой штукатурки, чтобы скрыть синяки и (замечает Руди, принимая у нее чашку) сильно запудрила запястья.

Руди размешивает сливки золотой ложечкой с монограммой французского дворянского рода и, прихлебывая кофе, идет по вагону, любуясь гравюрами Дюрера и, если глаза его не обманывают, листами из кодекса Леонардо да Винчи.

Дверь открывается. Входит человек, шатаясь, как от качки, и еле-еле добирается до бархатного дивана. К тому времени как Руди его узнает, поезд уже трогается.

— Анжело! — Руди ставит чашечку на стол и бросается к любимому.

Анжело слабо отвечает на объятия Руди. От него пахнет, он часто непроизвольно вздрагивает. Одежда вроде пижамы, грубая и грязная, на плечах — серое шерстяное одеяло. Запястья — в желтовато-зеленых кровоподтеках и незаживших ссадинах.

— Не пугайся, Руди. — Анжело сжимает и разжимает кулаки, показывая, что пальцы работают. — Со мной обходились неласково, но руки берегли.

— Ты по-прежнему можешь летать?

— Могу. Хотя руки мои берегли не для этого.

— Так для чего?

— Человек без рук не может подписать признание.

Руди и Анжело смотрят друг другу в глаза. Анжело печален, изможден, однако от него исходит какая-то спокойная уверенность. Он поднимает руки, словно священник на крестинах, готовясь принять ребенка, и одними губами говорит:

— Я по-прежнему могу летать!

Слуга вносит одежду. Анжело моется в одном из туалетов. Руди пытается выглянуть в щель между занавесками. Тщетно, окно закрыто плотной шторкой. Они с Анжело завтракают. Поезд грохочет на разъездах — может быть, объезжает разбомбленные участки путей — и наконец вырывается на простор.

По вагону проходит рейхсмаршал Герман Геринг. Его огромные, с торпедный катер, телеса завернуты в шелковый халат размером с цирк-шапито, пояс волочится сзади, как поводок у собаки. Руди в жизни не видел такого брюха: золотистые волоски начинаются от груди и густеют книзу, переходя в русые заросли, полностью скрывающие гениталии. Рейхсмаршал явно не ожидал увидеть посторонних, но воспринимает присутствие Анжело и Руди как одну из маленьких странностей жизни, на которые можно не обращать внимания. Учитывая, что Геринг — второй человек в рейхе, официальный преемник самого Гитлера, им вообще-то положено вскочить, вскинуть руки и крикнуть «Хайль Гитлер!». Однако оба застыли от изумления. Геринг, словно не видя их, идет через вагон. На середине пути он начинает говорить, однако сам с собой и совершенно неразборчиво. Дойдя до конца вагона, он рывком открывает дверь и скрывается в следующем.

Через два часа в том же направлении проходит доктор в белом халате с серебряным подносом в руках. На белой салфетке как икра и шампанское, изящно сервированы пузырек и стеклянный шприц.

Через полчаса через вагон проходит офицер в форме люфтваффе. Он несет стопку бумаг и приветствует Руди с Анжело молодцеватым «Хайль Гитлер!».

Еще через час слуга проводит их в дальний конец поезда. Последний вагон темнее и обставлен строже, чем тот, в котором их мариновали. Стены обшиты мореным деревом. Здесь даже есть письменный стол — резное барочное чудовище из тонны баварского дуба. Сейчас единственное назначение стола — служить подставкой для одинокого листа бумаги, на котором что-то написано от руки. Внизу подпись. Даже с такого расстояния Руди узнает почерк Анжело.

Им приходится пройти мимо стола в дальний конец вагона, чтобы приблизиться к Герингу, который восседает на монструозном диване в обрамлении Матисса сверху и двух мраморных римских бюстов по сторонам. На рейхсмаршале красные кожаные штаны для верховой езды, красные кожаные туфли, красный кожаный китель, красная кожаная фуражка; над козырьком — золотой череп с рубиновыми глазами. Золотые перстни на жирных пальцах изъедены язвами крупных рубинов; в рукоять красного кожаного хлыста вставлен жирный брильянт. Все это освещается лишь полосками пыльного света из-за штор и жалюзи; солнце встало, и зрачки Геринга, расширенные от морфия, не могут его выносить. Вишневые кожаные сапоги лежат на оттоманке; видимо, у него отекают ноги. Он пьет чай из чашечки размером с наперсток, украшенной золотыми листиками — добыча из какого-то французского замка. Сильный одеколон не может заглушить неприятный запах — гнилых зубов, дурного пищеварения, некротизированого геморроя.

— Доброе утро, господа, — весело говорит Геринг. — Извините, что заставил ждать. Хайль Гитлер! Чаю?

Некоторое время продолжается светская болтовня. Геринг восхищен мастерством Анжело как летчика-испытателя. Более того, у него куча завиральных идей, почерпнутых у баварских иллюминатов, которые он пытается связать с высшей математикой. Руди пугается, что это взвалят на его плечи. Однако вступление утомило даже самого Геринга. Раз или два он слегка отодвигает занавеску хлыстом и тут же отворачивается — видимо, свет доставляет ему мучительную боль.

Наконец поезд замедляет ход, минует еще несколько разъездов и плавно останавливается. Разумеется, они ничего не видят. Руди напрягает слух и вроде бы различает какие-то звуки: топот марширующих ног и отрывистые команды. Геринг смотрит на адъютанта и указывает хлыстом на стол. Адъютант хватает листок и с легким поклоном подает рейхсмаршалу. Геринг быстро просматривает бумагу. Потом поднимает глаза на Руди и Анжело, прищелкивает языком и несколько раз качает исполинской головой. Различные складки, щеки и подбородки раскачиваются с легким запаздыванием.

— Мужеложство, — говорит Геринг. — Знаете, как относится фюрер к таким вещам? — Он складывает листок и трясет им в воздухе. — Стыдитесь! Выдающийся летчик-испытатель, гость нашей страны, и видный математик, работающий в секретнейшей области! Вам следовало понимать, что в Sicherheitsdienst[12] рано или поздно станет об этом известно. — Он вздыхает. — И как мне теперь быть?

Когда Геринг произносит эти слова, Руди, впервые с ночного стука в дверь, сознает, что сегодня его не убьют. Геринг что-то замыслил.

Но прежде жертв надо как следует напугать.

— Знаете, что могло с вами случиться? М-м-м? Знаете?

Руди и Анжело молчат. Вопрос риторический и не нуждается в ответе.

Геринг хлыстом тянется к окну и приподнимает занавеску. Вагон заливает резкий, отраженный от снега свет. Геринг зажмуривается и отворачивается.

Они на открытой местности, обнесенной высокой оградой из колючей проволоки и заставленной длинными рядами черных бараков. В центре дымится большая куча. Вокруг расхаживают эсэсовцы в сапогах и серых шинелях, дуют от холода на руки. Всего в нескольких метрах, на соседних путях, кучка несчастных в полосатой одежде разгружают товарный вагон. Большое количество голых человеческих тел смерзлось в плотную массу, и заключенные орудуют ломами, топорами, пилами. Поскольку все промерзло насквозь, крови нет, и операция проходит на удивление чисто. Двойные стекла вагон-салона так хорошо задерживают звук, что удар пожарного топора по мерзлому животу едва различим.

Один из заключенных поворачивается к ним: он тащит к тачке отрубленную ногу и решается взглянуть на поезд рейхсмаршала. К его робе пришит розовый треугольник. Заключенный пытается проникнуть взглядом через стекло, за штору, установить человеческий контакт с теми, кто внутри. На мгновение Руди пугается, что заключенный его видит. Тут Геринг убирает хлыст, и занавеска падает. Через несколько мгновений поезд снова трогается.

Руди смотрит на любимого. Анжело застыл, как труп за окном, лицо закрыто руками.

Геринг машет хлыстом.

— Вон, — говорит он.

— Что?! — вскрикивают разом Руди и Анжело.

Геринг довольно гогочет.

— Нет, нет! Не из поезда. Я хотел сказать, Анжело, выйди из вагона. Мне надо поговорить с герром доктором профессором фон Хакльгебером наедине. Можешь подождать в соседнем вагоне.

Анжело резво выходит. Геринг машет хлыстом в сторону адъютантов, те тоже выходят. Геринг и Руди остаются одни.

— Сожалею, что пришлось показать такие неприятные вещи, — говорит Геринг. — Просто я хотел внушить вам, как важно хранить тайны.

— Могу заверить рейхсмаршала, что…

Геринг нетерпеливо взмахивает хлыстом.

— Не надо. Знаю, вы принесли все положенные клятвы и получили все наставления касательно режима секретности. Не сомневаюсь в вашей искренности. Но все это слова. Для работы, которую я собираюсь вам поручить, их мало. Чтобы работать на меня, вы должны были увидеть, что увидели, и понять, как высоки ставки.

Руди смотрит на дверь, набирает в грудь воздуха и выдавливает:

— Для меня огромная честь — работать на вас, рейхсмаршал. Тем не менее, поскольку вы имеете доступ ко всем библиотекам и музеям Европы, я, как ученый, хотел бы смиренно попросить вас об одной милости.


В подвале под норрсбрукской церковью, в Швеции, Руди кричит и бросает на пол сигарету: пока он рассказывал, она догорела до пальцев, как бикфордов шнур. Он подносит руку ко рту, лижет пальцы, потом, спохватившись, отдергивает.

— Геринг оказался на удивление сведущим в криптологии. Он знал о моей работе касательно «Энигмы» и не доверял этой машине. Он хотел, чтобы я создал лучшую криптологическую систему в мире, абсолютно невзламываемую — чтобы (он сказал) держать связь с подводными лодками и некоторыми учреждения-Деи в Маниле и в Токио. Я создал такую систему.

— И отдали ее Герингу, — говорит Бишоф.

— Да. — Руди впервые за весь день позволяет себе легкую улыбку. — Система довольно хорошая, хоть я ее и подпортил.

— Испортили? — переспрашивает Роот. — В каком смысле?

— Представьте себе новый авиационный двигатель. Представьте что у него шестнадцать цилиндров. Это самый мощный двигатель в мире. Тем не менее механик может несколькими очень простыми действиями снизить его мощность — скажем, отсоединить половину свеч зажигания. Или нарушить синхронизацию. Это аналогия того, что я сделал с криптосистемой Геринга.

— И что случилось? — спрашивает Шафто. — Они обнаружили саботаж?

Рудольф фон Хакльгебер смеется.

— Маловероятно. В мире человек пять-шесть, способных его обнаружить. Нет, случилось то, что ваши союзники высадились в Сицилии, потом в Италии, а вскоре Муссолини свергли, Италия вышла из Оси, и Анжело, как и сотни тысяч других итальянских фашистов, работающих на рейх, оказался под подозрением. В нем очень нуждались как в летчике-испытателе, но его положение пошатнулось. Он вызвался на самую опасную работу — испытывать опытный образец нового «мессершмитта» с турбореактивным двигателем. Это подтвердило его лояльность в глазах начальства.

Не забудьте, что я в то время расшифровывал переписку подразделения 2702. Результаты я держал при себе, поскольку не чувствовал никаких обязательств по отношению к Третьему Рейху. В середине апреля наблюдалась вспышка активности, потом наступило полное затишье — как если бы подразделение перестало существовать. В эти же самые дни люди Геринга развили бурную деятельность — рейхсмаршал боялся, что Бишоф передаст в эфир тайну U-553.

— Вы о ней знали? — спрашивает Бишоф.

— Натюрлих. U-553 доставляла золото Герингу. Само ее существование было тайной. Когда вы, сержант Шафто, оказались на подлодке Бишофа, Геринг поначалу очень встревожился. Потом все улеглось. В конце весны — начале лета подразделение 2702 не передавало никаких сообщений. Муссолини свергли в конце июня. Тут у Анжело начались неприятности. Русские нанесли вермахту поражение под Курском — знак для все кто еще сомневался, что война на Восточном фронте проиграна. Геринг с удвоенной силой принялся вывозить из страны золото, драгоценности и картины. — Руди смотрит на Бишофа. — Странно, что он не попытался завербовать вас.

— Дениц пытался, — признает Бишоф.

Руди кивает; все сходится.

— За это время, — продолжает он, — я получил только один перехват от подразделения 2702. Моим счетным устройствам потребовалось несколько недель, чтобы его расшифровать. Это была радиограмма от Еноха Роота — он сообщал, что они с сержантом Шафто в Норрсбруке, и запрашивал дальнейшие указания. Я заинтересовался, поскольку знал, что в этом же городе находится капитан-лейтенант Бишоф, и решил, что туда нам с Анжело и надо бежать.

— Почему?! — изумляется Шафто.

— Мы с Енохом никогда не встречались. Но у нас давние семейные связи, — говорит Руди, — и некоторые общие интересы.

Бишоф что-то бормочет по-немецки.

— Долго объяснять. Мне пришлось бы написать целую книгу, — раздраженно говорит Руди.

Бишоф явно не удовлетворен, но Руди все равно продолжает:

— Несколько недель ушло на приготовления. Я упаковал Лейбниц-архив…

— Что-что?

— Некоторые материалы, на которые опирался в своих исследованиях. Они были рассеяны по разным библиотекам Европы; Геринг собрал их для меня. Такие люди любят делать своим рабам подобные мелкие одолжения — это укрепляет их веру в собственное всесилие. На прошлой неделе я выехал из Берлина якобы в Ганновер для работы, связанной с Лейбницем. Вместо этого я довольно сложными каналами добрался до Швеции.

— Не темните! Как вы это провернули? — спрашивает Шафто.

Руди смотрит на Еноха Роота, словно ожидая, что тот ответит. Роот коротко мотает головой.

— Слишком долго объяснять, — с легкой досадой говорит Руди. — Я нашел Роота, и мы сообщили Анжело, что я здесь. Анжело попытался вырваться из Германии на опытном образце «мессершмитта». Остальное вы видели сами.

Долгое молчание.

— И вот мы все здесь! — говорит Бобби Шафто.

— Мы здесь, — соглашается Рудольф фон Хакльгебер.

— Что же вы нам предлагаете? — спрашивает Шафто.

— Создать тайное общество, — говорит Руди небрежно, словно зовет их в бар пропустить по рюмочке. — Надо поодиночке добраться до Манилы, там встретиться и частично, если не полностью, забрать золото, спрятанное нацистами и японцами.

— На кой оно вам? — спрашивает Бобби. — У вас и так денег до хренища.

— Многие нуждаются в благотворительной помощи. — Руди выразительно смотрит на Роота. Тот прячет глаза.

Снова долгое молчание.

— Я могу обеспечить безопасность сношений, необходимую для любого заговора, — говорит Рудольф фон Хакльгебер. — Мы воспользуемся неиспорченным вариантом криптосистемы, которую я создал для Геринга. Бишоф будет нашим человеком внутри, поскольку Дениц зовет его обратно. Сержант Шафто…

— Не говорите, и так знаю, — вставляет Бобби.

Они с Бишофом глядят на Роота. Тот сидит, спрятав под себя руки, и с непривычной нервозностью смотрит на Руди.

— Енох Красный, ваша организация может доставить нас в Манилу, — говорит фон Хакльгебер.

Шафто фыркает.

— Вы не думаете, что у католической церкви хватает других забот?

— Я не о церкви, — говорит Руди. — Я о Societas Eruditorum.

Роот застывает.

— Поздравляю, Руди! — говорит Шафто. — Вы огорошили падре. Я не думал, что такое возможно. А теперь не объясните ли по-человечески, что это за херня?

## КЛАД

Целых девяносто минут после взлета из Международного аэропорта Ниной Акино Рэнди Уотерхауз сидит совершенно неподвижно. Рука лежит на широком подлокотнике бизнес-класса, как ампутированная, в кулаке зажата банка с пивом. Он не поворачивает голову, не поводит глазами, чтобы взглянуть в иллюминатор на Северный Лусон. Там внизу ничего, кроме джунглей, с которыми в наше время связаны две коннотации. Одна — Тарзан / Стенли и Ливингстон / конрадовский «Ужас! Ужас!» / «среди туземцев волнения» / «А где-то там в засаде ребята из Вьетконга» и тому подобное. Вторая — более современная и продвинутая, в духе Жак-Ива Кусто — бесценный кладезь вымирающих видов, легкие планеты и все такое. Для Рэнди обе теперь работают; вот почему, несмотря на оцепенение, он вздрагивает всякий раз, как кто-нибудь из пассажиров, глядя в иллюминатор, произносит слово «джунгли». Для него это просто хренова туча деревьев, одни бесконечные деревья на сотни миль вокруг. Теперь он понимает, почему местным жителям так хочется пропахать эту местность на самом большом общедоступном бульдозере. (В первые полтора часа полета у него работают лишь две мышцы: лицевые мускулы, растягивающие губы в ироническую улыбку при мысли о том, как бы это понравилось Чарлин. Уж больно красиво — Рэнди подался в бизнес и тут же встал на одну доску с губителями тропических лесов.) Рэнди хочет уничтожить все тропические леса, начисто. Можно бульдозером, хотя взорвать термоядерную бомбу на подходящей высоте — тоже решение. Надо как-то рационализировать свои желания. Рэнди этим займется, как только решит проблему нехватки кислорода в планетарном масштабе.

К тому времени, как он вспоминает про пиво, банка успевает согреться, а рука — задубеть от холода. Кстати, и все тело впало в какую-то метаболическую спячку, а мозг работает на значительно сниженных оборотах. Такое бывает за день до того, как свалишься с гриппом — очередным Новогодним Наступлением вирусной братии, которое на неделю-две вырубает тебя из мира вполне живых. Как будто три четверти энергетических и пищевых ресурсов твоего организма брошены на конвейерную сборку квинтильона вирусов. В аэропорту Рэнди стоял к окошку обменника сразу за китайцем, который, уже получая деньги, чихнул с такой термоядерной силой, что ударная волна прогнула пуленепробиваемое стекло, а отражение самого китайца, Рэнди и вестибюля МАНА заметно исказилось. Возможно, вирусы отразились от стекла, как свет, и окутали Рэнди. Так что, может быть, в этом году он и есть персональный вектор очередного азиатского гриппа, который каждый год захлестывает Америку сразу за появлением соответствующей вакцины. А может быть, это лихорадка Эбола.

Вообще-то он чувствует себя отлично. Не считая того, что митохондрии объявили забастовку или отказала щитовидная железа (может, ее тайно извлекли подпольные торговцы органами? Надо будет при случае посмотреть в зеркало, нет ли свежих шрамов), он не чувствует никаких симптомов вирусного заболевания.

Это своего рода реакция на стресс. Первый случай расслабиться за несколько недель. Все это время он ни разу не сидел с пивом в баре, не закидывал ноги на стол, не валился трупом перед телевизором. Теперь тело сообщает, что пора бы вернуть должок. Он не спит; его вовсе не клонит в сон. Вообще-то спал он как раз хорошо. И все же тело отказывается шевелиться час, второй, а мозг если и работает, то крутится вхолостую.

Однако есть одно дело, которым можно заняться прямо сейчас. Ноутбуки для того и созданы, чтобы солидные бизнесмены не филонили весь полет. Ноутбук стоит на полу, совсем близко. Рэнди может до него дотянуться. Но для этого надо выйти из ступора. Ощущение такое, будто влага сконденсировалась на коже и застыла в хитиновый панцирь, который сломается от первого же движения. Примерно так должен чувствовать себя компьютер в энергосберегающем режиме.

Внезапно Рэнди замечает рядом стюардессу: она тычет ему под нос меню и что-то говорит. Он вздрагивает, проливает пиво, хватает меню и, пока снова не провалился в анабиоз, дотягивается до ноутбука. Соседнее кресло свободно; Рэнди может поставить обед туда, пока займется компьютером.

Другие пассажиры смотрят Си-эн-эн — прямую трансляцию из Атланты, свеженькую, не законсервированную на кассете. Согласно различным псевдотехническим буклетам, запихнутым в кармашек на спинке кресла (которых никто, кроме Рэнди, никогда не читал), самолет снабжен какой-то антенной и, пока они летят над Тихим океаном, держит связь со спутником. Более того, антенна не только принимает, но и передает, то есть можно отправить электронную почту. Рэнди довольно долго изучает инструкции, находит расценки, как будто его колышет, сколько это стоит, потом заталкивает разъем в задницу ноутбуку. Включает комп, проверяет почту. Трафик небольшой; эпифитовцы знают, что он где-то в дороге.

Тем не менее приходят три сообщения от Киа, единственной наемной сотрудницы «Эпифита». Киа — администратор компании; она сидит в абстрактном кабинете посреди огромного здания «Спринг-борд-капитал» в Санта-Монике. Есть неписаное общефедеральное правило, по которому молодые высокотехнологические компании не приглашают на административные должности представительных пятидесятилетних дам. В отличие от больших устоявшихся фирм им положено брать географически колоритных двадцатилетних девушек с именами, звучащими как новые марки автомобилей. Поскольку большинство компьютерщиков — белые мужчины, у таких компаний большой напряг с половым и расовым многообразием. Одно спасение — административный штат. В том месте федеральной анкеты, где Рэнди просто отметил галочкой пункт «БЕЛЫЙ», Киа должна была бы приложить генеалогическое древо на нескольких листах, чтобы в десятом или двенадцатом поколении добраться до предков, чью этническую принадлежность можно хоть как-то определить, да и то это оказалось бы что-то немыслимо экзотическое, скажем, не шведы, а лопари, не китайцы, а хакка, не испанцы, а баски. Вместо этого, устраиваясь в «Эпифит», она просто выбрала пункт «ДРУГОЕ» и вписала «трансэтнич».. Вообще Киа — «транс-» почти во всех человеческих категориях, а там, где не «транс-», там «пост-».

Так или иначе, Киа ежедневно сворачивает горы (негласный общественный договор с такими людьми предполагает работу за четверых). Сейчас она по электронной почте известила Рэнди что приняла четыре межконтинентальных телефонных звонка от Америки Шафто, которая интересуется местом его пребывания, планами, состоянием ума и чистотой духа. Киа ответила Америке, что Рэнди летит в Калифорнию, и то ли у нее проскочило, то ли Ами сама вычислила, что цель поездки — «ЛИЧНАЯ». Где-то внутри Рэнди разбивается стекло над кнопкой аварийной сигнализации. Беда. Это небесная кара за девяносто минут безделья Он включает текстовый редактор и отстукивает Ами записку, что должен уладить кое-какие бумажные дела, чтобы окончательно распутать мертвые, мертвые, мертвые отношения с Чарлин (которые с самого начала были такой тухлой затеей, что он до сих пор в ужасе просыпается по ночам, сомневаясь в своем рассудке и пригодности к жизни), и только ради этого летит в Калифорнию. Записку он отправил на манильский факс «Семпер марин» и на «Глорию-IV» — вдруг Ами в море.

Дальнейшее поведение Рэнди, видимо, подтверждает, что он псих со справкой. Он встает и медленно идет между креслами, якобы в сортир, а на самом деле изучает других пассажиров и особенно багаж, высматривая что-нибудь похожее на антенну для ван-эйковского перехвата. Это полный бред, потому что антенну можно с успехом спрятать в любой сумке. Более того, соглядатай, подсаженный в самолет, чтобы считывать информацию с его компьютера, не сидел бы с большой антенной в руках, уткнувшись носом в осциллограф. Однако, совершая подобные символические действия (как и проверяя расценки на спутниковую передачу данных), он чувствует себя ответственным и не совсем безмозглым.

Вернувшись на свое место, Рэнди запускает OrdoEmacs, абсолютно параноидальную программу, написанную Джоном Кантреллом. Emacs в своем нормальном виде — обычный текстовый процессор для компьютерщика, то есть без навороченных возможностей форматирования, но удобный в работе с текстовыми документами. Нормальный криптографически одержимый компьютерщик создавал бы файлы в Emacs'e и шифровал в Ordo. Однако если вы забудете их зашифровать, или ваш ноутбук похитят раньше, чем вы их зашифруете, или самолет упадет и ваш компьютер соберут по молекуле и передадут федеральным властям, файлы можно будет прочесть. Можно даже отыскать призрачные следы старых битов в перезаписанных секторах жесткого диска.

OrdoEmacs работает, как обычный Emacs, только шифрует до записи на диск. Ни в какой момент времени OrdoEmacs не пишет на диск открытым текстом — тот существует лишь в виде пикселей на экране и мимолетной оперативной памяти, которая исчезает с выключением тока. Более того, программа снабжена скринсейвером, который при помощи встроенной в ноутбук камеры следит, сидите ли вы перед экраном. Разумеется, программа не узнает вас в лицо, но может определить, есть ли перед камерой человекоподобное очертание; когда человекоподобное очертание исчезает хотя бы на долю секунды, включается скринсейвер. Экран гаснет, машина замирает и не оживает, пока вы не введете пароль или не верифицируете себя биометрически через распознавание голоса.

Рэнди открывает шаблон для внутренних меморандумов «Эпифита» и принимается излагать некие факты, которые наверняка заинтересуют и подстегнут к работе Ави, Берил, Джона, Тома и Эба.


ЭКСПЕДИЦИЯ В ДЖУНГЛИ

или

БАРАБАНЫ ХУКБАЛАХАП

или

ПОЛУЧИ ПО ПОЛНОЙ

или

ОН ОЩУПАЛ МНЕ ЯЙЦА

или

повесть о приключениях и открытиях в незабываемом тропическом лесу Северного Лусона, составленная по горячим следам непосредственным участником событий Рэндаллом Лоуренсом Уотерхаузом


Когда в ходе злополучного бального эксперимента я наступил на ногу загадочной филиппинской матроне, та подалась вперед и шепнула мне на ухо широту и долготу с подозрительно большим количеством знаков после запятой, предполагающим область погрешности диаметром с чайное блюдце. Черт, никогда я не был так заинтригован! Координаты прозвучали по ходу словесного поединка/мысленного эксперимента, сколько (в денежном выражении) стоит информация, тема (по совпадению?), интересующая нас, как руководящий состав корпорации «Эпифит(2)». Изучение крупномасштабных карт Сев. Лусона выявило, что точка с указанными координатами расположена в холмистой (забегу вперед и назову ее гористой) местности в 250 км к северу от Манилы. Для тех, кто не знаком с историей Второй мировой войны, именно здесь держал последнюю оборону генерал Ямасита, тигр Малайи и покоритель Сингапура, после того как генерал Макартур оттеснил его вместе с примерно 105 японских солдат из населенных низменностей. И это, как будет видно из дальнейшего, не просто попутное историческое замечание.

Сообщив указанные данные некоему Дугласу Макартуру Шафто (см. мои красочные и увлекательные донесения о съемке морского дна под прокладку подводного кабеля) услышал в ответ, что «тебе пытаются что-то этим сказать» (прим.: все нижеследующие сочные диалоги принадлежат ДМШ) , и получил горячее (до агрессивности) предложение помочь. ДМШ деятелен и предприимчив в такой мере, что порой пробуждает у людей типа вашего покорного слуги (страдающих глупым страхом перед смертью и пытками) ощущение легкого беспокойства (см. мои прежние догадки, что ДМШ родился с лишней Y-хромосомой). Дальнейшая роль вашего покорного слуги свелась к неоднократным и явно досадным призывам соблюдать осторожность, сдержанность и проч. качества, которые в системе ценностей ДМШ явно не являются приоритетными. Доказывая, что взгляды вашего покорного слуги на то, как избежать смерти, увечья и тому подобного, заслуживают лишь самого поверхностного внимания, ДМШ сослался на свою долговечность (явно превышающую таковую вашего покорного слуги, поскольку родился он много раньше), обширные знакомства (таинственные, влиятельные, охватывающие весь мир), финансовое благополучие (движимое имущество, как то: драгоценные металлы, распределенные по различным тайникам, местонахождение которых ДМШ не раскрывает) и, в качестве последнего неопровержимого аргумента, на телесные совершенства его подруги (она вынуждена закрываться зонтиком, иначе пилоты коммерческих авиалиний, сраженные ее неземной красотой, без чувств валятся на штурвал). По иронии судьбы в качестве козыря у вашего покорного слуги осталась лишь информация, а именно последние цифры широты и долготы, которые он скрыл, дабы ДМШ сам не рванул к указанной точке.(Прим.: ДМШ честен до неприличия; опасность состояла не в том, что он присвоит нечто, находящееся по указанным координатам, а в том, что ситуация, и без того, мягко говоря, стремная, окончательно выйдет из-под контроля.)

Были составлены планы путешествия («Миссии», по выражению ДМШ) к указанным координатам. Закуплены дополнительные батарейки к GPS (см. прилагаемый авансовый отчет). Запасены питьевая вода и т.д. и т.п. Арендован джипни. Недостаток места не позволяет мне полностью объяснить, что это такое. Вкратце: микроавтобус, обычно носящий имя поп-звезды, библейского персонажа или абстрактного теологического понятия. Мотор от какой-нибудь американской или японской компании, но корпус, сиденья, обивка, а также богатый внешний декор от какого-нибудь вдохновенного местного художника. Джипни обычно собирают в городках или барангаях (полуавтономных общинах). Дизайн, материалы и стиль в каждой местности свои и проявляются во внешности джипни, как тип почвы, экспозиция склона и проч. во вкусовых качествах дорогого вина. Наш джипни (в порядке исключения) был исключительно монохромный, поскольку вел свое происхождение из барангая Сан-Пабло, специализирующегося на нержавеющей стали. В отличие от других джипни он лишен каких-либо цветных украшений и полностью выдержан в стальной гамме либо (там, где используется электрическое освещение) в пронзительной галогенной белизне с голубоватым отливом, выгодно подчеркивающим оттенок нержавеющей стали. Задние сиденья представляли собой стальные скамьи, исключительно эргономичные в плане поддержки пояснично-ягодичной области. Назывался джипни «МИЛОСТЬ БОЖИЯ». Читатель будет разочарован, узнав, что создатель-шофер-владелец упомянутого джипни Бонг-Бонг Гэд (sic), предвидя неизбежную остроту «туда, кабы не МИЛОСТЬ БОЖИЯ, мог бы попасть и я»[13], вывалил ее на вашего покорного слугу в момент знакомства, не выпуская моей руки (филиппинцы жмут руки подолгу, и тот — обычно не филиппинец, — кто первым разорвет рукопожатие, неизбежно чувствует себя полным кретином).

В приватном разговоре с ДМШ ваш покорный слуга указал на отсутствие у «МИЛОСТИ БОЖИЕЙ» заднего стекла как на верный признак отсутствия в машине кондиционера (каковое устройство применяется на Филиппинских островах достаточно широко). Эти слова произвели крайне негативное воздействие на ДМШ. Он в резкой форме выразил сомнение в моей моральной крепости, преданности миссии, заботе об акционерах и вообще серьезности. («Серьезность» — некое всеохватывающее понятие, сильно коррелирующее с моим правом жить на свете, входить в число друзей ДМШ и ухаживать за его дочерью. Это дает мне повод отметить обстоятельство, которое в нормальной обстановке никого бы, кроме меня не касалось, а именно, что я схожу с ума по дочери ДМШ. Та, в свою очередь, хоть и не отвечает мне взаимностью, иногда все же позволяет сводить ее в ресторан, давая основания надеяться, что я не совсем ей отвратителен. Мне только что пришло в голову, что стремление установить близкие отношения с указанной особой женского пола, Америкой (sic) Шафто, в контексте современного американского общества может быть истолковано как СЕКСУАЛЬНЫЕ ДОМОГАТЕЛЬСТВА, а в случае достижения желаемого результата как ПРИНУЖДЕНИЕ К СОЖИТЕЛЬСТВУ либо ИЗНАСИЛОВАНИЕ вследствие «дисбаланса сил» между мной и ней — а именно, поскольку ваш покорный слуга входит в руководящий состав корпорации «Эпифит», подрядившей «Семпер марин сервисис» на большую работу и обеспечившей им значительную часть денежных поступлений за истекший финансовый год. Всякому, кто подумывает сразу по моем прибытии в Сан-Франциско уведомить федеральные власти, подвергнуть меня общественному осуждению и принудительному исправлению в местах, для этого предназначенных, я посоветовал бы прежде познакомиться с обоими Шафто и хотя бы допустить, что отвага папаши вкупе с его традиционалистской гиперпротективностью по отношению к дочери, равно как и привычка упомянутой дочери носить при себе малайский колющий инструмент, называемый крис, а также ее свирепый нрав, спортивная подготовка и смелость — параметры, по которым ваш покорный слуга значительно ей уступает, — в немалой мере устраняют дисбаланс сил, тем более что обстановка, в которой протекает наше общение, благоприятствует тайному убийству и сокрытию трупа. Другими словами, ставлю вас в известность, что амурные признания приведены здесь не в качестве чистосердечного раскаяния, но для полной ясности во всем, что касается моих отношений с «Семпер марин» и возможного негативного влияния этих отношений на прибыль акционеров, вернее, на то, что адвокаты миноритариев, которые присосались к нашему бизнесу как пиявки, могут подобным образом истолковать и использовать для подачи иска.)

Вернемся к нашим баранам. Ваш покорный слуга спокойно заверил ДМШ (поскольку горячие заверения были бы восприняты как оправдания и фактическое признание несерьезности), что (1) поездка в открытой машине без кондиционера по филиппинским джунглям — веселая прогулка, пикник и отдых на пляже в одном флаконе, и (2) будь это самая ужасная пытка, ваш покорный слуга пойдет на нее с радостью, памятуя, как это СЕРЬЕЗНО и важно для всех заинтересованных лиц (включая акционеров компании «Эпифит»). Задним числом может показаться, что (1) и (2) в близкой последовательности выдают некую неискренность со стороны вашего покорного слуги, однако ДМШ смягчился, формально отказался от всяких сомнений в моем моральном духе и раскрыл, что он (ДМШ) избрал джипни не случайно, а для конспирации: там, куда мы едем, «мерседес» с тонированными стеклами, пятидесятитысячедолларовый «лендровер» и вообще любая машина с задним стеклом, обитыми сиденьями, амортизаторами, изготовленными после убийства Кеннеди, и тому подобными роскошествами будет привлекать к себе излишнее внимание.

Америка Шафто осталась в Маниле, чтобы держать связь по рации и (предполагаю) вызвать подкрепление с напалмом, буде того потребуют обстоятельства. Бонг-Бонг Гэд и его примерно двенадцатилетний сын-помощник Фидель заняли передние места. ДМШ и ваш покорный слуга устроились на задних вместе с тремя плотно упакованными армейскими вещмешками, примерно 100 литрами питьевой воды в пластиковых бутылках и двумя азиатскими джентльменами средних лет. В первые четыре часа (в течение которых мы пытались выехать из центра Манилы на ее же северную окраину) указанные лица сохраняли типично восточный невозмутимо-непроницаемый вид. Национальность их оставалась до времени скрыта завесой тайны. Надо сказать, что многие филиппинцы, даже те, чьи семьи живут здесь столетия, в расовом отношении — 100%-ные китайцы. Я предположил, что этим и объясняются азиатские черты наших спутников и (как стало известно потом) деловых партнеров.

Установлению дружеских отношений способствовал инцидент со свиньями, произошедший к северу от Манилы на четырехрядном шоссе, суженном ремонтными работами до двухрядного. Наблюдение над филиппинскими свиньями наводит на мысль, что их крупноформатные розовые уши несут функцию терморегуляции, как, например, языки у собак. Свиней перевозят в клетке, установленной на платформе открытого грузовика. Судя по всему, производство таких машин столь накладно, что окупить их можно, лишь набивая внутрь максимально возможное количество животных, что неизбежно ведет к росту температуры. Свиньи, в стремлении минимизировать этот эффект, пробиваются к бортам и вывешивают наружу уши-терморегуляторы, дабы те трепетали на ветру, возникающем при движении машины.

Легко представить, как такой грузовик выглядит сзади. Читатель, посвятивший несколько мгновений раздумьям на тему экскрементов, без труда вообразит, что летит, капает и брызжет из кузова. Инцидент со свиньями может служить забавной иллюстрацией прикладной гидродинамики, хотя, поскольку настоящая вода в нем не участвовала, вероятно, правильнее было бы говорить о кало — или экскрементодинамике. «МИЛОСТЬ БОЖИЯ» следовала за среднестатистическим свиным грузовиком на протяжении нескольких миль в надежде совершить обгон. Избыток тепла, отдаваемый в атмосферу фазированной системой хлопающих розовых ушей, был настолько велик, что часть наших бутылок с водой вскипела белым ключом и взорвалась. Бонг-Бонг Гэд держался на почтительном расстоянии, учитывая фекалоопасность, что не облегчало обгон. Напряжение росло, и Бонг-Бонг сделался мишенью дружеских шуток и непрошеных советов со стороны пассажиров, особенно ДМШ, который рассматривал присутствие на выбранной траектории свиней как личное оскорбление и, следовательно, вызов, ответить на которые подобает со всей отвагой, решимостью, боевитостью и прочими качествами, которыми ДМШ с избытком наделен от рождения.

Некоторое время спустя Бонг-Бонг двинулся на обгон, одной рукой вращая баранку, а другой поочередно переключая передачи и давя на клаксон. Когда мы поравнялись с грузовиком (находившимся с моей стороны), тот устремился на нас, возможно, объезжая некую реальную или мнимую дорожную опасность. Клаксон «МИЛОСТИ БОЖИЕЙ» остался незамеченным, вероятно, вследствие того, что в том же диапазоне частот выражало свое недовольство большое количество свиней. С невозмутимостью, присущей обычно лишь дряхлеющим английским дворецким, Бонг-Бонг поднял руку к цепочке из нержавеющей стали, украшенной стальным же нержавеющим распятием, и сильно дернул, чем привел в движение вторичную, третичную и четвертичную сигнальные системы, а именно сирены из нержавеющей стали, установленные на крыше «МИЛОСТИ БОЖИЕЙ» и потребляющие такое количество энергии, что скорость машины упала (по моим прикидкам) на 10 км/час и значительная часть вырабатываемой двигателем мощности полностью ушла в децибелы. В радиусе двадцати миль полегли сельскохозяйственные посевы, а правительство Тайваня, превозмогая несмолкающий звон в ушах, направило ноту протеста филиппинскому послу. Несколько дней на побережье Лусона выбрасывало мертвых китов и дельфинов, а гидроакустики проходящих подводных лодок ВМФ США были госпитализированы с ушным кровотечением и по медицинским показаниям уволены в запас.

Напуганные сиреной свиньи разом опорожнили кишечник, и в тот же самый миг водитель грузовика резко повернул в сторону. В соответствии с законом сохранения импульса я оказался с ног до головы в бывшем содержимом свиных кишок, чем, надеюсь, способствовал росту прибыли акционеров. Судя по всему, оба азиатских господина в жизни не видели ничего смешнее и на десять минут полностью выпали в осадок. Одного из них даже стошнило от смеха (впервые отсутствие заднего стекла оказалось кстати). Второй протянул руку и представился Жаном Нгуеном, после чего они с ДМШ выжидательно уставились на меня, будто ожидая, что я подхвачу шутку.

Ваш покорный слуга, вероятно, был слишком погружен в гигиенические проблемы и не просек юмора. Мне разъяснили, что в произношении американца «Жан Нгуен» звучит похоже на «Джон Уэйн», как мне и предлагается впредь к новому знакомому обращаться. Задним числом понимаю, что мне предоставили возможность дружески подшутить над Жаном Нгуеном и в некоем символическом смысле вознаградить себя за эпизод со свиньями. То, что я проявил непонятливость и не воспользовался этим случаем, оставило у моих спутников чувство неловкости, как будто за ними должок. Второй азиатский господин представился как Джекки By. Акцент заставил меня предположить в нем этнического китайца с Малайского полуострова, из Сингапура или Пинанга.

В первый день путешествия мы пересекли Центрально-лусонскую равнину (рис и сахарный тростник) и оказались в городке Сан-Хуан у подножия южных отрогов Центральной Кордильеры (деревья и насекомые). Тут как раз стемнело, и, к моей радости, Бонг-Бонг и ДМШ не выразили желания штурмовать хребет ночью. Мы остановились на постоялом дворе. Уделив столь подробное внимание инциденту со свиньями, не стану утомлять читателя описанием Сан-Хуана, его обитателей (принадлежащих к различным таксономическим филам, до той ночи мне по большей части незнакомым), особенностям нашего ночлега (безусловно, воспитывающим физическую и духовную стойкость) и, в частности, тамошней канализационной системы, которая делает честь фантазии своего создателя, если не его познаниям в гидростатике. Такого рода гостиницы возбуждают в постояльце желание проснуться пораньше и без промедления ринуться в путь, как мы и поступили.

Здесь необходимо сделать отступление о физических свойствах пространства с точки зрения человека, не наделенного сверхъестественными возможностями. Я давно заметил, что в некоторых местах пространство плотнее, сложнее и БОЛЬШЕ, чем в других. Легко покрыть три-четыре мили на открытой местности в центральной части штата Вашингтон — пешком на это потребуется меньше часа, а при наличии какого-либо транспортного средства — несколько минут. Такое же расстояние в Манхэттене преодолевается значительно дольше. Дело не в том, что в Манхэттене больше физических преград (хотя они, безусловно, присутствуют), а в некоем психологическом воздействии, меняющем само восприятие расстояний. Вашему взгляду открыт лишь небольшой отрезок пути, так плотно заполненный людьми, зданиями, товарами, машинами и проч., что мозгу приходится тратить значительные усилия на их сортировку. Даже будь у вас волшебный ковер, проникающий сквозь любые физические преграды, расстояние показалось бы большим, и преодолевать его пришлось бы дольше просто потому, что значительно возрастает нагрузка на мозг.

Все сказанное относится и к джунглям. Пересекать их физическое пространство — значит вести бесконечную войну с тысячами различных врагов, каждый из которых являет собой преграду или опасность, либо то и другое вместе. То есть, какие бы помехи ни преобладали на конкретных десяти кв. м, вам все равно приходится преодолевать эти десять метров когтями и зубами. В джунглях есть дороги, но даже в хорошем состоянии это скорее пережимы, чем векторы движения, а в хорошем состоянии они не бывают никогда — оползни, поваленные стволы, глубокие рытвины и другие подобные препятствия встречаются через каждые несколько сот метров. И постоянно та же проблема — видимость всего несколько метров, и все пространство насыщено визуальными сигналами, часть из которых, как, скажем, бабочки (ладно, ладно), прекрасны. Я упоминаю об этом, поскольку у всех, кто меня читает, вероятно, есть на стенах или в компьютере детальные карты Лусона, и может показаться, что речь идет о незначительных расстояниях. Однако попытайтесь отрешиться от них и представить, что в практическом смысле Лусон не меньше, чем, скажем, часть США к западу от Миссисипи, по крайней мере в терминах времени, которое требуется чтобы его пересечь.

Я пишу это не для того, чтобы поныть и показать, как много и тяжело работаю, но потому, что, не усвоив мысль об огромности этой части планеты, невозможно поверить в те ошеломляющие факты, к которым я медленно подбираюсь.

Мы поехали в горы. Около полудня наткнулись на первый блокпост. С картографической точки зрения покрытое расстояние может восприниматься мизерным, однако в терминах творческого преодоления непредвиденных преград, трудных решений и ситуаций, казавшихся поначалу абсолютно безвыходными, должно считаться выдающимся достижением, сравнимым с любым днем экспедиции Льюиса-Кларка (исключая, разумеется, экстраординарные дни вроде тех, когда они встретили гризли или переваливали через хребет Биттеррут). Блокпост выглядел скромно: один человек в армейской форме (американской б/у) стоял у обочины и курил. Мы находились на необычно широком отрезке дороги; любую машину, вздумавшую поиграть в догонялки, легко можно было бы свернуть в сторону. Четверо военных (съевший на этом собаку ДМШ определил по нашивкам лейтенанта, сержанта и двух рядовых) вылезли из припаркованного рядом внедорожника типа «хамви» с исключительно длинной штыревой антенной на бампере. Рядовые, вооруженные М-16, заняли позиции позади «МИЛОСТИ БОЖИЕЙ» и выразительно направили стволы в землю, как будто энтомологическая угроза внушает им больше опасений, чем кучка путешественников. Сержант был вооружен чем-то, что сперва показалось мне L-образной полицейской дубинкой, собранной из водопроводных труб и покрашенной в черный цвет, но при дальнейшем рассмотрении оказалось автоматом.

Упомянутый сержант подошел к водительской дверце и заговорил с Бонг-Бонгом по-тагальски. Лейтенант, вооруженный всего лишь пистолетом, наблюдал за происходящим из тени «хамви», предпочитая, по-видимому, делегирование полномочий авторитарному стилю руководства. Досмотр ограничился тем, что сержант заглянул в заднее, лишенное стекла окно «МИЛОСТИ БОЖИЕЙ» и обменялся сердечными приветствиями с ДМШ (очевидно, Жан Нгуен и Джекки By владеют тагальским еще хуже вашего покорного слуги). После этого нам разрешили ехать дальше. Впрочем, я заметил, что лейтенант тут же начал разговор по рации. «Сержант сказал, здесь есть Наши Ребята-Акробаты», — объяснил Бонг-Бонг, используя местное ласковое прозвище НРА, или Народной Рабочей Армии, якобы революционной, но довольно незадачливой партизанской организации, ведущей прямое происхождение от Хукбалахап, местного сопротивления, которое противостояло (но не так безалаберно) японским оккупантам во время Второй мировой войны.

Затем мы покрыли расстояние, по объему пережитых сомнений, неопределенности и страха эквивалентное еще одному дню экспедиции Льюиса-Кларка (вполне адекватная мера длины, опасности, потоотделения, желудочного расстройства, желания немедленно перенестись домой и эмоционального стресса, которую я буду в дальнейшем сокращенно называть ЭЛК). Итак, через 1 ЭЛК мы подъехали ко второму блокпосту, полностью идентичному первому, если не считать, что в дополнение к «хамви» здесь имелись армейский грузовик, несколько палаток и выгребная яма, видом и запахом свидетельствующая о длительном военном присутствии.

Бедолагу-рядового заставили заползти под «МИЛОСТЬ БОЖИЮ» с фонариком и осмотреть днище. Все вещмешки вытащили и выпотрошили. Следовало упомянуть, что в Маниле ДМШ исследовал мои вещи с пристрастием, тогда показавшимся досадным, и не позволил взять, например, лекарства, а все остальное разложил по герметичным полиэтиленовым пакетам, которые и упаковал в вещмешки. Разумность такого модульного подхода стала очевидной при досмотре наших вещей: их просто высыпали на брезент и проверили визуально через прозрачные пакеты либо ощупали в поисках структурных неоднородностей. Некоторые из вещмешков содержали запас табачных изделий американского производства, которые назад не вернулись. Тогда же исчезла большая часть пальчиковых батареек, закупленных (как мне казалось, в избыточном количестве) по настоянию ДМШ. Мы получили разрешение ехать дальше и через примерно 0, 6 ЭЛК (потраченных главным образом на то, чтобы убирать с дороги поваленные стволы) прибыли в городок, словно по волшебству возникший посреди джунглей, на двух сторонах реки. Проспал эту ночь как убитый в неожиданно приличной гостинице. Поутру под окном собралась большая толпа местных в лучших парадно-выходных американских футболках. Спустился вниз и увидел в углу ДМШ, Жана Нгуена и Джекки By (каждого — за отдельным столиком) в кожаных куртках (явно не по погоде) и вообще всячески демонстрирующих свою крутизну.

Не желая нарушать психодраму, ваш покорный слуга занял неприметную позицию за еще одним столиком, подальше от потенциальной линии огня, согласился на кофе, отказался от местных деликатесов, выторговал (см. прилагаемый авансовый отчет) тарелку с ложкой и позавтракал «Капитанскими кранчами» с теплым стерилизованным молоком из вещмешка (при таком способе транспортировки молочный пакет приобретает отчетливо выраженную подушкообразную форму, как у отдельного элемента «Капитанских кранчей», только гораздо больше). Взрывной хруст кранчей заставил вашего покорного слугу почувствовать себя чужаком и американцем — ощущение, от которого становится немного не по себе. Жан Нгуен и Джекки By отклонили все, кроме чая, видимо, для поддержания имиджа опасных криминальных авторитетов. ДМШ съел омлет диаметром с хула-хуп, одновременно коротко беседуя с местными, которых по одному впускали пред его светлые очи. Между двумя такими беседами ДМШ заметил меня и пригласил подсесть. Я перенес «Капитанские кранчи» вместе с инфраструктурой на не занятый омлетом краешек стола и имел честь присутствовать на следующих пяти собеседованиях. Они велись на смеси английского и тагальского. Толпа на улице постепенно убывала по мере того, как ДМШ выслушивал каждого и отправлял его восвояси.

Мои догадки о теме разговора строились на изредка проскакивавших английских словах и некой интуитивной системе распознавания образов, не поддающейся рациональному объяснению. Главные ключевые слова: Япония, японцы, война, золото, сокровища, раскопки, Ямасита, массовые казни. Эмоциональный настрой разговора заключался в вежливом, но ярко выраженном скепсисе со стороны ДМШ и отчаянном желании собеседников, чтобы им верили. Насколько я смог заключить, ДМШ не поверил ни одному. Некоторые начинали буянить и получали совет закрыть дверь с другой стороны, что и выполняли, опасливо поглядывая на Жана Нгуена и Джекки By; другие напускали на себя оскорбленно-страдальческий вид. Первое ДМШ забавляло, второе раздражало. Ваш покорный слуга молча размышлял о неуместности своего присутствия и с нежностью вспоминал цивилизованную жизнь, пусть даже в Маниле. Покончив с завтраком и местными жителями, ДМШ в ответ на мои вопросы поведал, что все это началось за два часа до моего прихода, а толпа немедленно собирается в любом месте, где он остановился, поскольку вся округа знает, что он ищет сокровища. В Сан-Хуане такого не произошло, потому что там он бывает часто и все местные рассказы про японское золото уже выслушал. 99, 9% он сразу отмел за неправдоподобием, остальные проверил. 0, 1% принесли плоды.

Фидель Гэд назло стихиям вымыл и вычистил «МИЛОСТЬ БОЖИЮ». Мы переехали через реку. Здесь особенно бросаются в глаза расовые вариации. Филиппины заселялись в несколько этнически и расово не связанных волн; все это, вместе с феноменом уплотнения пространства, 'который я, надеюсь, достаточно внятно объяснил, создает расовый конгломерат. Развилка реки оказалась местом неофициальной встречи трех разных культур. Возник город. На его яркие, вернее, тусклые, мерцающие огни последнее время потянулись тысячи горцев, образовавших несколько независимых барангаев. Утренние посетители ДМШ были как раз такие горцы или их сыновья и внуки, утверждавшие, что знают о сокровищах Ямаситы из первых рук или слышали о них от покойных родителей.

Спустя примерно 1, 5 ЭЛК (дороги, склоны и условия хуже и хуже) мы наткнулись на очередной блокпост, поставленный (вопреки всякому вероятию) на перевале через горный хребет, над рисовыми террасами, пробитыми (еще невероятнее) тысячу лет назад в почти отвесной скале какими-то жутко трудолюбивыми предками местных селян. Здесь нас обыскали как следует. Сержант с тонкими усиками долго мял мне яйца, по-видимому, не из сексуальных побуждений, но при этом выискивал в лице признаки покорности или отчаяния. Мои спутники подверглись тому же испытанию и выдержали его более стоически, чем ваш покорный слуга. Ни у кого из нас не обнаружилось привязанного к мошонке смертоносного оружия, но (сюрприз!) Жан («Джон Уэйн») Нгуен и Джекки By оказались вооружены до зубов, а ДМШ не сильно от них отстал. Ваш покорный слуга был уверен, что сейчас его поставят на колени и расстреляют в затылок, однако представителей власти больше заинтересовали «Капитанские кранчи», чем арсенал моих спутников. ДМШ и командир блокпоста удалились в палатку для приватных переговоров, откуда ДМШ вышел с изрядно похудевшим бумажником и разрешением проследовать дальше при условии, что (1) весь запас «Капитанских кранчей» будет передан в офицерскую столовую, (2) на обратном пути оружие и боеприпасы проверят по описи и убедятся, что мы не передали ничего Нашим Ребятам-Акробатам.

Нас ждали еще три дня изматывающе медленного пути, соответствующего примерно 10 ЭЛК. Согласно моей карте и джи-пи-эске, мы огибали область действующих вулканов, с которых время от времени сходят лахары (грязевые потоки). Войдя в соприкосновение с тем, что в джунглях зовется дорогами, эти лахары порождают транспортные проблемы, переходящие далеко за грань абсурда. Мы миновали целый погребенный город. Церковные шпили криво торчат из серой грязи, удерживаемые теми самыми потоками, которые их покосили; черепа коз, собак и др. выступают из грязи, схватившейся вокруг живых животных, как бетон. На ночлег останавливались в деревушках, вознаграждая хозяев пенициллином (филиппинцы принимают его от всех болезней, как аспирин), батарейками, одноразовыми зажигалками и что там еще осталось после блокпостов. Спали на скамьях, на полу, на крыше, на передних сиденьях «МИЛОСТИ БОЖИЕЙ» под москитными сетками.

Наконец моя джи-пи-эска показала, что мы менее чем в 10 км от загадочной цели. Местные жители велели подождать в соседней деревушке. Мы провели там день и ночь за отдыхом и чтением книг (ДМШ не выезжает из дома без ящика технотриллеров). Наконец на заре к нам заявилось трио очень юных низкорослых мужчин, один из которых имел при себе автомат Калашникова. Все трое забрались на крышу «МИЛОСТИ БОЖИЕЙ», и мы поехали в джунгли по дороге, которую и тропой-то не очень назовешь. Через два км достигли точки, после которой уже больше толкали джипни, чем ехали. Вскоре после этого мы оставили Бонг-Бонга с одним вещмешком и, поочередно неся два других, направились дальше. Я сверился с джи-пи-эской и убедился, что мы вновь приближаемся к цели, от которой некоторое время пугающе удалялись. Оставалось 8 тыс. м, наша скорость варьировала от 500 до 1000 м/ч, в зависимости от того, шли мы круто вверх или круто вниз. Было около полудня. Любой, изучавший математику в начальной школе, догадается, что к заходу солнца мы по-прежнему оставались в нескольких тыс. м от места назначения.

Три филиппинца — наши провожатые, охрана или конвоиры — были в непременных американских футболках, которые на первый взгляд нивелируют культурные различия. Однако эти ребята еще не достигли растворения в мировом сообществе. По городу они ходят во вьетнамках, по джунглям — босиком (мозоли на их ступнях не уступят в прочности иным ботинкам). Говорят они на языке, имеющем, по-видимому, ноль общего с тагальским («тагальский» — старое название; правительство убеждает называть его «филиппинским», подразумевая, что это общий язык архипелага, однако случай наших знакомцев убедительно демонстрирует ошибочность подобного взгляда). ДМШ говорил с ними по-английски. В какой-то момент он подарил одному бросовую шариковую ручку, и у ребят буквально загорелись глаза. Пришлось отыскать еще две ручки — каждому одной. Просто Новый год какой-то. Продвижение застопорилось: несколько минут они щелкали ручками дивясь, как умно выдвигается стержень, и рисовали у себя на ладонях. Короче, они носят американские футболки не как американцы, а как английская королева алмаз Кохинор. Который раз меня охватило сильное чувство, что я не совсем в Канзасе.

Мы пережили неизбежную вечернюю грозу и продолжили путь уже в темноте. ДМШ извлек из вещмешка армейские пайки, просроченные всего на пару недель. Филиппинцы пришли почти в такой же экстаз, как от шариковых ручек, и спрятали лоточки из фольги для дальнейшего использования в домашнем хозяйстве. Мы двинулись дальше. На удачу, взошла луна. Я несколько раз падал и налетал на деревья, что по большому счету было даже хорошо, поскольку привело меня в состояние легкого шока, притупляющего боль и способствующего выработке адреналина. В какой-то момент наши проводники засомневались, куда идти. Я вытащил джи-пи-эс и (используя функцию подсветки экрана) определил, что мы в каких-то пятидесяти метрах от цели, что почти в пределах погрешности джи-пи-эс. Наши провожатые приободрились и повеселели — они наконец сориентировались и поняли, где находятся. Я налетел на что-то твердое и холодное и едва не сломал колено. Я нагнулся, ожидая нащупать скальный выступ, но почувствовал холодный металл, что-то вроде штабеля из брусков размером примерно с батон. «Мы это ищем?» — спросил я. ДМШ включил фонарь и повел лучом в мою сторону.

Меня мгновенно ослепил штабель золотых слитков высотой до пояса, шириной метра полтора, лежащий посреди джунглей, без всяких ориентиров или охраны.

ДМШ подошел, сел на штабель и закурил сигару. Через некоторое время мы измерили и сосчитали слитки. Они трапециевидные в сечении, примерно 10 см шириной, 10 высотой и 40 длиной. Мы прикинули, что их масса должна составлять около 75 кг, или 2400 тройских унций. Поскольку вес золота измеряют в тройских унциях, а не в килограммах (!), позволю себе смелую догадку, что они должны весить по 2500 тр.у. каждый. При нынешней цене на золото ($400 за тр. у.), получается, что каждый слиток стоит около $1 млн. В штабеле пять слоев, в каждом слое по 24 слитка, итого стоимость штабеля — $120 млн. Оценка как веса, так и стоимости исходит из предположения, что золото почти чистое. Я перетер клеймо с одного слитка, поставленное в Банке Сингапура. На каждом слитке стоит уникальный серийный номер, я переписал, сколько смог.

После этого мы вернулись в Манилу. Всю дорогу я ломал голову, как довезти хотя бы один слиток до ближайшего банка, где его можно было бы обратить во что-нибудь полезное вроде наличности.

Позвольте мне здесь перейти к формату вопрос-ответ.

В: Рэнди, у меня есть чувство, что сейчас ты начнешь объяснять, как трудно везти их через джунгли. Давай пропустим это все и сразу поговорим о вертолетах.

О: Там негде посадить вертолет. Местность исключительно пересеченная. Ближайший ровный участок — примерно в 1 км. Его надо будет расчистить. Во Вьетнаме для этого применялись четырехтонные авиабомбы, но, боюсь, здесь подобный номер не пройдет. Деревья придется валить, что будет заметно с воздуха.

В: Ну и что? Кто это заметит?

О: Как должно быть ясно из предыдущего изложения, у людей, контролирующих золото, есть связи с Манилой. Можно предположить, что филиппинская авиация регулярно облетает эти места и держит их под радарным наблюдением.

В: Как можно доставить слитки к ближайшей приличной дороге?

0: Их придется переть на себе по вышеописанной пересеченной местности. Каждый слиток весит, как взрослый мужчина.

В: Можно ли разрубить их на части?

0: ДМШ сомневается, что нынешние владельцы это позволят.

В: Можно ли провезти золото через военные блокпосты?

0: В массовом порядке — нет. Общий вес золота около 10 тонн, потребуется грузовик, который не пройдет по здешним дорогам. Спрятать от досмотра 10 тонн золота невозможно.

В: А если вывозить слитки по одному?

0: Тоже очень сложно. Теоретически возможно доставить их в некую промежуточную точку, расплавить или разрубить и запрятать в корпусе джипни или другой машины, довезти до Манилы и там извлечь. Эту операцию пришлось бы повторять сотни раз. Проехать через один блокпост 100 раз (или хотя бы дважды) значит, мягко говоря, навлечь на себя подозрение. Кроме того, встает вопрос оплаты.

В: В чем он заключается?

О: Очевидно, нынешние хозяева пожелают что-нибудь за свое золото получить. Платить им золотом или, скажем, драгоценными камнями — нонсенс. Банковских счетов у них нет. Выходит, платить надо филиппинскими песо. Любая купюра с номиналом больше 500 песо бесполезна в этих краях. 500 песо это около 20 долларов, значит для совершения сделки в джунгли надо было бы доставить 6 млн. банкнот. Используя штангенциркуль, содержимое моего бумажника и несложные вычисления, можно определить, что получится пачка купюр (подождите немного переключу калькулятор на режим «научные функции») толщиной 25 000 дюймов, или, если вы предпочитаете метрическую систему, — 2/3 км. Если разложить купюры в стопки по метру толщиной, они займут квадрат со стороной три метра. Короче, речь идет о грузовике денег. Их придется везти все в те же джунгли. Очевидно, что расплавить бумажные деньги и спрятать их в корпусе грузовика не представляется возможным.

В: Если вся загвоздка в военных, почему бы не взять их в долю? Пусть оставят себе хороший процент и не мешают.

0: Потому что деньги пойдут на закупку оружия, из которого НРА будет убивать этих самых военных.

В: Нельзя ли под залог золота взять кредит на организацию его доставки?

О: Золото ничего не стоит, пока неизвестна проба. До тех пор мы имеем дело с нерезким снимком штабеля каких-то желтых брусков в каких-то вроде джунглях. Чтобы определить пробу, надо отправиться в джунгли, найти золото, взять образец и доставить его в большой город. Но и это ничего не докажет. Даже если потенциальный кредитор и впрямь поверит, что образец из джунглей (и вы не подменили его по дороге), он будет знать лишь пробу края одного из слитков в штабеле. То есть невозможно определить стоимость золота, пока весь штабель не будет перевезен в банк и тщательно апробирован.

В: Нельзя ли просто привезти золото в маленький банк и продать с большой скидкой, чтобы бремя его доставки легло на кого-то другого?

О: ДМШ поведал об одной такой транзакции, имевшей место в небольшом городке на севере Лусона. Местные предприниматели просто взорвали стену динамитом, вошли и забрали золото вместе с приготовленными деньгами. ДМШ говорит, что лучше тихо перережет себе глотку, чем войдет в провинциальный банк с чем-либо на сумму больше чем несколько десятков тысяч $.

В: Значит, ситуация в принципе неразрешима?

О: Ситуация в принципе неразрешима.

В: Тогда зачем было переться в такую даль?

О: Чтобы совершить полный круг и вернуться к тому, что ДМШ объявил с самого начала. Нам что-то хотят этим сказать.

В: Что именно?

0: Деньги, которые нельзя потратить, — бесполезны. У некоторых людей много денег, которые они очень хотели бы потратить. Если мы дадим им возможность тратить деньги через Крипту, они очень обрадуются, а если мы это дело просрем — очень огорчатся. В любом случае они приложат все усилия к тому, чтобы мы — акционеры и руководящее звено корп. «Эпифит» — разделили их чувства.

А сейчас я отправлю все это мылом, позову стюардессу и потребую заслуженный алкоголь.

Р.


Рэндалл Лоуренс Уотерхауз

Текущие координаты в реальном пространстве, только что с GPS-карты в моем ноутбуке:

27 градусов, 14.95 минут северной широты 143 градуса 17.44 минуты восточной долготы

Ближайший географический объект: о-ва Бонин

## РАКЕТА

Джульета удалилась куда-то далеко за Северный Полярный круг. Бобби преследует ее, как измученный траппер, бредя по сексуальной тундре в изношенных снегоступах и героически прыгая со льдины на льдину. Однако она остается далекой и недостижимой, как Полярная звезда. С Енохом Роотом она и то чаще видится, чем с Бобби, а Енох связан обетом безбрачия или как там это зовется. Или нет?

Несколько раз, когда Бобби Шафто все же удавалось вызвать у Джульеты улыбку, она начинала задавать трудные вопросы. Ты спал с Глорией, Бобби? Пользовались ли вы презервативом? Могла ли она забеременеть? Исключаешь ли ты полностью возможность, что у тебя ребенок на Филиппинах? Сколько ему или ей было бы сейчас? Ну-ка, прикинем: ты трахнул ее в день Перл-Харбора, значит, ребенок мог родиться в сентябре сорок второго. Тогда твоему ребенку сейчас четырнадцать, пятнадцать месяцев — может, лапочка как раз учится ходить!

Шафто всегда становится не по себе, когда железные бабы вроде Джульеты начинают умиляться и сюсюкать. Поначалу он думал, что она его так отшивает. Дочь контрабандиста, партизанка, интеллектуалка и атеистка — да что ей до какой-то манильской девушки? Окстись, мать! Война кругом!

Потом он находит более правдоподобное объяснение: Джульета беременна.

День начинается с рева корабельной сирены в Норрсбрукском порту. Городок — россыпь аккуратных белых домиков на скале, которая круто обрывается в Ботнический залив, образуя южный берег обрамленного пристанями фьорда. Полгородка выбежало на улицы и в тревожном свете розовато-желтой зари увидело, что девственность фьорда нарушил неумолимый стальной фаллос. И не просто, а со спирохетами: несколько десятков людей в черной форме выстроились наверху аккуратно, как леерные стойки. Когда отзвуки сирены затихают в каменных стенах фьорда, становится слышно, что спирохеты поют : горланят разухабистую немецкую песню, которую Шафто последний раз слышал в Бискайском заливе во время атаки на конвой.

Еще два человека в Норрсбруке должны узнать мотивчик. Шафто идет к Еноху Рооту в церковный подвал, но никого не застает; постель и лампа простыли. Может, местное отделение Societas Eruditorum проводит заседание на рассвете, а может, Енох нашел постель потеплее. Но старый верный Гюнтер Бишоф на месте: высунулся в окошко своей мансарды, смотрит в цейсовский бинокль на незнакомый корабль.

Шведы с минуту стоят, скрестив руки на груди и разглядывая непонятное явление природы, потом разом решают, что ничего не видели. Они поворачиваются спиной к гавани, возвращаются по домам, начинают варить кофе. Нейтралитет — состояние не менее странное, чем война, и точно так же требует неприятных уступок. В отличие от большинства европейцев шведы могут не беспокоиться, что немцы захватят их город и потопят рыбачий флот. С другой стороны, немецкое судно нарушило их суверенитет, и, по-хорошему, надо хвататься за вилы и кремневые ружья. С третьей стороны, корабль, вполне вероятно, сделан из шведской стали.

Шафто не сразу узнает подводную лодку, уж очень форма нехарактерная. Обычная подлодка выглядит как надводный корабль, только длиннее и уже. У него есть V-образный корпус и плоская палуба, утыканная орудиями, а на ней — боевая рубка, из которой торчит всякая ерунда: зенитки, антенны, страховочные тросы, орудийные щиты. Фрицы бы туда часы с кукушкой поставили, если бы нашлось место. Когда обычная подлодка рассекает воду, из дизелей валит густой черный дым.

Эта похожа на торпеду длиной с футбольное поле. Вместо боевой рубки — неприметный обтекаемый горб. Ни орудий, ни антенн, ни часов с кукушкой — все гладкое, как окатыш. Нет ни шума от дизелей, ни дыма — только немного пара. Похоже, у этой хреновины вообще нет дизелей. Она только ровно гудит, как «мессершмитт» Анжело.

Шафто ловит Бишофа на выходе из гостиницы — тот тащит вещмешок размером с убитого моржа. Бишоф задыхается от натуги, а может быть, от волнения.

— Это она, — хрипит он таким тоном, будто разговаривает сам с собой. Однако судя по тому, что слова английские, обращается он к Бобби. — Ракета.

— Ракета?

— Работает на ракетном топливе, восьмидесятипятипроцентной перекиси водорода. Не надо перезаряжать verdammt[14] аккумуляторы. Двадцать восемь узлов — под водой! Красотуля моя! — Он сюсюкает, как Джульета.

— Помочь что-нибудь отнести?

— Рундук… наверху.

Шафто взбегает по узкой лестнице и видит комнату Бишофа совершенно пустой. На столе, придавленная стопкой золотых монет, благодарственная записка хозяевам. Посреди комнаты, как детский гробик, стоит черный рундук. Из открытого окна доносятся ликующие возгласы.

Бишоф с вещмешком идет по пирсу. Подводники на ракете его заметили и спускают шлюпку. Она мчит к пирсу, как гоночная лодка.

Шафто взваливает рундук на плечо и трусит по лестнице. Сразу вспоминаются погрузки на корабль, из которых и должна состоять жизнь морского пехотинца. Шафто, давно не выходившего в море, на миг охватывает знакомое чувство. Это то, да не то: настоящее волнение сборов куда сильнее.

Следы Бишофа на тонком снегу ведут вдоль мощеной улочки на пирс. Трое в черном вылезают из шлюпки, поднимаются по ступеням на пирс и козыряют Бишофу; с двумя он обнимается. В розовом свете зари Шафто узнает подводников из старой команды Гюнтера. Третий выше, старше, худее, мрачнее, лучше одет и плотнее увешан орденами. Короче, больше похож на фашиста.

Шафто не верит себе. Только что он помогал старому другу Гюнтеру — пацифистски настроенному отставнику, пописывающему мемуары. А выходит, что он пособничает врагу. Что бы о нем подумали другие морпехи?

Ах да. Чуть не забыл. На самом деле он участвует в заговоре который они с Бишофом, Руди фон Хакльгебером и Енохом Роотом составили в подвале под церковью. Бобби резко останавливается и шваркает рундук посреди пирса. Фашист, услышав грохот, поднимает голубые глаза на Шафто. Тот готов ответить презрительным взглядом.

Бишоф это замечает. Он поворачивается к Шафто и что-то весело кричит по-шведски. Шафто хватает ума отвести взгляд от мрачного немца и с улыбкой кивнуть Бишофу. На хрена такой заговор, если из-за него и подраться нельзя?

Еще два подводника поднялись по ступеням, чтобы забрать вещи Бишофа. Один идет по пирсу за рундуком. Они с Шафто узнают друг друга одновременно. Черт! Парень удивлен, увидев здесь Шафто, но не то чтобы огорчен. Тут ему приходит в голову какая-то мысль; он застывает и в ужасе косит глазом на высокого фашиста. Гадство! Шафто поворачивается спиной, как будто собрался назад в город.

— Енс! Енс! — орет Бишоф и добавляет что-то по-шведски. Шафто продолжает идти. Бишоф бежит вдогонку и с последним: «ЕНС!» обнимает его за плечи. Потом шепотом, по-английски: — У тебя есть адрес моей семьи. Если не встретимся в Маниле, постараемся связаться после войны.

Он начинает колотить Шафто по спине, вынимает из кармана бумажные деньги, сует ему в руку.

— Кой хрен, конечно, мы там встретимся, — говорит Шафто. — А эта херня зачем?

— Я даю на чай милому шведскому пареньку, который помог мне нести багаж, — говорит Бишоф.

Шафто цыкает зубом и кривится. Конспирация ему не по душе. В голову приходят несколько вопросов, среди них: «Чем эта большая торпеда на ракетном топливе безопаснее твоей прежней лодки?», но говорит он:

— Ладно, счастливо.

— Удачи тебе, друг мой. А это — чтобы не забывал заглядывать на почту. — Бишоф щиплет приятеля за плечо так, чтобы синяк остался дня на три, поворачивается и идет к соленой воде.

Шафто идет к снегу и деревьям, завидуя. Когда через пятнадцать минут он оглядывается на гавань, лодки уже нет. Внезапно город становится таким же холодным, пустынным, затерянным на краю света, как и на самом деле.

Письма он получает до востребования на Норрсбрукской почте. Когда два часа спустя она открывается, Шафто уже ждет на пороге, дыша паром, что твой двигатель на ракетном топливе. Он забирает письмо от родных из Висконсина и большой конверт, отправленный вчера из Норрсбрука, без обратного адреса, но подписанный рукой Гюнтера Бишофа.

В конверте — бумаги касательно новой подводной лодки, в том числе несколько писем, подписанных Самим Главным. Шафто успел немножко набраться немецких слов, но все равно почти ничего не понимает. Много цифр и каких-то явно технических описаний. Вот они — бесценные разведданные. Шафто старательно убирает бумаги, запихивает конверт в штаны и направляется к жилищу Кивистиков.

Идти долго, холодно, сыро. Есть время обдумать свое положение. Он застрял на нейтральной территории, за полмира от того места, где хочет быть. Разлучен с Корпусом. Вляпался в непонятный заговор.

По большому счету он уже несколько месяцев в самоволке. Однако, если явиться в американское посольство в Стокгольме с этими документами, его простят. Значит, в конверте — билет на родину. А «родина» — очень, очень большая; она, в частности, включает Гавайи, откуда до Манилы ближе, чем от Норрсбрука, Швеция. Отто только что вернулся из Финляндии, его суденышко покачивается у дощатого причала. Шафто знает: оно до сих нагружено тем, что там сейчас финны дают за кофе и пули. Сам Отто сидит в доме, с красными от недосыпа глазами, и, ясно дело, глушит кофе в беспросветной тоске.

— Где Джульета? — спрашивает Шафто. Он уже боится, не вернулась ли она в Финляндию.

Каждый раз Отто возвращается с другой стороны Ботнического залива все более мрачным. Сегодня он мрачнее обычного.

— Видел это чудище? — говорит он, качая головой. Только закоренелый финн способен вложить в голос столько изумления, отвращения и тоски. — Немцы сраные!

— Я думал, они защищают вас от русских.

Отто долго, раскатисто хохочет.

— Zdrastuytchye, tovarishch! — говорит он наконец.

— Чего-чего?

— Это значит «здравствуйте, товарищ» по-русски, — объясняет Отто. — Тренируюсь.

— Лучше бы ты учил Клятву на верность Соединенным Штатам Америки, — говорит Шафто. — Думаю, покончив с немцами, мы засучим рукава и отбросим Иванов обратно в Сибирь.

Отто снова смеется. В наивности, даже такой чрезмерной есть что-то трогательное.

— Я закопал немецкую воздушную турбину в Финляндии говорит он. — Продам русским или американцам, кто первый туда доберется.

— Где Джульета? — спрашивает Шафто. Кстати о наивности.

— В городе, — отвечает Отто. — Делает покупки.

— Значит, у вас появились деньги?

Отто зеленеет. Завтра день выплаты.

Тогда Шафто сядет на автобус до Стокгольма.

Шафто усаживается напротив Отто. Они некоторое время пьют кофе и говорят о погоде, контрабанде, сравнительных достоинствах различных видов автоматического вооружения. На самом деле речь о том, получит ли Шафто деньги, и если да, то сколько.

Наконец Отто осторожно обещает расплатиться, если Джульета не потратит все на «покупки» и если Шафто разгрузит кеч.

Так что Бобби Шафто до конца дня таскает из трюма на причал, а оттуда в дом советские минометы, ржавые банки с икрой, кирпичи черного китайского чая, произведения саамского народного искусства, пару икон, ящик настоянного на сосновых иголках финского шнапса, круги несъедобной колбасы и тюки со шкурками.

Тем временем Отто уходит в город. Темнеет, его все нет. Шафто укладывается в доме на боковую, четыре часа ворочается, минут десять дремлет и просыпается от стука в дверь.

Он подходит к двери на четвереньках, вытаскивает из тайника «суоми», отползает в дальний конец дома и бесшумно выскальзывает через люк в полу. Камни обледенели, но босые ступни не скользят, так что он легко может обойти с тыла и посмотреть, кто там ломится.

Это Енох Роот, пропадавший всю последнюю неделю.

— Привет! — говорит Шафто.

— Бобби! — Роот оборачивается на голос. — Так ты уже знаешь?

— О чем?

— Что мы в опасности.

— Не-а, — отвечает Шафто. — Просто я всегда так открываю дверь.

Они заходят в дом. Роот отказывается включать свет и все время смотрит в окно, как будто кого-то ждет. От него слегка пахнет Джульетиными духами — Отто привез их из Финляндии двадцативедерную бочку.

Шафто почему-то не удивлен. Он начинает варить кофе.

— Возникла очень сложная ситуация, — говорит Роот.

— Вижу.

Роот изумлен. Он оторопело смотрит на Шафто, глаза его блестят в лунном свете. Будь ты хоть семи пядей во лбу, когда замешана женщина, становишься дурак дураком.

— И ты тащился в такую даль, чтобы рассказать, что спишь с Джульетой?

— Нет, нет, нет, нет! — Роот на мгновение замирает, морщит лоб. — То есть да. Я собирался тебе сказать. Но это только первая часть гораздо более запутанного дела. — Он встает, прячет руки в карманы и снова проходит по избушке, выглядывая в окна. — У тебя есть еще такие финские автоматы?

— В ящике слева, — говорит Шафто. — А что? Будем стреляться?

— Может быть. Нет, не мы с тобой! Могут нагрянуть гости.

— Легавые?

— Хуже.

— Финны?

(У Отто есть конкуренты.)

— Хуже.

— Так кто тогда? — Шафто не может вообразить никого хуже.

— Немцы. Немцы.

— Ой, бля! — возмущенно орет Шафто. — Как ты можешь говорить, будто они хуже финнов?

Роот обескуражен.

— Если ты хочешь сказать, что один отдельно взятый финн хуже одного немца, я с тобой соглашусь. Однако у немцев есть малоприятное свойство: они обычно связаны с миллионами других немцев.

— Согласен, — говорит Шафто.

Роот откидывает крышку ящика, вытаскивает пистолет, проверяет патронник, направляет дуло на луну, смотрит в него, как в подзорную трубу.

— Так или иначе, немцы собрались тебя убить.

— За что?

— За то, что ты слишком много знаешь.

— В смысле, про Гюнтера и его новую подлодку?

— Да.

— А ты-то откуда узнал? Это как-то связано с тем, что ты спишь с Джульетой? — продолжает Шафто. Он не столько зол, сколько утомлен. Вся эта Швеция сидит у него в печенках. Ему надо на Филиппины. Все, что не приближает к Филиппинам, — досадная помеха.

— Да. — Роот тяжело вздыхает. — Джульета очень хорошо к тебе относится, но когда она увидела фотографию твоей девушки…

— Да чихала она и на тебя, и на меня. Просто хочет иметь все плюсы того, что она финка, и никаких минусов.

— А какие минусы?

— Необходимость жить в Финляндии, — говорит Шафто. — Ей надо выскочить за кого-нибудь с хорошим паспортом. За американца или британца. Не давала же она Гюнтеру.

Роот смущается.

— Ладно, может, и давала, — вздыхает Шафто. — Черт!

Роот вытащил из другого ящика сменный магазин и сообразил, как вставить его в «суоми».

— Ты, наверное, знаешь, что у немцев есть негласная договоренность со шведами.

— Что значит «негласная»?

— Давай просто скажем, что у них есть договоренность.

— Шведы нейтральны, но позволяют фрицам у себя хозяйничать.

— Да. Отто приходится в каждом рейсе иметь дело с немцами, и в Финляндии, и в Швеции, и с их кораблями в море.

— Можешь мне не рассказывать, что долбаные фрицы повсюду.

— Ну так вот, если коротко, немцы нажали на Отто, чтобы он тебя выдал.

— И он что?

— Выдал. Но…

— Отлично. Продолжай, я слушаю. — Шафто начинает подниматься по лестнице на чердак.

— Но потом он об этом пожалел. Думаю, можно сказать, что он раскаялся.

— Слышу настоящего священника, — бормочет Шафто. Он уже на чердаке, на четвереньках ползет по балкам. Останавливается, щелкает зажигалкой. Большую часть света поглощает зеленый деревянный ящик. На грубых крашеных досках — написанные по трафарету русские буквы.

Снизу доносится голос Роота:

— Он пришел туда, где… м-м… были мы с Джульетой.

И ясно чем занимались.

— Дай ломик, — кричит Шафто. — В ящике с инструментами, под столом.

Через мгновение в люк, как голова кобры из корзины, высовывается лом. Шафто берет его и начинает курочить ящик.

— Отто разрывается на части. Он должен был это сделать, потому что иначе немцы прикрыли бы его лавочку. Но он тебя уважает. Поэтому пришел к нам и рассказал все Джульете. Она поняла.

— Поняла?!

— И в то же время ужаснулась.

— Жутко трогательно.

— Ну, тут Кивистики открыли шнапс и начали обсуждать ситуацию. По-фински.

— Ясно, — говорит Шафто. Дай финнам мрачную моральную дилемму и бутыль шнапса — и можешь забыть о них на сорок восемь часов. — Спасибо, что не побоялся прийти.

— Джульета поймет.

— Я не об этом.

— Думаю, Отто мне тоже ничего не сделает.

— Нет, я о…

— А! — восклицает Роот. — Нет, я должен был рано или поздно рассказать тебе про Джульету.

— Да нет же, черт! Я про немцев!

— А. Ну, я почти про них не думал, пока уже почти сюда не дошел. Это не столько храбрость, сколько недальновидность.

У Шафто с дальновидностью все в порядке.

— Держи. — Он спускает в люк тяжелую стальную трубу длиной в несколько футов и толщиной в жестянку из-под кофе. — Тяжелый, — добавляет он, когда Роот приседает под весом трубы.

— Это что?

— Советский стодвадцатимиллиметровый миномет.

— А. — Роот в молчании опускает трубу на стол. Когда он продолжает, голос у него звучит иначе: — Не знал, что у Отто такие есть.

— Радиус поражения — шестьдесят футов. — Шафто вытаскивает из ящика снаряды и начинает складывать их рядом с люком. — А может, метров, не помню.

Снаряды похожи на толстые футбольные мячи с хвостовыми плавниками.

— Футы, метры… разница существенная, — говорит Роот.

— Мы должны вернуться в Норрсбрук и позаботиться о Джульете.

— В каком смысле? — с опаской спрашивает Роот.

— Жениться на ней.

— Что?!

— Кто-то из нас должен на ней жениться, и поскорее. Не знаю, как тебе, а мне она нравится. Не дело, чтобы она до конца жизни сосала русским под дулом автомата, — говорит Шафто. — Кроме того, она может быть беременна от кого-то из нас. От тебя, от меня или от Гюнтера.

— Мы, заговорщики, обязаны заботиться о нашем потомстве, — кивает Роот. — Давай учредим для них трастовый фонд в Лондоне.

— Денег хватит, — соглашается Шафто. — Но я не могу на ней жениться, потому что меня ждет Глория.

— Руди не годится, — говорит Роот.

— Потому что он пидор?

— Нет, они запросто женятся на женщинах, — разъясняет Роот. — Он не годится, потому что он немец, а что она будет делать с немецким паспортом?

— Да, это не выход, — соглашается Шафто.

— Остаюсь я, — говорит Роот. — Я на ней женюсь, и у нее будет британский паспорт, самый лучший в мире.

— M-м… А как насчет твоих монашеских обетов, или как это называется?

— Я должен хранить целомудрие…

— Однако не хранишь… — напоминает Шафто.

— Божье прощение безгранично, — парирует Роот. — Как я сказал, мне следует хранить целомудрие, но это не значит, что я не могу жениться. Главное, не вступать в телесную близость.

— Тогда брак недействителен!

— О том, что мы не вступим в телесную близость, будем знать только я и Джульета.

— И Бог.

— Бог не выписывает паспортов.

— А церковь? Тебя вышибут.

— Может, я заслужил.

— Давай разберемся, — говорит Шафто. — Когда ты спал с Джульетой, ты говорил, что не спишь, и мог оставаться священником. Теперь ты намерен жениться на ней и не спать, а уверять, будто спишь.

— Ты хочешь сказать, что мои отношения с Церковью очень сложны. Я это знаю, Бобби.

— Тогда пошли, — говорит Шафто.

Они вытаскивают миномет и ящик с минами на берег, где можно укрыться за каменной подпорной стенкой высотой добрых пять футов. Однако за шумом прибоя ничего не слышно, поэтому Роот прячется за деревьями у дороги, оставив Шафто возиться с советским минометом.

Возиться особенно нечего. Неграмотный обмороженный на обе руки колхозник соберет эту штуковину за десять минут. За пятнадцать, если всю прошлую ночь отмечал успешное выполнение пятилетнего плана бутылью табуретовки.

Шафто смотрит инструкции. Не важно, что они напечатаны в России, все равно расчет на неграмотного. Нарисованы несколько парабол, которые опираются одним концом на миномет. Другим — на взрывающихся немцев. Поручите советскому инженеру сконструировать туфли, и получите что-то вроде коробок для обуви; поручите ему сделать из чего убивать немцев, и он превратится в Томаса, его мать, Эдисона. Шафто оглядывает местность, выбирает, куда стрелять, потом идет и промеряет расстояние шагами, считая шаг за метр.

Он возвращается, поправляет наклон ствола, и тут через стену, чуть не сбивая его с ног, прыгает кто-то большой. Енох Роот запыхался.

— Немцы, — говорит он. — Приближаются по дороге.

— Откуда ты знаешь, что это немцы? Может, Отто.

— Моторы по звуку похожи на дизельные. Немцы любят дизели.

— Сколько моторов?

— Кажется, два.

Как в аптеке! Из леса выползают два больших черных «мерседеса», словно две дурацкие мысли из затуманенных мозгов зеленого лейтенантика. Фары выключены. Машины останавливаются и замирают, потом дверцы открываются и наружу высыпают немцы. Некоторые в черных кожаных пальто. Некоторые с теми зашибенными автоматами, которые составляют фирменный знак немецкой пехоты, на зависть англичанам и янки, которые вынуждены обходиться первобытными охотничьими винтовками.

Впрочем, сейчас это не важно. Фашисты здесь. Работа Бобби Шафто и, в меньшей степени, Еноха Роота — их уничтожить. И не просто работа, а моральный долг, потому что они — живое воплощение сатаны, публично афиширующее свою гнусность. Это тот мир и та ситуация, к которым Бобби Шафто, как и многие другие люди, отлично приспособлен. Он берет мину из коробки, вставляет ее в дуло советского миномета и зажимает уши.

Миномет кашляет, как литавра. Немцы поворачиваются на звук. Монокль офицера вспыхивает в лунном свете. Всего из машин вышли восемь немцев. Из них трое — опытные бойцы, через микросекунду они уже на животе. Офицеры продолжают стоять, как и двое в штатском, которые тут же принимаются палить из автоматов. Шафто если и поражен, то исключительно их глупостью. Пули пролетают у них с Енохом над головой и не успевают упасть в Ботнический залив, как взрывается минометная мина.

Шафто выглядывает из-за стены. Как он примерно и ожидал, стоявших оторвало от земли и размазало по «мерседесам» шквалом осколков. Но двое — старые бойцы — ползут по-пластунски к избушке Отто, надеясь укрыться за толстыми бревенчатыми стенами. Третий палит из автомата, хотя их с Енохом не видит.

За пригорком ползущих немцев не видно. Шафто наудачу выпускает еще две мины. Слышно, как рывком открывается дверь.

Поскольку в доме всего одна комната, сейчас очень кстати пришлись бы гранаты. Однако у Шафто их нет, к тому же он не хочет разнести к чертовой бабушке весь дом.

— Займись вон тем фрицем, — говорит он Рооту и направляется вдоль берега, прижимаясь к стене на случай, если немцы смотрят из окон.

Когда он почти на месте, немцы выбивают стекла и начинаю палить по Рооту. Шафто вползает под дом, открывает люк и вылезает посреди комнаты. Немцы стоят к нему спиной. Он дает очередь из «суоми», а когда немцы перестают двигаться, вытаскивает трупы в люк и бросает на берегу, чтобы в доме не натекло кровищи. Их унесет следующим приливом и, если повезет, выбросит на берег фатерлянда недельки так через две.

Теперь все тихо, как и должно быть в уединенной избушке у моря. Впрочем, это ничего не значит. Шафто аккуратно отходит к лесу и из-за деревьев обозревает зону боевых действий. Оставшийся немец все еще ползет по-пластунски, пытаясь разобраться, что происходит. Шафто его убивает. Потом спускается к берегу и находит Еноха Роота на песке, в крови. Пуля попала точно под ключицу; крови много, она течет у Еноха из раны и горлом при выдохе.

— Я чувствую, что умираю, — говорит он.

— Отлично, — отвечает Шафто. — Значит, ты скорее всего не умрешь.

Один из «мерседесов» в рабочем состоянии, хотя осколки проделали в нем несколько дыр и одна шина спущена. Шафто находит домкрат, снимает колесо с другого «мерседеса», втаскивает Роота внутрь и укладывает на заднее сиденье. Жмет в Норрсбрук. «Мерседес» — классный автомобиль, хочется ехать на нем через Финляндию, Россию, Сибирь, Китай — может быть, перехватить в Шанхае порцию суси, — через Сиам и Малайю, оттуда на джонке «морских цыган» до Манилы, найти Глорию и…

Эротические мечтания прерывает Енох Роот. Булькая кровью, он просит:

— Езжай в церковь.

— Знаешь, падре, сейчас не время наставлять меня на путь истинный. Расслабься.

— Нет, едем сейчас. Отвези меня.

— Чтобы ты мог примириться с Богом? Ну уж нет, преподобный, ты не умрешь. Я отвезу тебя к доктору. В церковь успеешь в другой раз.

Роот впадает в беспамятство, что-то бормочет про сигары.

Шафто не обращает внимания на его бред, гонит машину, въезжает в Норрсбрук, будит врача. Потом находит Отто с Джульетой и ведет их в больничку. Потом идет в церковь и будит священника.

Когда он возвращается в больничку, Рудольф фон Хакльгебер спорит с врачом. Руди (по-видимому, от имени Роота, который почти не может говорить) требует, чтобы их с Джульетой повенчали прямо сейчас, на случай, если Енох умрет на операционном столе. Шафто потрясен тяжелым состоянием пациента, однако, памятуя недавний разговор, встает на сторону Руди: сначала венчание, потом операция.

Отто извлекает кольцо с бриллиантом буквально из задницы: он носит ценные вещи в полированной металлической трубочке, засунутой в прямую кишку. Шафто, в роли шафера, неуверенно берет кольцо, еще теплое после Отто. Роот слишком слаб, чтобы надеть кольцо на палец Джульете, и Руди направляет его руки. В роли подружки выступает медсестра. Джульета и Енох сочетаются священными узами брака. Роот произносит предписанные слова по одному, часто останавливаясь, чтобы откашлять кровь в стальную кювету. У Шафто сдавливает горло, он шмыгает носом.

Доктор дает Рооту эфир, вскрывает ему грудную клетку, начинает исправлять неполадки. Военно-полевая хирургия — не его специальность. Он делает несколько ошибок и вообще много суетится. Начинается кровотечение из крупной артерии; Шафто и доктор должны выйти на улицу и просить шведов сдать кровь. Руди нигде не видно. Шафто подозревает, что он смылся. Однако внезапно он появляется с древней кубинской коробкой из-под сигар, сплошь исписанной испанскими словами.

Когда Енох Роот умирает, с ним рядом только Рудольф фон Хакльгебер, Бобби Шафто и врач-швед.

Доктор смотрит на часы и выходит из комнаты.

Руди закрывает Еноху глаза и, держа руку на лице покойного падре, смотрит на Шафто.

— Иди, — говорит он, — и проследи, чтобы доктор заполнил свидетельство о смерти.

На войне часто бывает, что друг умирает, а ты должен возвращаться в бой, а нюни оставить на потом.

— Хорошо, — говорит Шафто и выходит из комнаты.

Доктор сидит в своем кабинетике, увешанном немецкими дипломами. В левом углу болтается скелет. В правом стоит навытяжку Бобби Шафто. Они со скелетом берут азимут на доктора, пока тот вписывает дату и время смерти Еноха Роота.

Доктор заканчивает писать, откидывается на стуле и трет глаза.

— Можно угостить вас чашечкой кофе? — спрашивает Бобби Шафто.

— Спасибо, — отвечает доктор.

Молодая и ее отец осоловело прикорнули в приемном покое. Шафто предлагает их тоже угостить кофе. Оставив Руди в одиночестве бдеть над телом мертвого друга и товарища по заговору, они выходят на главную улицу Норрсбрука. Шведы потихоньку просыпаются и тоже выходят из домов. Они выглядят в точности как американцы со Среднего Запада — для Шафто всякий раз неожиданность, что они не говорят по-английски.

Доктор идет в ратушу оставить свидетельство о смерти. Отто и Джульета заходят в кафе. Шафто остается на улице и смотрит назад. Через минуту-две Руди выглядывает в дверь докторского дома, осматривается по сторонам. Исчезает на мгновение, потом появляется вместе с другим человеком. Тот с головой укутан одеялом. Они садятся в «мерседес», человек в одеяле ложится на заднее сиденье, Руди садится за руль и едет к своему дому.

Шафто идет пить кофе с финнами.

— Сегодня я сяду в этот чертов «мерседес» и буду гнать в Стокгольм, как из пекла, — говорит Шафто. Финны этого не оценят, но «пекло» он ввернул сознательно. Вдруг до него доходит, почему он с самого Гуадалканала считал себя мертвым. — Ладно. Желаю приятной морской прогулки.

— Какой прогулки? — невинно переспрашивает Отто.

— Я выдал вас немцам, как вы меня, — врет Шафто.

— Сволочь! — орет Джульета.

Шафто обрывает ее:

— Ты получила, что хотела, и даже больше. Британский паспорт… — он выглядывает в окно и видит выходящего из ратуши доктора, — …и вдовью пенсию на Еноха Роота. Потом, может, будут еще деньги. Что до тебя, Отто, твоя лавочка накрылась. Советую драть когти.

— Куда? Ты бы хоть на карту взглянул.

Отто настолько ошеломлен, что даже не злится, но за этим, надо полагать, дело не станет.

— Пошевели извилиной, — говорит Шафто. — Придумай, как провести свое корыто в Англию.

Что ни говори про Отто, трудные задачи ему по душе.

— Я могу пройти Гёта-каналом из Стокгольма в Гетеборг там немцев нет, — а это уже почти Норвегия. Но в Норвегии-то немцы! Даже если я пройду Скагеррак, как прикажешь пересекать Северное море? Зимой? Во время войны?

— Если это тебя утешит, из Англии ты пойдешь в Манилу.

— Куда?

— Англия сразу показалась близкой?

— Я тебе что, богатый яхтсмен, чтобы путешествовать вокруг света для своего удовольствия?

— Ты — нет, а Руди фон Хакльгебер — да. У него есть деньги и связи. Ему обещали шикарную яхту, по сравнению с которой твой кеч — просто задрипанная шлюпка, — говорит Шафто. — Короче, Отто, кончай скулить, достань из задницы еще брильянтов и двигай. Это лучше, чем угодить в гестапо. — Шафто встает дружески ударяет Отто по плечу, что тому вовсе не нравится. — До встречи в Маниле.

Входит доктор. Бобби Шафто кладет на стол деньги. Смотрит Джульете в глаза.

— Ну, мне пора, — говорит он. — Глория ждет.

Джульета кивает. Так что по крайней мере в глазах одной финской девушки Шафто не такое уж говно. Он нагибается, смачно целует ее, кивает изумленному доктору и выходит.

## УХАЖИВАНИЕ

Уотерхауз прогрызался сквозь экзотические японские шифр-системы со скоростью примерно одна в неделю, но после встречи с Мэри Смит в гостиной миссис Мактиг его производительность упала практически до нуля. Точнее, стала отрицательной, потому что иногда он смотрит в утреннюю газету и вместо открытого текста видит белиберду, из которой невозможно извлечь никакой осмысленной информации.

Несмотря на их разногласия — машина ли Тьюринга человеческий мозг? — надо признать, что Алан без труда написал бы последовательность команд, моделирующих умственную деятельность Лоуренса Притчарда Уотерхауза.

Уотерхауз стремится к счастью. Он достигает счастья, взламывая японские шифры или играя на органе. Однако с органами напряженка, и сейчас уровень его счастья целиком зависит от взлома шифров.

Он не может взламывать шифры (т.е. не способен достичь счастья), кроме как в ясном уме. Обозначим ясность ума как Cm , которая нормируется так, чтобы всегда выполнял соотношение:

где Cm = 0 — полное помрачение рассудка, а Cm = 1 — божественная ясность, недостижимое состояние безграничного разума. Если число сообщений, расшифрованных Уотерхаузом за конкретный день, обозначить как Ndecrypts , то зависимость Cm от этой величины будет выглядеть примерно так:

Ясность ума (Cm ) зависит от множества переменных. Главную из них, сексуальный голод, можно обозначить как σ, по очевидной анатомической аналогии, которую Уотерхауз на данной стадии своего эмоционального развития находит забавной.

Сексуальный голод начинается с нуля при t = t0 (сразу после эякуляции) и растет как линейная функция времени

Единственный способ снова свести его к нулю — организовать новое семяизвержение.

Существует пороговое значения σc , такое, что при σ] σc , Уотерхауз не способен ни на чем сосредоточиться, или, приблизительно

To есть, как только σ превышает пороговое значение σc , Уотерхауз начисто утрачивает способность взламывать японские шифры. Это означает, что он не может достичь счастья (если, как сейчас, поблизости нет органа).

Обычно σ превышает σc через два-три дня после семяизвержения:

Значит, для поддержания душевного здоровья Уотерхаузу необходимо кончать каждые два-три дня. Пока это удается, σ демонстрирует классическое пилообразное поведение, в идеале с пиками около σc, закрашенные серым участки отмечают периоды, когда он абсолютно ничего не может сделать для победы над японским милитаризмом.

Вот и вся теоретическая основа. В Перл-Харборе он обнаружил некоторую закономерность, которой поначалу не придал никакого значения. А именно, что семяизвержение в борделе (т.е. осуществленное с участием настоящей человеческой женщины) снижает уровень σ куда значительнее, чем то, которого Уотерхауз достигает, работая руками. Другими словами, уровень сексуального возбуждения после оргазма не всегда равен нулю, как постулировала изложенная выше наивная теория, но соответствует некой величине, зависящей от того, кончил он самостоятельно или с посторонней помощью: σ = σ-self после мастурбации, но σ = σ-other после публичного дома, причем σ-self ] σ-other . Это неравенство во многом определило успехи Уотерхауза во взломе японских шифров на станции Гипо, где доступность большого количества публичных домов позволяла ему дольше держаться между оргазмами.

Обратите внимание на двенадцатидневный период[15] 19—31 мая 1942 года с единственным перебоем в производительности. Можно утверждать, что в эти без малого две недели Уотерхауз единолично выиграл битву за Мидуэй.

Если бы он задумался об этом тогда, то обеспокоился, потому что из σ-self] σ-other вытекают неприятные следствия, тем более что значение этих величин по отношению к σc непостоянно. Если бы не это неравенство, Уотерхауз мог бы функционировать как вполне самодостаточная и независимая единица. Однако σ-self] σ-other подразумевает, что ясность его ума и, следовательно, его счастье зависят от других людей. Вот подлость!

Наверное, он потому и старался об этом не думать, что уходил от сложностей. Через неделю после встречи с Мэри Смит он понимает, что думать все-таки придется.

Появление Мэри Смит загадочным образом сдвинуло всю систему уравнений. Теперь, когда он кончает, ясность ума не повышается скачкообразно, как ей положено. Он продолжает думать о Мэри. И как прикажете работать на победу?

Он отправляется на поиски борделя в надежде, что старая добрая σother его выручит. Здесь есть определенное затруднение. В Перл-Харборе все было просто и ясно. Однако пансион миссис Мактиг расположен в добропорядочном районе; если здесь и есть бордели, это, во всяком случае, стараются скрыть. Так что Уотерхауз спешит в центр, что не просто в городе, где двигатели внутреннего сгорания работают на угле. Более того, миссис Мактиг за ним приглядывает. Она знает его привычки. Если он вернется с работы на четыре часа позже обычного или выйдет вечером, это придется объяснять. И объяснять убедительно, потому что миссис Мактиг взяла Мэри под свое дряблое крыло и способна нашептать ей всякие гадости. Хуже того, объясняться надо будет на людях, за столом, в присутствии кузена Мэри (которого, как выяснилось, зовут Род).

Но, черт возьми, Дулитл бомбил Токио, неужели Уотерхауз не сможет пробраться в бордель?! На подготовку уходит неделя (в течение которой он абсолютно не способен выполнять полезную работу из-за непомерно возросшего уровня σ). В итоге все трудности преодолены.

Становится полегче, но только на уровне сдерживания σ. До недавнего времени больше ничего не требовалось бы. Однако теперь (как осознает Уотерхауз путем долгих раздумий в часы, когда должен был бы взламывать шифры) в системе уравнений, определяющих его поведение, появилась новая переменная; надо будет написать Алану, чтобы тот добавил команды в Уотерхауз-моделирующую машину Тьюринга. Эта новая переменная — FMSp , или фактор присутствия Мэри Смит.

В простой вселенной FMSp был бы ортогонален σ, то есть эти две переменные абсолютно не зависели бы одна от другой. Уотерхауз кончал бы по графику, сдерживая уровень σ. Одновременно он старался бы чаше общаться с Мэри Смит храняя FMSp на возможно более высоком уровне.

Увы! Вселенная не проста. FMSp и σ мало что не ортогональны, они переплетаются, как инверсионные следы самолетов в ближнем бою. Старая система сдерживания σ больше не работает, а платонические отношения не улучшают FMSp , а ухудшают. Его жизнь, до сих пор подчинявшаяся более или менее линейным зависимостям, превратилась в дифференциальное уравнение.

Он осознал это после визита в публичный дом. На флоте сходить к девочкам — все равно что поссать в шпигат во время шторма; в худшем случае можно сказать, что при других обстоятельствах это было бы невоспитанно. Так что Уотерхауз ходил к девочкам много лет и ничуть не смущался.

Однако во время первого после знакомства с Мэри похода в публичный дом и после он себе отвратителен. Он видит себя не своими глазами, но глазами Мэри, и Рода, и миссис Мактиг и других приличных богобоязненных людей, на которых прежде чихать хотел.

Похоже, вторжение FMSp в уравнение его счастья — только острие клина, и следом в жизнь Лоуренса Притчарда Уотерхауза ворвется еще больше неконтролируемых факторов, прежде всего необходимость общаться с нормальными людьми. Жуткое дело, но он понимает, что готов пойти на танцы.

Танцы устраивает Австралийское добровольческое общество — подробностей Уотерхауз не знает и знать не хочет. Миссис Мактиг, очевидно, считает, что за плату, которую взимает с жильцов, обязана не только кормить-поить их, но и женить, поэтому настойчиво уговаривает ходить на танцы и приглашать девушек. Наконец Род, чтобы отвязаться, говорит, что придет с большой компанией, в которой будет и его кузина Мэри. Род под два с половиной метра, его несложно будет найти в толпе. Если повезет, миниатюрная Мэри окажется где-то рядом.

Так что Уотерхауз идет на танцы, лихорадочно подыскивая слова, с которыми обратится к Мэри. В голову приходят несколько вариантов.

«Знаете ли вы, что японская промышленность способна выпускать лишь сорок бульдозеров в год?» Тогда следующая фраза. «Неудивительно, что на земляных работах они вынуждены использовать рабов».

Или: «В силу конструктивных ограничений, накладываемых конфигурацией антенны, у японских флотских радарных систем есть сзади слепое пятно — к ним желательно приближаться точно с кормы».

Или: «Шифры, которыми пользуются низовые подразделения японской армии, на самом деле труднее взломать, чем шифры командования. Ну разве не забавно?»

Или: «Так вы родом из деревни… вы делаете домашние заготовки? Вам, наверное, интересно будет узнать, что близкие родственники бактерий, из-за которых вздуваются консервы, вызывают газовую гангрену».

Или: «Японские линкоры начали самопроизвольно взрываться, потому что высокоэксплозивные материалы в погребе боеприпасов становятся химически неустойчивы».

Или: «Доктор Алан Тьюринг из Кембриджа утверждает, что душа — это выдумка, и все, определяющее нас как людей, можно свести к ряду механических операций».

И так далее в том же духе. Пока он не нашел ничего такого, чтобы гарантированно сразило бы Мэри наповал. Более того, у него нет ни малейшего представления, как себя вести. У него всегда так было с женщинами, вот почему он ни разу не завел девушки.

Но сегодня все иначе. Это жест отчаяния.

Что сказать про танцы? Большое помещение. Мужчины в форме и по большей части выглядят незаслуженно хорошо. Много лучше, чем Уотерхауз. Женщины в платьях и с прическами. Губная помада, жемчуг, биг-бэнд, белые перчатки, мордобой, кто-то исподтишка целуется, кто-то украдкой блюет. Уотерхауз опаздывает — снова проблема транспортировки. Весь бензин ушел на то, чтобы большие бомбардировщики осыпали японцев взрывчатыми веществами. Перевезти комок плоти по фамилии Уотерхауз через Брисбен, чтобы он попытался лишить невинности девушку, — последняя задача в списке. Ему приходится долго идти в жестких кожаных ботинках, которые по пути несколько утрачивают свой блеск. К концу дороги он окончательно убежден, что они годятся единственно для остановки артериального кровотечения из ран, ими же причиненных.

Ближе к концу вечера он замечает Рода. После нескольких танцев (поскольку у того нет отбоя от партнерш) Род наконец направляется в угол, где все друг друга знают, все веселятся и вообще прекрасно обходятся без Уотерхауза.

Наконец он различает шею Мэри Смит, которая сквозь тридцать ярдов густого табачного дыма выглядит такой же невыразимо желанной, что и в гостиной миссис Мактиг. Уотерхауз берет курс на нее, как морской пехотинец — на японский дот, перед которым и сложит голову. Интересно, награждают посмертно геройски павших на танцах?

Он все еще в нескольких шагах, бредет, как в угаре, к белой колонне шеи, когда внезапно музыка стихает и до слуха доносятся голоса Мэри и ее друзей. Они весело болтают, но не пo-aнглийски.

Наконец Уотерхауз разбирает выговор. Более того, он разгадывает загадку писем, приходивших в пансион миссис Мактиг адресованных кому-то по фамилии сСмндд.

Все ясно! Мэри и Род — йглмиане! И фамилия их не Смит — просто звучит похоже на Смит. Их фамилия — сСмндд. Род вырос в Манчестере — вероятно, в каком-то йглмском гетто, — Мэри происходит из той ветки семьи, которую пару поколений назад выслали в Большую Песчаную Пустыню за нелады с законом (надо думать, мятеж).

Вот пусть Тьюринг такое объяснит! Поскольку это доказывает, что есть Бог и, более того, что Он — личный друг и помощник Лоуренса Притчарда Уотерхауза. Вопрос первой фразы решен идеально, как теорема. Q.E.D., крошка. Уотерхауз уверенно шагает вперед, жертвуя хищным ботинкам еще квадратный сантиметр кожи. Как удастся восстановить много позже, при этом он встает между Мэри и парнем, с которым та пришла на танцы, и, может быть, толкает того под локоть, так что парень проливает пиво. Все смолкают. Уотерхауз открывает рот и произносит:

— Гкснн бхлдх сйрд м!

— Эй, приятель! — говорит парень, с которым Мэри пришла на танцы.

Уотерхауз поворачивается на голос. Дурацкая ухмылка на его лице представляет собой вполне подходящую мишень, и парень безошибочно попадает в нее кулаком. У Лоуренса мгновенно немеет нижняя часть головы, рот наполняется теплой, питательной на вкус жидкостью. Бетонный пол взлетает, крутясь, как подброшенная монета, и отскакивает от его виска. Все четыре конечности Уотерхауза прижаты к полу весом его торса.

Какое-то оживление происходит в далекой плоскости человеческих голов, на высоте пяти-шести футов от пола, где обычно и протекает нормальное общение. Парня, который стоял с Мэри, оттаскивает в сторону кто-то сильный — под таким углом трудно различать лица, но вполне вероятно, что это Род. Он кричит на йглмском. Вообще все кричат на йглмском, даже те, кто говорит по-английски, потому что у Лоуренса травматическое расстройство центров распознавания речи. Лучше оставить все эти изыски на потом и заняться более насущным филогенезом: например, замечательно было бы снова стать позвоночным. После этого, возможно, удастся в отдаленной перспективе перейти к прямохождению.

Тощий йглмско-австралийский парень в форме военного летчика подходит и тянет его за правый передний плавник, рывком втаскивая Уотерхауза по эволюционной лестнице — не для того чтобы помочь, но чтобы получше разглядеть лицо. Летчик кричит (потому что музыка заиграла снова):

— Где ты научился так говорить?

Уотерхауз не знает, с чего начать: упаси Бог снова обидеть этих людей. Однако слов и не требуется. Летчик кривится от омерзения, как будто у Лоуренса из глотки лезет двухметровый солитер.

— На Внешнем Иглме? — спрашивает он.

Уотерхауз кивает. Изумленные и потрясенные лица застывают каменными масками. Ну конечно! Они с Внутреннего Йглма! Жителей этого острова постоянно притесняют; у них и музыка самая лучшая, и люди самые интересные, однако их постоянно шлют на Барбадос рубить сахарный тростник, или в Тасманию гонять овец, или… ну, скажем, в юго-восточную часть Тихого океана, бегать по джунглям от обвешанных взрывчаткой голодных камикадзе.

Летчик выдавливает улыбку и легонько хлопает Уотерхауза по плечу. Кто-то из присутствующих должен взять на себя неприятную дипломатическую работу и сгладить инцидент. Летчик, с истинным внутренне-йглмским тактом, взял это на себя.

— У нас, — бодро объясняет он, — так говорить невежливо.

— Да? — недоумевает Уотерхауз. — А что я такого сказал?

— Ты сказал, что был на мельнице, чтобы заявить протест по поводу лопнувшего во вторник мешка, и по тону, которым разговаривал мельник, смог заключить, что незамужняя двоюродная бабушка Мэри, пользовавшаяся в юности довольно сомнительной репутацией, подцепила грибок на ногтях.

Долгое молчание. Потом все начинают говорить разом. Наконец сквозь какофонию прорывается женский голос:

— Нет! Нет!

Уотерхауз смотрит в ту сторону: это Мэри.

— Я так поняла, что он вошел в пивную, где хотел предложить себя в качестве крысоморильщика, и что у собаки моей соседки — водобоязнь.

— Он был в исповедальне… священник… грудная жаба… — кричит кто-то из-за ее спины.

Потом все снова говорят разом:

— Пристань… молочная сестра Мэри… проказа… жаловал на шумное сборище!

Сильная рука обнимает Уотерхауза за плечи и разворачивает от спорящих. Обернуться и посмотреть, кто его держит, Лоуренс не может, потому что позвонки снова сместились. Надо думать, это Род благородно взял под свое крыло недотепу-янки. Род вынимает из кармана носовой платок, прикладывает Уотерхаузу к лицу и убирает руку. Платок остается висеть на губе, которая формой сейчас напоминает аэростат заграждения.

Этим доброта Рода не ограничивается. Он приносит Уотерхаузу выпить и находит ему стул.

— Слыхал про навахо? — спрашивает Род.

— А?

— Ваша морская пехота использует в качестве радистов индейцев навахо — они говорят по рации на своем языке и нипы ни хера не понимают.

— А. Да, — говорит Уотерхауз.

— Уинни Черчиллю глянулась эта идейка. Решил, что вооруженным силам Его Величества тоже такое нужно. Навахо у нас нет. Но…

— У вас есть йглмцы, — понимает Уотерхауз.

— Действуют две программы, — говорит Род. — На флоте используют внешних йглмцев. В армии и ВВС — внутренних.

— И как?

— Более или менее. Йглмский язык очень емкий. Ничего общего с английским или кельтским. Ближайшие родственные языки — йнд, на котором говорит одно племя мадагаскарских пигмеев, и алеутский. Но ведь чем емче, тем лучше, верно?

— Несомненно, — соглашается Уотерхауз. — Меньше избыточность, труднее взломать шифр.

— Проблема в том, что язык этот если не совсем мертвый, то уж точно лежит на смертном одре. Понятно?

Уотерхауз кивает.

— Поэтому каждый слышит немного по-своему. Как сейчас. Они услышали твой внешнейглмский акцент и заподозрили оскорбление. Я-то отлично все понял: во вторник ты был на мясном рынке и слышал, будто Мэри быстро идет на поправку и вскоре совсем станет на ноги.

— Я хотел сказать, что она прекрасно выглядит! — возмущается Уотерхауз.

— А! — говорит Род. — Тогда тебе надо было сказать: «Гкснн бхлдх сйрд м!»

— Но я это и сказал!

— Ты спутал среднегортанный с переднегортанным, — разъясняет Род.

— Только честно, — просит Уотерхауз, — можно ли их различить по трескучей рации?

— Нет, — признается Род. — По рации мы говорим только самое основное: «Двигай туда и захвати этот дот, не то я тебе яйца оторву», и все такое.

Вскоре оркестр заканчивает играть. Народ расходится.

— Послушай, — просит Уотерхауз. — Может, передашь Мэри, что я на самом деле хотел сказать?

— Не нужно, — убежденно говорит Род. — Мэри прекрасно разбирается в людях. Мы, йглмцы, очень сильны в невербальном общении.

Уотерхауз с трудом сдерживает ответ «Немудрено», за который, вероятно, снова схлопотал бы по морде. Род пожимает ему руку и уходит. Уотерхауз, блокированный ботинками, ковыляет вслед.

## I.N.R.I

Гото Денго шесть недель лежит на тростниковой койке. Белую москитную сетку над ним колышет ветерок из окна. Во время тайфуна сестры закрывают окно перламутровыми ставнями, но обычно оно распахнуто и днем, и ночью. За окном — склон, превращенный трудами поколений в исполинскую лестницу. Когда встает солнце, рисовые всходы на террасах флюоресцируют; зеленый свет заливает комнату, как отблески пламени. Скрюченные людишки в яркой одежде пересаживают рисовые ростки и возятся с оросительной системой. Стены в палате белые, оштукатуренные, трещинки ветвятся на них, как кровеносные сосуды в глазу. Единственное украшение — резное деревянное распятие, выполненное в маниакальных подробностях, глазные яблоки у Христа — гладкие, без зрачка и радужки, как у римских статуй. Он кособоко обвис на кресте, руки раскинуты, связки, вероятно, порваны, ноги, перебитые древком римского копья, не в силах поддерживать тело. Каждая ладонь пробита корявым ржавым гвоздем; на ноги хватило одного. Через некоторое время Гото Денго замечает, что скульптор расположил все три гвоздя в вершинах идеального правильного треугольника. Они с Иисусом много часов и дней, не отрываясь, пялятся друг на друга сквозь белый марлевый полог; когда ветер колышет ткань, кажется, что Иисус корчится. Над распятием укреплен развернутый свиток, на нем надпись: «I.N.R.I.». Гото Денго мучительно пытается разгадать аббревиатуру, но в голову лезет какая-то ерунда.

Занавеска расходится. Над койкой стоит идеальная девушка в строгом черно-белом одеянии, осиянная зеленым светом рисовых всходов. Она снимает с Гото Денго больничный халат и начинает тереть его губкой. Гото Денго указывает на распятие и задает вопрос. Может быть, девушка немного знает японский. Если она и слышит, то не подает виду. Наверное, глухая, или дурочка, или то и другое вместе — христиане обожают убогих. Сосредоточив взгляд на его теле, она трет нежно, но неумолимо один квадратный сантиметр за другим. Сознание по-прежнему временами шутит с ним шутки; когда Гото Денго смотрит на собственный голый торс, все на мгновение переворачивается: ему чудится, будто он смотрит на пригвожденного Христа. Ребра выпирают, кожа — сплошные рубцы и болячки. Он явно больше ни на что не годен; почему его не отправили в Японию? Почему просто не убили? «Вы говорите по-английски?» — спрашивает Гото Денго. Большие карие глаза стремительно расширяются. Девушка несравненно хороша — красивее всех, кого он видел в своей жизни. Наверное, Гото ей омерзителен — препарат под микроскопом в прозекторской. Наверное, выйдя из палаты, она будет долго мыться, а потом постарается каким-нибудь занятием изгнать воспоминание о его теле из своего чистого, целомудренного ума.

Он проваливается в забытье и видит себя глазами москита, лезущего сквозь марлю: искалеченное, распластанное на деревяшке тело, словно прихлопнутый комар. Узнать в нем японца можно лишь по белой полоске ткани на лбу, но вместо оранжевого солнца на ней надпись: «I.N.R.I.».

Рядом с кроватью сидит мужчина в черной рясе, перебирает красные коралловые четки с маленьким распятием. У него большая голова и выпуклый лоб, как у тех странных людей, которые копошатся на рисовых полях, однако высокие залысины и каштановые с проседью волосы — явно европейские, и внимательные глаза — тоже.

— Iesus Nasarenus Rex Iudaeorum, — говорит он. — Это латынь. Иисус Назорей Царь Иудейский.

— Иудейский? Я думал, Иисус был христианин, — говорит Гото Денго.

Человек в черной рясе смотрит на него, не отвечая. Гото Денго делает новый заход:

— Я не знал, что евреи говорят на латыни.

Однажды в комнату ввозят кресло-каталку; Гото Денго таращится в тупом изумлении. Он слыхал про такие: на них за высокими стенами, вдали от посторонних глаз, возят из комнаты в комнату постыдно неполноценных людей. И вдруг хрупкие девушки хватают его и сажают в кресло! Они что-то говорят про свежий воздух; в следующий миг Гото Денго выкатывают из палаты и везут по коридору! Его привязали, чтобы не вывалился; он смущенно ерзает, пытаясь спрятать лицо. Девушки выкатывают кресло на большую веранду с видом на гору. От листьев поднимается пар, кричат птицы. На стене за спиной — огромная картина: привязанный к столбу голый I.N.R.I. исполосован сотнями параллельных кровавых следов. Рядом центурион с бичом. Глаза у центуриона странно японские.

На веранде еще три японца в инвалидных креслах. Один невнятно разговаривает сам с собой и все время теребит болячку на руке, так что кровь капает на подстеленное полотенце. У другого обгорели руки и лицо, он смотрит на мир через единственную дырку в черном коллоидном рубце. Третьего накрепко прибинтовали к креслу, потому что он все время бьется, как рыба на песке, и бессвязно вскрикивает.

Гото Денго смотрит на перила веранды, прикидывая, хватит ли сил подъехать к ним и перекинуться через парапет. Почему ему не дали умереть с честью?

Команда подводной лодки обходилась с ним и другими эвакуированными непонятно: почтительно и в то же время гадливо.

Когда он стал изгоем? Явно задолго до эвакуации с Новой Гвинеи. Лейтенант, спасший его от охотников за головами, обходился с ним как с предателем. Но он и раньше был не таким, как все. Почему его не съели акулы? Может, его мясо пахло иначе? Он должен был погибнуть вместе с товарищами в море Бисмарка. Его спасло отчасти везение, отчасти умение плавать.

Почему он умеет плавать? Отчасти потому, что отец учил его не верить в демонов.

Он громко смеется. Другие японцы оборачиваются.

Его учили не верить в демонов, теперь он сам — демон.

В следующий приход чернорясый громко смеется над Гото Денго.

— Я не пытаюсь вас обратить, — уверяет он. — Пожалуйста не говорите об этом старшим. Заниматься прозелитизмом строго запрещено, и нас жестоко накажут.

— Вы пытаетесь обратить меня не словами, а тем, что держите здесь, — говорит Гото Денго. Ему не хватает английского.

Чернорясого зовут отец Фердинанд. Он иезуит или что-то вроде того; владение английским дает ему неограниченную свободу маневра.

— Каким образом мы обращаем вас в свою веру, всего лишь приняв сюда? — Потом, чтобы окончательно выбить у Гото Денго землю из-под ног, повторяет то же самое на более или менее сносном японском.

— Не знаю. Живопись. Скульптура.

— Если вам не нравится наша живопись, закройте глаза и думайте об императоре.

— Я не могу все время держать глаза закрытыми.

Отец Фердинанд фальшиво смеется.

— Почему? Большинство ваших соотечественников успешно живет с закрытыми глазами от колыбели до могилы.

— Почему бы вам не повесить что-нибудь повеселее? Это больница или морг?

— La Pasyon очень важна здесь, — говорит отец Фердинанд.

— La Pasyon?

— Страдания Христа. Они очень понятны филиппинскому народу. Особенно сейчас.

У Гото Денго есть еще одна жалоба, но, чтобы ее высказать, приходится одолжить у отца Фердинанда японо-английский словарь и поработать несколько дней.

— Правильно ли я понял? — говорит отец Фердинанд. — Вы считаете, что, окружив заботой и милосердием, мы тем самым исподволь пытаемся обратить вас в католичество?

— Вы извращаете мои слова, — говорит Гото Денго.

— Я их выправляю, — парирует отец Фердинанд.

— Вы пытаетесь сделать меня одним из вас.

— Одним из нас? В каком смысле?

— Презренной личностью.

— Зачем нам это?

— Потому что у вас жалкая религия. Религия побежденных. Если вы сделаете меня жалкой личностью, мне захочется принять вашу религию.

— Обходясь с вами достойно, мы пытаемся сделать вас жалкой личностью?

— В Японии с больным не обходились бы так хорошо.

— Можете не объяснять, — говорит отец Фердинанд. — Вы в стране, где многих женщин изнасиловали японские военные.

Пора менять тему.

— Ignoti et quasi occulti — Societas Eruditorum, — говорит Гото Денго, читая надпись на медальоне, который висит у отца Фердинанда на груди. — Опять латынь? Что это значит?

— Это организация, к которой я принадлежу. Она межконфессиональная.

— Что это значит?

— Любой может в нее вступить. Даже вы, когда поправитесь.

— Я поправлюсь, — говорит Гото Денго. — Никто не будет знать, что я болел.

— Кроме нас. Ах да, понял! Никто из японцев не узнает. Да, правда.

— Но другие не поправятся.

— Тоже правда. Из всех здешних пациентов у вас самый лучший прогноз.

— Вы взяли больных японцев на свое попечение…

— Да. Этого более или менее требует наша религия.

— Теперь они жалкие личности. Вы хотите, чтобы они приняли вашу жалкую религию.

— Только в той мере, насколько им это на благо, — говорит отец Фердинанд. — Не потому, что они побегут и построят нам новый собор.

На следующий день Гото Денго выписывают. Он не чувствует себя здоровым, однако готов на все, лишь бы выбраться из этой колеи — день за днем играть в гляделки с Царем Иудейским.

Он думает, что его нагрузят вещмешком и отправят на автобусную остановку — добирайся, как знаешь. Тем не менее за ним приезжает автомобиль. Мало того, автомобиль подруливает к лётному полю, где Гото Денго сажают на маленький самолет. Он впервые летит по воздуху: волнение живительнее, чем полтора месяца в больнице. Самолет пролетает между двумя зелеными горами и (судя по солнцу) берет курс на юг. Только сейчас Гото Денго понимает, где был: в центре острова Лусон, к северу от Манилы.

Через полчаса они над столицей; внизу река Пасиг, потом залив, сплошь забитый транспортными судами. Подступы к морю охраняет пикет кокосовых пальм. Когда смотришь сверху, кажется, что ветки корчатся на ветру, словно насаженные на шип исполинские тарантулы. Гото Денго заглядывает пилоту через плечо и видит к югу от города две пересекающиеся под острым углом взлетно-посадочные полосы. Самолет начинает «козлить» от порывов ветра. Он подпрыгивает на полосе, словно передутый футбольный мяч, проносится мимо большей части ангаров и тормозит у отдельно стоящей караулки. Рядом дожидается человек на мотоцикле с коляской. Гото Денго жестами велят идти к мотоциклу; никто с ним не разговаривает. На нем армейская форма без знаков отличия.

На сиденье лежат мотоциклетные очки; Гото Денго надевает их, чтобы защитить глаза от насекомых. Немного страшно, потому что у него нет ни удостоверения, ни приказов. Однако с авиа базы их выпускают без всякой проверки документов.

Мотоциклист — молодой филиппинец — все время широко улыбается, не боясь, что насекомые застрянут в больших белых зубах. Он явно убежден, что у него лучшая работа в мире; может быть, так и есть. Он сворачивает на южную дорогу, которая, наверное, считается в здешних краях крупной магистралью, и начинает лавировать в потоке транспорта. В основном это повозки запряженные индийскими буйволами — огромными, с внушительными серповидными рогами. Автомобилей мало, изредка попадаются армейские грузовики.

Первые часа два дорога идет прямо, через плоскую сырую местность, где прежде выращивали рис. Гото Денго замечает слева водное пространство, но не знает, часть это океана или большое озеро.

— Лагуна-де-Бай, — говорит мотоциклист, проследив его взгляд. — Очень красиво.

Потом они сворачивают от лагуны на дорогу, что поднимается к плантациям сахарного тростника. Внезапно Гото Денго замечает вулкан: черный от растительности конус окутан туманом, словно москитной сеткой. Воздух такой плотный, что невозможно оценить размер и расстояние — то ли это шлаковый конус у самой дороги, то ли огромный стратовулкан в пятидесяти милях дальше.

Бананы, кокосовые пальмы, масличные и финиковые пальмы, поначалу редкие, преображают местность в своего рода влажную саванну. Мотоциклист заходит в придорожную лавчонку купить бензин. Гото Денго вытаскивает растрясенное тело из коляски и садится за столик под зонтиком. Достает из кармана чистый носовой платок, который нашел там сегодня утром, вытирает со лба пыль и капельки пота, потом заказывает питье. Ему приносят стакан ледяной воды, миску неочищенного местного сахара и тарелку лаймов-каламанси размером с фасолину. Он выжимает лаймы в воду, размешивает сахар и жадно пьет.

Мотоциклист подсаживается за столик и убалтывает хозяина на стакан бесплатной воды. С его лица не сходит проказливая улыбка, как будто у них с Гото Денго какой-то общий секрет. Он подносит к плечу воображаемое ружье.

— Ты солдат?

Гото Денго задумывается.

— Нет. Я недостоин зваться солдатом.

Мотоциклист изумляется.

— Не солдат? Я думал, ты солдат. А кто ты?

Гото Денго хочет ответить, что он поэт. Но и это для него слишком высокое звание.

— Я — горняк, — говорит он наконец. — Копаю землю.

— А-а-а… — тянет мотоциклист, как будто понял. — Хочешь?

Он вынимает из кармана две сигареты.

Уловка настолько изящная, что Гото Денго смеется.

— Эй! — говорит он хозяину. — Сигареты!

Водитель ухмыляется и прячет свои сигареты назад в карман. Хозяин подходит и протягивает Гото Денго пачку «Лаки Страйк» и коробок спичек.

— Сколько? — Гото Денго вынимает конверт с деньгами, которые утром нашел у себя в кармане. Вытаскивает купюры: на каждой по-английски написано «ЯПОНСКОЕ ПРАВИТЕЛЬСТВО» и достоинство в песо. Посредине изображение обелиска, памятнику Хосе П. Рисалю перед гостиницей «Манила».

Хозяин морщится.

— Серебро есть?

— Серебро? Металл?

— Да, — говорит мотоциклист.

— Тут им расплачиваются?

Водитель кивает.

— А это не годится? — Гото Денго протягивает новенькие, хрустящие банкноты.

Хозяин берет конверт, отсчитывает несколько самых крупных купюр, сует их в карман и уходит.

Гото Денго срывает наклейку, постукивает пачкой по столу и распечатывает ее. Кроме сигарет, в ней карточка. Видна только верхняя часть: карандашный профиль мужчины в офицерской фуражке. Гото Денго медленно вытягивает карточку и видит сначала орла на фуражке, потом лётные очки, огромную трубку, лацкан с четырьмя звездами и, наконец, надпись печатными буквами «Я ВЕРНУСЬ».

Мотоциклист старательно разыгрывает беспечность. Гото Денго показывает ему карточку и поднимает брови.

— Глупости, — говорит мотоциклист. — Япония очень сильная. Японцы будут здесь всегда. Макартур умеет только продавать сигареты.

В спичечном коробке лежит такой же портрет Макартура с теми же словами на обороте.

Покурив, они едут дальше. Теперь уже повсюду — слепленные черные конусы вулканов, дорога ныряет то вверх, то вниз. Деревья подступают ближе и ближе, и вот они уже едут через своего рода культурные джунгли: ананасы внизу, кусты кофе и какао посередине, бананы и кокосовые пальмы наверху. Одна деревушка сменяется другой — покосившиеся лачуги жмутся к приземистой и крепкой, на случай землетрясения, большой белой церкви. У обочин свалены в кучу кокосовые орехи; они рассыпаются на дорогу, их приходится объезжать. Наконец мотоцикл сворачивает с основной дороги на проселочную, вьющуюся среди деревьев. Колеи разъезжены шинами грузовиков, слишком широких для проселка; земля усыпана недавно сбитыми ветками.

Им попадается брошенная деревня. Двери болтаются на петлях, по лачугам шастают бродячие псы. Над грудой зеленых кокосовых орехов роятся черные мухи.

Еще через милю культурный лес сменяется диким. Дорогу преграждает КПП. Водитель больше не улыбается.

Гото Денго называет часовому свою фамилию. Он не знает цели приезда, поэтому ничего больше сказать не может. Наверное, здесь концлагерь, куда его заключат. Присмотревшись, он видит натянутую между деревьями колючую проволоку и второе ограждение внутри первого. Видно, где вырыты бункеры и устроены доты; можно определить сектора обстрела. С верхушек самых высоких деревьев свешиваются веревки, чтобы снайперы могли при необходимости привязать себя к веткам. Все по науке, но на войне такого совершенства не бывает, только в учебке.

Постепенно до него доходит, что цель укреплений — не удержать людей внутри, а не допустить их снаружи.

Происходит телефонный разговор, барьер поднимают и машут: проезжайте. Примерно через милю они видят расчищенный кусок джунглей; на платформах из свежесрубленных стволов поставлены палатки. В тени дожидается лейтенант.

— Здравствуйте, лейтенант Гото. Я — лейтенант Мори.

— Вы недавно прибыли в Южную Сырьевую Зону, лейтенант Мори?

— Да. Как вы догадались?

— Вы стоите под кокосовой пальмой.

Лейтенант Мори поднимает голову и видит прямо над собой несколько коричневых волосатых ядер.

— Ах, вот как! — Он отходит от дерева. — Вы разговаривали с мотоциклистом по пути сюда?

— Мы перекинулись парой слов.

— О чем вы говорили?

— Сигареты. Серебро.

— Серебро? — Лейтенант очень заинтересован, и Гото Денго вынужден повторить весь разговор.

— Вы говорили ему, что были горняком?

— Да, что-то в таком роде.

Лейтенант Мори отступает на шаг и кивает стоящему в сторонке рядовому. Тот отрывает приклад от земли, берет ружье наперевес и поворачивается к мотоциклисту. За шесть шагов он успевает набрать разгон и с гортанным криком вонзает штык в тощий живот филиппинца. Тот отрывается от земли и, ахнув, падает навзничь. Солдат, расставив ноги, встает над ним и еще несколько раз с влажным скрипом вгоняет штык в грудь.

Наконец тот застывает неподвижно, кровь хлещет из него во все стороны.

— Ваша неосторожность не будет поставлена вам в вину, — бодро говорит лейтенант Мори, — поскольку вы не знали, в чем состоит ваше новое задание.

— Простите?

— Горное дело. Вы будете заниматься горным делом, Гото-сан. — Лейтенант замирает по стойке «смирно» и низко кланяется. — Позвольте мне первым вас поздравить. У вас очень важное задание.

Гото Денго возвращает поклон, не зная точно, как низко надо кланяться.

— Так я не… — Он судорожно ищет слова. Пария? Изгой? Приговоренный к смерти? — Я не жалкая личность?

— Вы здесь очень уважаемая личность, Гото-сан. Прошу следовать за мной. — Лейтенант Мори указывает на одну из палаток.

Идя прочь, Гото Денго слышит, как молодой мотоциклист бормочет какие-то слова.

— Что он сказал? — спрашивает лейтенант Мори.

— Он сказал: «Отче, в руки твои предаю дух мой». Это религиозное, — объясняет Гото Денго.

## КАЛИФОРНИЯ

Такое впечатление, что половина персонала в Международном аэропорту Сан-Франциско — филиппинцы, Что безусловно, смягчает шок от возвращения в Америку. Таможенники — стопроцентные англосаксы, — как всегда, выбирают Рэнди для тщательного досмотра. Люди, путешествующие в одиночку и налегке, вызывают у американских представителей власти сильнейшую идиосинкразию. Они вовсе не считают тебя наркокурьером, просто ты подпадаешь под тип наиболее кретинически-оптимистичного наркокурьера и прямо-таки требуешь тебя обыскать. Досадуя, что ты их на это толкнул, они решают преподать наглядный урок: следующий раз, приятель, лети с женой и четырьмя детьми или с четырьмя огромными саквояжами на колесиках. И вообще думай головой! Не важно, что Рэнди прилетел из страны, где таблички «СМЕРТЬ НАРКОТОРГОВЦАМ» натыканы по всему аэропорту, как здесь «ОСТОРОЖНО МОКРЫЙ ПОЛ».

Самый кафкианский момент — когда таможенница спрашивает его о роде занятий, и надо придумать ответ, не похожий на судорожную ложь наркоторговца, чей живот распирают начиненные героином презервативы. «Я работаю на частного телекоммуникационного провайдера» по идее звучит достаточно невинно. «А, вроде телефонной компании?» — недоверчиво переспрашивает таможенница. «Телефонный рынок не настолько для нас доступен, — говорит Рэнди, — поэтому мы поставляем другие коммуникационные услуги. По большей части информацию». «И для этого требуются частые разъезды ?» — спрашивает таможенница, листая последние, сплошь в пестрых штампах, странички его паспорта. Она выразительно смотрит на старшего таможенника. Тот подходит и встает рядом. Рэнди не по себе, в точности как начинающему наркокурьеру; он перебарывает желание вытереть потные ладони о штаны, после чего его бы наверняка прогнали через магнитный туннель контрольного компьютерного устройства, накормили тройной дозой слабительного и заставили три часа тужиться над горшком для вещдоков.

— Да, — говорит Рэнди.

Старший таможенник (настолько между прочим и ненавязчиво, что Рэнди с трудом подавляет хриплый смешок) начинает листать кошмарный журнал по телекоммуникации, который Рэнди сунул в сумку перед вылетом из Манилы. Слово ИНТЕРНЕТ встречается на обложке как минимум пять раз. Рэнди смотрит прямо в глаза таможеннице и говорит: «Интернет». На ее лице проступает абсолютно фальшивое понимание. Она стреляет глазами в шефа. Тот, не отрываясь от статьи про высокоскоростные маршрутизаторы нового поколения, оттопыривает нижнюю губу и важно кивает. Как любой американец девяностых, он знает, что знакомство с подобными вещами — такой же непременный атрибут мужчины, каким было для его отца умение заменить колесо. «Я слышала, это страшно интересно», — говорит таможенница совершенно иным тоном и начинает складывать вещи Рэнди в одну кучку, чтобы он мог убрать их назад в сумку. Все замечательно. Рэнди снова добропорядочный американский гражданин, которого власти ритуально постращали. У него острое желание махнуть в ближайший оружейный магазин и оставить там примерно десять тысяч долларов. Не то чтобы он хотел кого-нибудь убить, просто от общения с официальными лицами его трясет. Наверное, он чересчур много времени провел с Томом Говардом, коллекционером оружия и стрелком-любителем. Сперва агрессия по отношению к тропическим лесам, теперь желание приобрести автомат. Куда он катится?

Высокая бледная фигура Ави маячит за бархатной веревкой, вокруг охваченные неистовством филиппинки потрясают гладиолусами, как боевым копьями. Ави засунул руки в карманы метущего по полу пальто; голова повернута в сторону Рэнди, но взгляд застыл на точке где-то посередине между ними, брови сосредоточенно сведены. Также хмурилась бабушка Рэнди, распутывая моток бечевки из ящика со всякой всячиной. У Ави такое выражение бывает, когда он делает нечто похожее с новым клубком информации. Наверное, прочел про золото. Рэнди упустил возможность классного розыгрыша: надо было положить в сумку пару свинцовых брусков и дать ее Ави — вот бы тот офигел. Поздно. В тот миг, когда Рэнди подходит, Ави трогается с места. Несформулированный протокол предписывает, когда они должны жать друг другу руки, когда обниматься, а когда вести себя так, будто расстались пять минут назад. Недавний обмен электронной почтой, вероятно, знаменовал собой виртуальную встречу, отменив потребность в рукопожатиях и объятиях.

— Ты был прав насчет сочных диалогов, — первые слова Ави. — Ты слишком много времени провел с Шафто и смотришь на вещи его глазами. Неправда, будто тебе что-то хотели этим сказать. Вернее, хотели, но не то, что думает Шафто.

— А какое твое объяснение?

— Как тебе нравится мысль учредить новую валюту? — Спрашивает Ави.

Рэнди часто ловил в аэропортах обрывки деловых разговоров: как прошла большая презентация, кто вероятный кандидат на вакантную руководящую должность и все такое. Он гордится, что они с Ави говорят о более возвышенных или по крайней мере более неординарных материях. Они идут через здание аэропорта. Из ресторанчика пахнет имбирем и соевым соусом; Рэнди на мгновение теряет ориентировку — в каком он полушарии?

— Хм, я как-то не очень задумался, — говорит он. — Это что наш следующий этап? Учреждаем новую валюту?

— Ну, очевидно, кто-то должен учредить валюту, которая не будет полным говном.

— Это что, юмор? — спрашивает Рэнди.

— Ты газеты читаешь? — Ави хватает его за локоть и тащит к газетной стойке. Шапки некоторых газет посвящены валютному кризису в Юго-Восточной Азии.

— Я знаю, что валютные колебания имеют для «Эпифита» большое значение, — говорит Рэнди, — но это такая нудятина, что выть хочется.

— Это не нудятина для нее . — Ави хватает три разные газеты, напечатавшие одну и ту же фотографию, присланную телеграфным агентством: хорошенькая тайка в километровой очереди к банку держит одну-единственную американскую долларовую бумажку.

— Знаю, это серьезно для части наших клиентов, — говорит Рэнди, — просто не думал об этом как о деловой возможности.

— А ты подумай. — Ави вынимает несколько таких же, как у тайки, долларовых бумажек, расплачивается за газеты и поворачивается к выходу. Они попадают в туннель, ведущий к многоэтажной автомобильной парковке.

— Султан считает…

— Ты часто болтаешь с султаном?

— Больше с Прагасу. Дашь мне закончить? Мы решили основать Крипту, верно?

— Верно.

— Что такое Крипта? Ты помнишь, как первоначально формулировалось ее назначение?

— Надежное, анонимное, нерегулируемое хранилище данных. Информационный рай.

— Ага. Свалка битов. И мы предполагали для нее различные применения.

— Слушай, ведь правда! — Рэнди вспоминает долгие ночи за кухонным столом или в гостиничном номере, когда они писали версии бизнес-плана, теперь древние и забытые, как собственноручные подлинники Евангелий.

— В том числе электронные банковские услуги. Черт, мы даже предвидели, что это будет одна из главных функций. Но когда бизнес-план впервые входит в соприкосновение с настоящим рынком — с реальным миром, — все разом проясняется. Ты можешь предвидеть пять потенциальных рынков для своего продукта, но стоит открыть дверь, как одна возможность вырывается вперед, и в интересах дела надо бросить ради нее остальные.

— И так получилось с электронными банковскими услугами, — говорит Рэнди.

— Да. Во время встречи у султана, — кивает Ави. — До нее мы думали… ты отлично знаешь, что мы думали. И вдруг оказались за одним столом с кучей чуваков, живо заинтересованных в электронных банковских услугах. Первая подсказка. Потом вот! — Он потрясает газетой с фотографией тайки. — Значит, теперь мы в этом бизнесе.

— Мы — банкиры. — Чтобы поверить, Рэнди должен несколько раз повторить это вслух, как «Мы приложим все силы, чтобы воплотить в жизнь решения XXIII съезда КПСС». Мы — банкиры . Мы — банкиры .

— Банки выпускали собственную валюту. Можешь посмотреть старые банкноты в журнале Смитсоновского института. «Первый Национальный Банк Южного Жопосрауна выдаст подателю сего десять свиных ляжек» и все в таком духе. С этим пришлось завязать, потому что коммерция вышла за пределы одной деревни, и нужно стало, чтобы ты мог поехать со своими деньгами на Запад или куда еще.

— Но мы онлайн, значит, весь мир — большая деревня, — говорит Рэнди.

— Ага. Значит, нам надо чем-то обеспечить свою валюту. Можно золотом.

— Золотом? Ты шутишь? Это не слишком архаично?

— Было архаично, пока все необеспеченные валюты Юго-восточной Азии не рухнули к чертям собачьим.

— Ави, если честно, я несколько озадачен. Ты вроде бы подводишь к тому, что моя поездка в джунгли была не простым совпадением. Но как мы можем обеспечить золотом свою валюту?

Ави пожимает плечами, как будто даже не задумывался о таких мелочах.

— Это просто вопрос сделки.

— Ну ты даешь!

— Люди, которые якобы что-то хотели тебе сказать, на самом деле заинтересованы в совместном бизнесе. Поездка в джунгли была проверкой их кредитоспособности.

Они идут к парковке через туннель, забитый целым кланом жителей Юго-Восточной Азии в причудливых головных повязках. Возможно, это весь сохранившийся генофонд некой малочисленной горской народности. Их скарб в огромных коробках, завязанных розовой синтетической лентой, покачивается на багажных тележках.

— Проверка кредитоспособности… — Рэнди злится, когда настолько не поспевает за Ави, что вынужден повторять его фразы.

— Ты помнишь, как вы с Чарлин покупали дом и представитель банка-кредитора приезжал на него взглянуть?

— Я купил его за наличные.

— Хорошо, но, как правило, прежде чем банк выдаст ипотечную закладную, их человечек приезжает осмотреться на месте. Не очень тщательно, просто убедиться, что дом и впрямь стоит там, где должен быть по документам, и все такое.

— И ради этого я ездил в джунгли?

— Да. Некоторые потенциальные, ну, скажем, участники проекта доводят до нашего сведения, что владеют золотом.

— Я не совсем понимаю, что в данном случае означает слово «владеть».

— Я тоже, — сознается Ави. — И ломаю себе голову.

Вот, значит, почему он хмурился в аэропорту.

— Я думал, они просто хотят его продать, — говорит Рэнди.

— Зачем?

— Чтобы обналичить. Купить недвижимость. Или пять тысяч пар обуви. Или что еще.

Ави разочарованно морщится.

— Ой, Рэнди, по отношению к Маркосам это все полная фигня. Золото, которое тебе показали, — мелочь на карманные расходы по сравнению с тем, что добыл Маркос. Люди, отправившие тебя в джунгли, — шестерки его шестерок.

— Ладно. Считай, что получил сигнал SOS, — говорит Рэнди. — Мы с тобой вроде бы обмениваемся словами, но я понимаю все меньше и меньше.

Ави открывает рот, чтобы ответить, однако тут срабатывает сигнализация автомобиля тотемистов. Не зная, как умилостивить машину, они толпятся вокруг и улыбаются. Ави и Рэнди прибавляют шаг и проходят мимо.

Ави резко тормозит и расправляет плечи, как будто его одернули.

— Кстати о непонимании… Тебе надо связаться с этой девушкой. Ами Шафто.

— Она что, тебе звонила?

— В ходе двадцатиминутного телефонного разговора они с Киа слились в полном экстазе, — говорит Ави.

— Охотно верю.

— Они не просто познакомились. Такое впечатление, что они знали друг друга в прошлой жизни и теперь вновь обрели после долгой разлуки.

— Ага. И что?

— Теперь Киа считает своим священным долгом выступать объединенным фронтом с Америкой Шафто.

— Все сходится, — кивает Рэнди.

— В качестве эмоционального адвоката и защитника Ами Киа довела до моего сведения, что мы, корпорация «Эпифит», должны отнестись к Ами со всем вниманием и заботой.

— И чего Ами хочет?

— Вот это я и спросил, — говорит Ави, — и тут же пожалел о своем вопросе. То, что мы… что ты должен Ами, настолько очевидно, что сама просьба высказать это словами… просто…

— Груба. Нечутка.

— Жестока. Топорна.

— Совершенно прозрачная детская попытка…

— Уйти от ответственности за содеянную подлость.

— Полагаю, Киа закатила глаза. Губы ее скривились.

— Она набрала в грудь воздуха, как будто хотела вправить мне мозги, но потом передумала.

— Не потому, что ты ее начальник. А потому, что ты все равно не поймешь.

— Просто это одна из тех несправедливостей, с которыми вынуждена мириться каждая взрослая женщина…

— Знающая суровую жизнь. Ага, — говорит Рэнди. — Ладно, скажи Киа, что ответчику передали претензии ее клиентки…

— Тебе их передали?

— Хорошо. Мне очень основательно намекнули, что у ее клиентки есть претензии, и дали понять, что ход за мной.

— И мы можем рассчитывать на временную приостановку боевых действий на то время, пока ты готовишь ответ?

— Да.

— Спасибо, Рэнди.

«Рейнджровер» Ави припаркован в самом дальнем конце последнего этажа парковки. Примерно двадцать пять пустых парковочных мест создают вокруг него буферную зону безопасности. Когда Рэнди и Ави примерно на середине оборонительного рубежа, фары начинают мигать, и слышно, как набирает мощность система сигнализации.

— «Рейнджровер» засек нас доплеровским радиолокатором, — торопливо объясняет Ави.

«Рейнджровер» вещает голосом Гудвина великого и ужасного, возвышенным по уровню децибел до гласа из неопалимой купины:

— Вас заметил Цербер! Пожалуйста, измените курс!

— Не могу поверить, что ты купил такую штуку, — говорит Рэнди.

— Вы нарушили оборонительный рубеж Цербера! Отойдите назад! Отойдите назад! — продолжает «рейнджровер». — Вооруженная опергруппа приведена в боевую готовность!

— Это единственная криптографически надежная система звуковой сигнализации, — говорит Ави, как будто этим все сказано. Он вынимает брелок для ключей, размером, формой и числом кнопок похожий на пульт к телевизору, вводит длинную цепочку цифр и обрывает голос на середине фразы о том, что их записывают на цифровую видеокамеру, работающую в диапазоне, близком к инфракрасному.

— Обычно он так себя не ведет, — говорит Ави. — Я поставил его на максимальную бдительность.

— Чего ты боишься? Что кто-то угонит твою машину и страховая компания купит тебе новую?

— Да пусть бы крали. Хуже, если в автомобиль подложат бомбу или, еще хуже, поставят «жучка» и будут слушать все мои разговоры.

Ави везет Рэнди вдоль Разлома Сан-Андреас к себе домой, где Рэнди перед отлетом за границу оставляет машину. Жена Ави, Дебора, у гинеколога на плановом осмотре по беременности, дети либо в школе, либо гуляют с тандемом двужильных еврейских нянь. Чтобы работать няней у Ави, нужно иметь душу советского десантника-афганца в теле цветущей восемнадцатилетней девушки. Дом полностью отдан детям. Столовая превращена в казарму для нянь с грубо сколоченными деревянными нарами, гостиная заставлена кроватками и пеленальными столами, а в каждом квадратном сантиметре дешевого ворсистого ковра застряли двадцать — тридцать блесток конфетти, извлечь которые при всем желании можно только по одной, путем индивидуальной микрохирургической операции.

Ави потчует Рэнди сандвичем из индюшачьей колбасы с кетчупом. Звонить в Манилу и заглаживать свою неведомую вину рано — там еще ночь. Внизу, в подвальном кабинете Ави, факс шуршит и чирикает, как птица в кофейной банке. На столе разложена ламинированная цэрэушная карта Сьерра-Леоне, едва различимая под слоем грязных тарелок, газет, раскрасок и черновых бизнес-планов корпорации «Эпифит(2)». На карте в разных местах приклеены бумажки для заметок, на каждой чертежным почерком Ави выведены рапидографом широта и долгота с внушительным количеством значащих цифр и уточнениями, что там произошло, например: «5 женщин, 2 мужчин, 4 детей, зарублены мачете» и номер в базе данных Ави.

По дороге сюда Рэнди периодически отключался, несвоевременный дневной свет резал глаза, но после сандвича его метаболизм начинает приноравливаться к новому режиму. Этим надо пользоваться.

— Ну, я поехал, — говорит он, вставая.

— Какие у тебя планы?

— Сперва на юг. — Рэнди суеверно не желает произносить название места, где прежде жил. — Надеюсь, на день, не больше. Потом меня развезет от смены часовых поясов, и я на полсуток завалюсь где-нибудь перед телевизором. Потом поеду на север, в Палус.

Ави поднимает брови.

— Домой?

— Ага.

— Слушай, пока не забыл: раз уж будешь там, не поищешь мне информацию об Уитменах?

— Ты о миссионерах?

— Да. Они приехали в Палус обращать кайюсов, великолепных наездников. Намерения были самые лучшие, но они нечаянно заразили индейцев корью. Все племя вымерло.

— Это тоже входит в твой пунктик? Неумышленный геноцид?

— Аномальные случаи особенно важны, поскольку помогают очертить границы.

— Ладно, поищу.

— Можно спросить, зачем ты туда едешь? — говорит Ави. — Семейный визит?

— Бабушка переезжает в дом престарелых. Дети слетелись, чтобы поделить мебель и все такое. Противно, хотя никто не виноват, и сделать это надо.

— Ты будешь участвовать?

— Постараюсь в меру сил уклониться, потому что будет склока. Родственники на много лет перестанут разговаривать друг другом из-за того, что кому-то не достался мамин алтарь от Гомера Болструда.

— Что за бзик у англосаксов насчет мебели? Можешь объяснить?

— Я еду туда, потому что на фашистской лодке, затонувшей у острова Палаван, была записка со словами: «УОТЕРХАУЗ — ЛАВАНДОВАЯ РОЗА».

Ави озадачен, и Рэнди это приятно. Он идет к машине и едет на юг, вдоль побережья, длинной и красивой дорогой.

## ОРГАН

Боль и опухлость челюсти на неделю приглушают либидо Лоуренса Притчарда Уотерхауза. Потом на первый план выходят боль и вздутие в паху, и он начинает вспоминать танцы, гадая, продвинулись ли их отношения с Мэри сСмндд.

Как-то в воскресенье он внезапно просыпается в четыре утра, мокрый от груди до колен. Слава богу, Род по-прежнему крепко спит, так что скорее всего не слышал, если Уотерхауз во сне стонал или выкрикивал имена. Уотерхауз начинает неслышно приводить себя в порядок, не смея даже думать, как объяснит состояние простынь Тем, Кто Будет Их Стирать. «Все было совершенно невинно, миссис Мактиг. Мне приснилось, что я спустился в гостиную в пижаме, а там сидела Мэри в форме, пила чай и посмотрела мне в глаза, а дальше я уже не мог сдержаться и ааааААААХ! УУХ! УУХ! УУХ! УУХ! УУХ! УУХ! УУХ! УУХ! УУХ! УУХ! УУХ! А потом я проснулся и увидел, что произошло».

Миссис Мактиг (как и другие пожилые дамы по всему миру) стирают простыни исключительно потому, что такую роль отвело им Тайное Общество по Контролю за Семяизвержением, которое, как запоздало осознает Уотерхауз, скрыто управляет планетой. Без сомнения, у нее в подвале есть амбарная книга, куда заносится частота и объем поллюций у всех четырех постояльцев. Данные направляют в своего рода Блетчли-парк (замаскированный, как подозревает Уотерхауз, под большой женский монастырь в штате Нью-Йорк), где цифры со всего мира набивают на перфораторах, распечатки складывают на тележки и везут верховным жрицам Общества. На жрицах туго накрахмаленные белые одеяния с вышитой эмблемой ТОКС: член, зажатый в каток для белья. Они замечают, что у Гитлера с этим пока никак, и спорят, успокоится он немного, если дать ему такую возможность, или окончательно взбесится. Пройдут месяцы, прежде чем имя Лоуренса Притчарда Уотерхауза окажется первым в списке, и еще месяцы, прежде чем в Брисбен отправят приказы — более того, эти приказы могут определить ему еще год ожидания, в течение которых Мэри сСмндд с чайной чашкой будет посещать его сны.

Миссис Мактиг и другие члены ТОКС (такие, как Мэри сСмндд и практически все другие юные девушки) осуждают легкомысленных девиц, проституток и бордели не из религиозных соображений, а потому лишь, что там мужчины могут кончать без всякого учета и контроля. Проститутки — предательницы, коллаборационистки.

Все эти мысли приходят Уотерхаузу, пока он лежит в сырой постели с четырех до шести утра, обдумывая свое положение в мире с той кристальной ясностью, какая бывает, когда хорошенько выспишься, а потом выпустишь скопившуюся за несколько недель сперму. Он достиг распутья.

Вчера вечером перед приходом Рода он почистил ботинки и объявил, что утром встанет пораньше, чтобы пойти в церковь. Уотерхауз знает, на что себя обрек: он провел немало воскресений на Йглме, ежась и краснея под взглядами местных жителей, возмущенных, что он крутит антенну в день, когда человеку предписано воздерживаться от трудов. Они шли в угрюмые тысячелетние церкви черного камня на трехчасовую воскресную службу. Черт, Уотерхауз несколько месяцев жил в йглмской домовой церкви. Тамошнее уныние пронизало его до костей.

Идти в церковь с Родом — значит поддаться ТОКС, стать их пешкой. Альтернатива — публичный дом.

Хотя Уотерхауз вырос среди людей церковных, он (как должно быть очевидно к этому моменту) никогда не понимал их отношения к вопросам пола. Ну что они все зациклились на одном, когда есть убийства, войны, нищета и болезни!

Теперь его наконец осенило: церкви — просто ответвления ТОКС. Когда они мечут громы и молнии по поводу распутства, они добиваются, чтобы молодежь следовала программе ТОКС.

Что дают усилия ТОКС? Уотерхауз смотрит в потолок, постепенно проступающий из мрака по мере того, как солнце всходит на западе, или на севере, или где там оно всходит Южном полушарии. Он быстренько перебирает государства и приходит к выводу: ТОКС правит всем миром, хорошими странами и плохими. Все успешные и уважаемые люди — пешки ТОКС или настолько запуганы, что притворяются пешками. Не члены ТОКС живут на задворках общества, как проститутки, или загнаны глубокое подполье и вынуждены тратить на конспирацию немыслимое количество времени и сил. Если ты смиришься и вступишь в общество, тебе обеспечены карьера, семья, дети, деньги, дом, тушеное мясо на обед, чистое белье и уважение всех других членов ТОКС. Расплачиваться придется хроническим сексуальным неудовлетворением, облегчить которое может, по собственному усмотрению, только одна особа, избранная на эту роль ТОКС, — твоя жена. С другой стороны, если ты отринешь ТОКС и все дела его, у тебя по определению не может быть семьи, а твои карьерные возможности ограничены профессиями сутенера, гангстера и матроса.

Черт, это тайное общество даже не такое вредное. Они строят университеты и церкви, учат детей, устанавливают качели в парках. Иногда, правда, затевают войну и убивают десять-двадцать миллионов человек, но это капля в море по сравнению, скажем, с гриппом, против которого ТОКС борется, заставляя всех мыть руки и закрывать рот ладонью, когда кашляешь.

Звенит будильник. Род скатывается с постели как по сигналу боевой тревоги. Уотерхауз еще несколько минут смотрит в потолок, внутренне трепеща. Однако он знает, что пойдет, и нечего терять время. Он пойдет в церковь не потому, что отринул сатану и все дела его, но потому, что хочет трахнуть Мэри. Его невольно передергивает, когда он произносит (про себя) эти чудовищные слова. Пока он ходит в церковь, в его желании трахнуть Мэри нет ничего предосудительного. Он может сказать ей об этом желании, только в более обтекаемой форме. А если он прыгнет через некие (золотые) обручи, то сможет на самом деле трахать Мэри, и это будет совершенно приемлемо и морально — никто не назовет его подонком или развратником.

Уотерхауз скатывается с постели, так что Род вздрагивает (он десантник и потому вообще слегка дерганый), и говорит:

— Я буду трахать твою кузину, пока кровать под нами не рассыплется в груду щепок!

На самом деле он говорит: «Я пойду с тобой в церковь». Однако Уотерхауз — криптограф и употребил здесь свой, только что изобретенный код. Крайне опасно, если код взломают: впрочем, это исключено, потому что единственный экземпляр хранится у Лоуренса в голове. Тьюринг все равно мог бы его взломать, но Тьюринг в Англии, к тому же он на стороне Уотерхауза и не выдаст.

Через несколько минут Уотерхауз и сСмндд спускаются вниз и направляются в «церковь», что на тайном языке Уотерхауза означает «штаб кампании 1944 года по траханью Мэри».

Они выходят в холодное утро. Слышно, как миссис Мактиг топливо врывается в комнату, чтобы убрать постели и осмотреть белье. Уотерхауз улыбается, радуясь, что вышел сухим из воды. Неопровержимые улики, найденные на его постельном белье полностью нейтрализованы тем фактом, что он встал рано и пошел в церковь.

Он ожидал попасть на молитвенное собрание в подвале бакалейной лавки, однако выясняется, что Внутренних йглмцев выселяли в Австралию гуртами. Многие осели в Брисбене — и соорудили в центре Объединенную Духовную Церковь из бежевого песчаника. Она выглядела бы внушительной и даже подавляющей, если бы через улицу от нее не стояла Всеобщая Духовная Церковь в два раза большего размера, из гладко отесанного известняка. По темным от времени ступеням Всеобщей Духовной Церкви поднимаются Внешние йглмцы в черном и сером либо во флотской форме. Они изредка оборачиваются, чтобы осуждающе взглянуть на Внутренних йглмцев, которые одеты по сезону (в Австралии сейчас лето) или в военную форму. Уотерхауз догадывается, что злит их на самом деле: звуки органа, льющиеся из Объединенной Духовной Церкви всякий раз, как открывается красная узорчатая дверь. Хор репетирует, орган играет, но Уотерхауз за квартал чувствует: с инструментом что-то не так.

Вид женщин в светлых платьях и ярких шляпках отчасти рассеивает опасения. Не похоже, что здесь совершают человеческие жертвоприношения. Уотерхауз старается легко взлететь по ступеням, как будто на самом деле идет в церковь с охотой. Ах да, он ведь и впрямь хочет здесь быть, потому что это единственный способ трахнуть Мэри.

Прихожане говорят по-йглмски и ласково приветствуют Рода — его здесь, по всей видимости, уважают. Уотерхауз не в силах разобрать ни слова; утешает, что большинство йглмцев, вероятно, понимает не больше. Он идет по проходу между скамьями и смотрит в алтарь: хор поет замечательно, Мэри исполняет альтовую партию, упражняя свои дыхательные пути, мило обрамленные белой атласной пелериной, как на остальных хористках. Старый орган распростер над ними темные деревянные крылья, словно чучело орла, просидевшее пятьдесят лет на сыром чердаке. Он астматически хрипит, чихает и нестройно гудит при использовании некоторых регистров. Так бывает, когда какой-то клапан заел и не закрывается. Называется — гудящая труба.

Несмотря на чудовищный орган, хор великолепен и подходит к волнующей шестиголосной кульминации, пока Уотерхауз бредет по проходу, гадая, очень ли видно, что у него стоит. Солнце бьет в круглое витражное окно над органными трубами и пригвождает нечестивца своим разноцветным лучом. Или это такое ощущение, потому что ему вдруг все ясно.

Уотерхауз починит церковный орган. Это непременно пойдет на пользу его собственному органу, инструменту из одной трубы так же сильно нуждающемуся в заботе.

Оказывается, Внутренние йглмцы, как всякий веками притесняемый народ, создали великую музыку. Более того, они и впрямь с удовольствием ходят в церковь. У священника есть чувство юмора. Церковь настолько сносная, насколько это вообще возможно для церкви. Уотерхауз почти об этом не думает, потому что все время пялится: сперва на Мэри, потом на орган (пытаясь сообразить, как он устроен), потом снова на Мэри.

Он до глубины души возмущен, когда после службы сильные мира сего не дают ему, совершенному чужаку и янки в придачу, сорвать с органа панели и залезть в механизм. Священник хорошо разбирается в людях, на взгляд Уотерхауза — слишком хорошо. Органист (и, следовательно, высшая инстанция во всех органических вопросах), по-видимому, попал в Австралию с самой первой партией каторжников, после того как его осудили в Олд Бейли за привычку слишком громко говорить, налетать на мебель, не завязывать шнурки и ходить с перхотью в количестве настолько превышающем неписаные стандарты общества, что это оскорбляет честь короны и государства.

Следует крайне напряженная беседа в одном из классов воскресной школы, рядом с кабинетом священника. Преподобный доктор Джон Мнхр — полнотелый краснолицый дядька — явно предпочел бы глушить эль, но терпит, потому что это на благо его бессмертной душе.

Встреча по сути представляет собой речь органиста, мистера Дркха, о коварстве японцев, о том, что изобретение хорошо темперированного клавира было крайне неудачной идеей, и что вся написанная с тех пор музыка — дурной компромисс, и что на Генерала надо молиться; о нумерологической значимости длин различных органных труб, и как излишнее либидо американских военных можно контролировать с помощью определенных пищевых добавок, и насколько дивный и обворожительный строй традиционной йглмской музыки несовместим с хорошо темперированным клавиром, и как злокозненные немецкие родственники короля пытаются захватить страну и сдать ее Гитлеру и, главное, что Иоганн Себастьян Бах был плохой музыкант, отвратительный композитор, дурной человек, распутник и проводник международного заговора, базирующегося в Германии, каковой заговор последние несколько сотен лет постепенно захватывает мир, используя хорошо темперированный клавир как своего рода несущую частоту, чтобы транслировать вредные идеи (идущие от баварских иллюминатов) непосредственно в мозг слушающих музыку, особенно музыку Баха. И кстати, что лучшее средство против этого заговора — играть и слушать традиционную йглмскую музыку, которая (на случай, если мистер Дркх недостаточно ясно объяснил вначале), абсолютно несовместима с хорошо темперированным клавиром по своему завораживающему, дивному и нумерологически совершенному звукоряду.

— Ваши мысли о нумерологии очень интересны, — громко говорит Уотерхауз, останавливая мистера Дркха на риторическом скаку. — Я сам учился с докторами Тьюрингом и фон Нейманом в Институте Перспективных Исследований в Принстоне.

Отец Джон просыпается, у мистера Дркха лицо такое, будто ему в копчик всадили обойму пятидесятого калибра. Очевидно мистер Дркх привык быть самым умным в любом обществе, но ему предстоит пасть в прах.

Вообще-то Уотерхауз не силен в импровизации, однако он устал, зол и неудовлетворен сексуально, и это война, вашу мать, и временами человек просто должен сказать себе «надо». Он поднимается на возвышение, хватает обойму мела и начинает, как из зенитки, строчить уравнения на доске. Берет за отправную точку хорошо темперированный клавир, углубляется в самые дебри теории чисел, резко возвращается к йглмскому звукоряду, просто чтобы слушатели не заснули, и вновь уносится в теорию чисел. По ходу он натыкается на любопытный материал, о котором, кажется, никто еще не писал, на минуту отрывается от чистого запудривания мозгов, чтобы исследовать эту мысль, и доказывает нечто, вполне пригодное для публикации в научном журнале, если он когда-нибудь найдет время напечатать статью на машинке и отослать. Что ни говори, после оргазма котелок у него варит очень даже неплохо. Короче, надо расправиться со всей этой тягомотиной, чтобы поскорей трахнуть Мэри.

Наконец он оборачивается, первый раз с тех пор, как начал писать. Отец Джон и мистер Дркх сидят совершенно ошалевшие.

— Давайте я просто покажу! — кричит Уотерхауз и, не оглядываясь, выбегает из комнаты. В церкви он шагает к консоли, сдувает с клавишей перхоть, включает главный рубильник. Где-то за ширмой начинает урчать электромотор, инструмент стонет и жалуется. Пустяки, это можно будет заглушить. Он осматривает регистры, уже зная, что у этого органа есть, потому что слушал и раскладывал на составляющие. Начинает дергать за ручки.

Сейчас Уотерхауз покажет, что Бах может звучать хорошо даже на органе мистера Дркха, надо только подобрать тональность. Как раз когда отец Джон и мистер Дркх на полпути к алтарю, Уотерхауз вскакивает на старого конька, токкату и фугу ре минор, с листа транспонируя ее на полтона вниз, потому что (согласно очень элегантным выкладкам, пришедшим ему в голову, пока он бежал по проходу между скамьями) именно так ее стоит исполнять на этом искалеченном инструменте.

Транспонировать поначалу трудно, и Уотерхауз хватает несколько фальшивых нот, но постепенно приходит легкость, и переход от токкаты к фуге он играет на огромном подъеме. Сгустки пыли и залпы мышиных экскрементов летят из труб, когда Уотерхауз включает целые ряды, не используемые десятилетиями. Среди них много тяжелых язычковых регистров; Уотерхауз чувствует, как пневматика напрягается, чтобы обеспечить беспрецедентную потребность в мощности. Пыль, выдутая из забитых труб, висит в воздухе, и свет витража наполняет хоры лучистым сиянием. Уотерхауз несколько раз промахивается по педалям, сбрасывает кошмарные ботинки и начинает ходить по ножной клавиатуре, как в Вирджинии, босиком. Траектория басовой партии прочерчивается на педалях полосками крови из лопнувших волдырей. У органа чудовищные тридцатидвухфутовые язычковые трубы на педальном регистре, установленные, вероятно, нарочно, чтобы позлить Внешних йглмцев через улицу; когда они звучат, дрожит земля. Никто из прихожан их отродясь не слышал, но Уотерхауз использует вовсю, взрывая могучие аккорды, как залпы из больших орудий линкора «Айова».

Всю службу и потом, пока шла проповедь, он думал не как трахнуть Мэри, а как починить орган. Он вспоминал инструмент в Вирджинии, как регистры обеспечивают доступ воздуха к разным рядам труб и как клавиши заставляют звучать все открытые регистры. Сейчас орган целиком у него в голове. Когда он, грохоча, подходит к следующей цифре, крышка его черепа приподнимается и внутрь изливается рассеянный красный свет. Внезапно весь механизм предстает как в разрезе и тут же преображается в немного другую машину: электрический орган с рядами вакуумных трубок и реле. Теперь у него есть ответ на вопрос Тьюринга, как закопать двоичные данные в думающую машину, чтобы их потом можно было отрыть.

Уотерхауз знает, как сделать электрическую память. Надо сейчас же написать Алану!

— Простите! — говорит он и выбегает из церкви, по пути задевая плечом миниатюрную девушку, которая завороженно слушала его игру. Только через несколько кварталов он осознает две вещи: что идет по улице босиком, и что девушка — Мэри сСмндд. Надо будет когда-нибудь вернуться, забрать ботинки и, может быть, ее трахнуть. Но все по порядку!

## ДОМ

Рэнди открывает глаза. Ему снилось, что он едет на машине по Южно-Тихоокеанскому шоссе и тут что-то случается с управлением. Машину занесло сперва влево к вертикальному обрыву, потом вправо к отвесной пропасти над бьющими о скалы волнами. Огромные глыбы преспокойно катились через шоссе. Машина не слушалась; остановить ее можно было, только открыв глаза.

Он лежит в спальном мешке на кленовом паркете. Пол не горизонтален, поэтому ему и приснился этот кошмар. Конфликт между зрением и вестибулярным аппаратом вызывает спазм. Рэнди вздрагивает и обеими руками хватается за паркет.

Америка Шафто, в джинсах и босая, сидит в квадрате голубого света из окна. Во рту у нее заколки, она смотрится в равнобедренно-треугольный осколок зеркала; острые как бритва края вжимаются, но не впиваются в розовые подушечки пальцев. В оконной раме повисла паутина свинцовых тросов, в которой кое-где еще застряли кусочки стекла. Рэнди приподнимает голову, смотрит вниз, в угол, и видит заметенные в кучу осколки. Он перекатается на бок и смотрит через дверь и коридор в бывший кабинет Чарлин. Там на широком матрасе спят Роберт и Марк Аврелий Шафто, рядом на полу аккуратно разложены помповое ружье, карабин, два больших электрических фонаря, Библия и учебник по матанализу. Кошмарное ощущение паники, необходимости куда-то мчаться и что-то делать отпускает. Лежать в разрушенном доме, слышать, как Ами с легким электростатическим треском ведет щеткой по волосам, — никогда ему не было так спокойно.

— Готов ехать? — спрашивает Ами.

В кабинете один из младших Шафто бесшумно садится на матрасе. Второй открывает глаза, приподнимает голову, смотрит на ружья, фонари, Библию и успокоенно откидывается назад.

— Я развела во дворе костер и вскипятила воду, — говорит Ами. — Решила, что камином пользоваться небезопасно.

Все спали одетые, так что теперь надо только завязать шнурки и пописать в окно. Шафто ходят по дому быстрее, чем Рэнди, но не потому, что у них лучше развито чувство равновесия, просто они никогда не видели этот дом стоящим прямо и ровно. Рэнди прожил здесь много лет; его мозг думает, будто знает, куда идти. Вчера, засыпая, он больше всего боялся, что вскочит среди ночи и решит спросонок пойти на первый этаж. В доме была очень красивая винтовая лестница, но она провалилась в подвал. Вчера они подогнали к фасаду мебельный фургон, направили фары в окна (осколки стекла, висящие под разными углами, весело засверкали), залезли в подвал, отыскали раздвижную алюминиевую стремянку и по ней вскарабкались на второй этаж. Стремянку они втянули за собой, как подъемный мост; теперь, если мародеры и забрались бы на первый этаж, младшие Шафто легко расстреляли бы их в бывший лестничный проем. (Вчера в темноте такой сценарий не производил впечатление дикого, но сегодня кажется Рэнди абсолютно ковбойской фантазией.)

Из балясин веранды Ами сложила во дворе вполне симпатичный костерок. Несколькими мощными ударами каблука она выправила мятую кастрюлю и поставила вариться овсянку. Ребята закидывают все потенциально полезное в фургон и проверяют масло в своей машине.

Все вещи Чарлин в Нью-Хейвене. Если совсем точно, в доме Г.Е.Б. Кивистика. Он щедро предложил ей свое гостеприимство на время поисков жилья; Рэнди готов поспорить, что никуда Чарлин не съедет. Вещи Рэнди в Маниле или у Ави в подвале, а спорное имущество — на хранении.

Вчера Рэнди всю вторую половину дня объезжал старых друзей, проверяя, не пострадал ли кто. Ами проявила вуайеристский интерес к его прошлой жизни и составила Рэнди компанию, что, с социальной точки зрения, невероятно осложнило дело. Так илИ иначе, сюда они добрались уже в темноте, и сейчас Рэнди впервые может при свете дня оценить размер бедствия. Он снова и снова обходит дом. Все разрушено настолько основательно, что это уже почти смешно. Рэнди одолжил у Марка Аврелия Шафто фотоаппарат и теперь щелкает дом с разных точек, пытаясь определить, что здесь может стоить хоть каких-нибудь денег.

Каменный фундамент на три фута возвышается над землей. Деревянные стены были возведены на нем, однако почти не закреплены (обычная практика в прежние времена; улетая в Манилу, Рэнди как раз думал, что это надо поправить до очередного землетрясения). Когда вчера в 2.16 дня земля начала колебаться, фундамент заходил вместе с ней, но дом хотел остаться на прежнем месте. В итоге фундамент выехал из-под дома, и один угол просел до земли. Рэнди мог бы прикинуть кинетическую энергию, набранную домом в падении, и перевести в тротиловый эквивалент или размах чугунной бабы; впрочем, задачка сугубо умозрительная — результат и так налицо. Достаточно сказать, что удар о землю сильно подействовал на здание. Вертикальные брусья сложились, как карточный домик. Каждая оконная или дверная рама превратилась в параллелограмм, так что все стекла разбились, а витражи разлетелись вдребезги. Лестница провалилась в подвал. Дымовая труба, которую давно надо было подправить, рассыпалась кирпичами по всему двору. Трубы покорежились, соответственно система отопления (дом обогревался батареями) канула в Лету. С обрешетки крыши обрушилась штукатурка, тонны доисторической шпаклевки и конского волоса вывалились из стен и потолка и смешались с водой из лопнувших труб; серое месиво стекло в нижние углы комнат. Ручной работы итальянская плитка, которую Чарлин выбрала для ванной, раскололась на 75%. Гранитные столешницы на кухне превратились в рифтовую тектоническую систему.

— Только под снос, сэр, — говорит Робин Шафто. Он всю жизнь прожил в Теннесси, в трейлерах и бревенчатых домиках, но тут все ясно даже и ему.

— Вам ничего не нужно достать из подвала, сэр? — спрашивает Марк Аврелий Шафто. Рэнди смеется.

— Там есть шкаф с документами… Погоди! — Он хватает Марка за плечо, пока тот не бросился в дом и не прыгнул, на манер Тарзана, в лестничный пролет. — Я собирался их забрать, потому что там счета на каждый цент, вложенный мной в дом. Когда я его купил, это была развалюха. Вроде как сейчас. Может, чуть лучше.

— Бумаги нужны вам для развода?

Рэнди прочищает горло. Он пять раз объяснил, что они с Чарлин не были женаты, и это не развод. Однако мысль, что можно жить нерасписанными, настолько не укладывается в голове у теннессийских Шафто, что они по-прежнему говорят «ваша бывшая супруга» и «развод».

Заметив колебания Рэнди, Робин спрашивает:

— Или для страховки?

Рэнди неожиданно весело хохочет.

— Дом ведь был застрахован, сэр?

— В этих краях практически невозможно оформить страховку от землетрясения, — говорит Рэнди.

До Шафто впервые доходит, что вчера в 2.16 дня Рэнди обеднел примерно на триста тысяч долларов. Они потихоньку отходят, оставив его в одиночестве документировать ущерб.

Подходит Ами.

— Овсянка готова.

— Отлично.

Она стоит перед ним, скрестив руки на груди. Город неестественно тих; электричества нет, машин на улицах совсем мало.

— Прости, что вчера я сшибла тебя на обочину.

Рэнди оглядывает свою «акуру»: вмятину на левом заднем крыле, куда Ами вчера въехала ему бампером, и помятый правый передний бампер, которым он врезался в припаркованный «форд-фиеста».

— Забудь.

— Тебе не хватает еще и расходов на ремонт. Я заплачу.

— Серьезно. Не бери в голову.

— Ну…

— Ами, я прекрасно знаю, что тебе сто раз плевать на мою дурацкую машину, и когда ты притворяешься, это видно.

— Ты прав. Все равно извини, что я неправильно оценила ситуацию.

— Я сам виноват, — говорит Рэнди. — Надо было объяснить тебе, зачем я сюда еду. Но на черта ты взяла грузовой фургон?

— В аэропорту Сан-Франциско все нормальные машины оказались разобраны — какая-то большая конференция в Москон-центре. Вот я и проявила смекалку.[16]

— Как ты добралась сюда так быстро? Мне казалось, я вылетел из Манилы последним рейсом.

— Я приехала в аэропорт на несколько минут позже тебя. На твой рейс билетов не было. Я села на ближайший самолет до Токио. Кажется, он взлетел раньше твоего.

— Нас задержали с вылетом.

— В Токио я села на первый же самолет в Сан-Франциско. Прилетела на пару часов позже тебя и очень удивилась, что мы въехали в город одновременно.

— Я заглянул к другу. И ехал живописной дорогой. — Рэнди на минуту закрывает глаза, вспоминая катящиеся глыбы и дрожащее под колесами шоссе.

— Когда я увидела твою машину, то решила, что мне вроде Бог помогает, — говорит Ами. — Или тебе.

— Бог помогает? С чего ты взяла?

— Ну, прежде всего должна сказать, я рванула сюда не потому, что сильно беспокоилась, но от ярости и желания все на свете тебе к чертовой бабушке оторвать.

— Я догадался.

— Я даже не уверена, что у нас с тобой что-нибудь может быть. Просто ты старательно демонстрировал свой ко мне интерес, а это предполагает определенные обязательства. — Ами заводится и начинает расхаживать по двору. Младшие Шафто, уплетая горячую овсянку, внимательно смотрят, готовые скрутить двоюродную сестрицу, если она будет представлять угрозу для общества. — Совершенно… неприемлемо с твоей стороны после всех этих телодвижений вскочить на самолет и улететь к своей калифорнийской подруге, не явившись прежде ко мне и не пройдя через некоторые, пусть даже и неприятные, формальности. Правильно?

— Правильно.

— Так что ты можешь представить себе, как это выглядело.

— Наверное. Допуская, что ты абсолютно мне не доверяешь.

— Ладно, извини, но я хочу сказать, что в самолете мне пришло в голову: может, ты не так и виноват, а это Чарлин тебя захомутала.

— В каком смысле «захомутала»?

— Не знаю, может, вас что-то связывает.

— Не думаю, — вздыхает Рэнди.

— Ладно, я решила, что ты в полушаге от чудовищной ошибки. Когда я садилась на самолет, мне просто хотелось догнать тебя и… — Она набирает в грудь воздуха и мысленно считает до десяти. — Но когда я вышла в Сан-Франциско, меня вдобавок бесила мысль, что ты вернешься к женщине, которая тебе не подходит, и потом всю жизнь будешь расхлебывать. Я думала, уже поздно что-нибудь исправить. И вот, я въезжаю в город, огибаю угол и вижу прямо впереди твою «акуру». Ты говорил по сотовому.

— Я оставлял сообщение на твоем автоответчике в Маниле. Объяснял, что прилетел сюда забрать кой-какие документы, но несколько минут назад произошло землетрясение, и поэтому я могу немного задержаться.

— Мне некогда было проверять бесполезные сообщения оставленные на моем автоответчике, когда поезд уже давным-давно ушел, — говорит Ами. — Пришлось действовать, исходя из неполного знания ситуации , потому что никто не удосужился меня просветить.

— И?

— Я решила, что надо действовать хладнокровно.

— И потому скинула меня на обочину?

Ами немного раздосадована его тупостью. Она говорит нарочито терпеливым голосом, как воспитательница в садике Монтессори, помогающая ребенку собрать пирамидку.

— Ну, Рэнди, подумай сам. Я видела, куда ты едешь.

— Я торопился узнать, полностью я разорен или только обанкротился.

— Но я, не обладая полным знанием ситуации, решила, что ты мчишься в объятия бедной крошки Чарлин. Другими словами что эмоциональный шок от землетрясения может толкнуть тебя на что-то непоправимое.

Рэнди стискивает зубы и глубоко вдыхает через нос.

— Что по сравнению с этим какая-то железяка? Знаю, многие мужики отошли бы в сторонку и дали небезразличному им человеку спокойно поломать себе жизнь, чтобы все и дальше разъезжали пусть несчастные, зато в блестящих автомобилях.

Рэнди может только закатить глаза.

— Ладно, — говорит он. — Прости, что наорал на тебя, когда вылез из машины.

— Чего тут такого? Конечно, ты разозлился, что водитель фургона скинул тебя с дороги.

— Я не сообразил, что это ты. Не узнал тебя в этой обстановке. Мне в голову не приходило, что ты проделаешь эту штуку с самолетами.

Ами разбирает неуместный озорной смех. Рэнди озадачен и слегка раздражен. Ами смотрит на него оценивающе.

— Держу пари, ты никогда не орал на Чарлин.

— Да.

— Правда-правда? Все эти годы?

— Когда у нас были разногласия, мы разрешали их спокойно.

— Ну и скучный же у вас, наверное, был… — Она обрывает фразу.

— Что скучное?

— Не важно.

— Слушай, я считаю, что при нормальных отношениях любые разногласия можно уладить по-человечески, — назидательно говорит Рэнди.

— А таранить машину — не по-человечески.

— Против этого метода возникают определенные возражения.

— И вы с Чарлин цивилизованно улаживали свои разногласия. Не повышая голоса. Не бросаясь обидными словами.

— Не тараня автомобилей.

— Ага. И все было хорошо?

Рэнди вздыхает.

— Как насчет ее статьи по поводу бород? — спрашивает Ами.

— Откуда ты знаешь?

— Нашла в Интернете. Это пример того, как вы улаживали свои разногласия? Поливая друг друга грязью в научных изданиях?

— Я хочу овсянки.

— Так что не извиняйся, что наорал на меня.

— Самое время позавтракать.

— И вообще за то, что ты живой человек, у которого есть чувства.

— Есть пора!

— Потому что речь об этом. В том-то вся и соль, мальчик мой. — Жестом, унаследованным от отца, она хлопает его между лопаток. — М-м-м, как же вкусно пахнет овсянка!


Караван трогается вскоре после полудня: впереди Рэнди на помятой «акуре», рядом с ним на пассажирском сиденье — Ами. Она закинула загорелые, в белых полосках от сандалий, ноги на приборную доску, не опасаясь, что их (согласно предупреждению Рэнди) переломает подушкой безопасности. Тюнингованную «импалу» с расточенным движком ведет ее пилот и старший механик Марк Аврелий Шафто. В арьергарде едет почти пустой мебельный фургон с Робином Шафто за рулем.

У Рэнди странное чувство, будто время превратилось в вязкий сироп: так бывает, когда в жизни происходит серьезная перемена. Он ставит адажио для струнных Сэмюэля Барбера и очень медленно едет по главной улице города, глядя на то, что осталось от кофеен, баров, пиццерий и тайских ресторанчиков, где много лет протекала его публичная жизнь. Этот обряд надо было совершить перед вылетом в Манилу, полтора года назад. Но тогда он бежал как с места преступления или по крайней мере как от чудовищного конфуза. До самолета оставалось всего два дня, и Рэнди провел их у Ави в подвале, наговаривая отрывки бизнес-плана на диктофон, потому что руки у него прихватил запястный синдром.

Все это время он почти никому из старых знакомых не звонил и практически не вспоминал о них, а вчера вечером вдруг бросился всех объезжать. Останавливался перед покосившимися, иногда еще дымящимися домами и вылезал из помятой «акуры» вместе со странной, загорелой и жилистой девушкой, которая, при всех своих возможных достоинствах и недостатках, явно была не Чарлин. Вряд ли строгие ревнители этикета именно так обставили бы встречу старых знакомых. Вчерашняя поездка — по-прежнему сумятица странных, болезненных впечатлений, но Рэнди начинает потихоньку их сортировать и подбивать итог. Общий вывод: три четверти людей, к которым он ходил в гости и которых приглашал к себе, у которых одалживал инструменты и которым за пару бутылок пива лечил домашние компьютеры, — три четверти из них не желают с ним больше знаться. Люди только что оправились от испуга и, вытащив на лужайку перед домом уцелевшее пиво и вино, праздновали счастливое окончание землетрясения, а тут Рэнди, да еще невесть с кем. Степень враждебности, как заметил Рэнди, в значительной степени определялась полом. Женщины либо не разговаривали с ним совсем, либо, наоборот, подходили поближе, чтобы обжечь его презрительным взглядом и получше рассмотреть новую пассию. Разумеется, удивляться не приходилось, ведь у Чарлин до отъезда в Йель был почти год на пропаганду своей версии событий. Она могла конструировать дискурс к собственной выгоде не хуже самых одиозных представителей белой мужской культуры. Без сомнения, она расписала, будто именно Рэнди ее бросил. Можно подумать, он оставил жену с четырьмя детьми. Как будто это не он хотел жениться и завести детей!.. Рэнди чувствует, что начинает себя жалеть, поэтому решает взглянуть с другой стороны.

Очевидно, для этих женщин он персонифицирует худший кошмар их жизни. А мужчины, с которыми он вчера встречался, склонны во всем поддерживать жен. Многие возмущались вполне искренне. Другие смотрели на него с нескрываемым любопытством. Третьи подчеркнуто демонстрировали симпатию. Странно, но самое суровое ветхозаветное осуждение проявили как раз люди, считающие, что все относительно и, например, полигамия ничем не хуже моногамии. Теплее всех его приняли Скотт, преподаватель химии, и Лаура, детский врач, которые после многих лет знакомства с Рэнди и Чарлин как-то открыли ему, под страшным секретом, что втайне от научного сообщества приобщают детей к церкви и даже крестили их всех.

Рэнди как-то был у них дома, когда помогал Скотту занести по лестнице ванну, и взаправду видел слово БОГ на взаправдашних листках бумаги, прилепленных на дверцу холодильника, на двери спален и куда там еще вешают обычно детское творчество. Имелись и другие свидетельства времени, потраченного в воскресной школе — вырванные из раскраски листы, на которых более мулътикультурный, чем во времена Рэнди, Христос (курчавые волосы и т.д.) беседовал с библейскими детками или выручал из беды различную домашнюю живность. Все это на фоне нормальных (т.е. светских) школьных рисунков, постеров с Бэтманом и тому подобного жутко смутило Рэнди. Как будто пришел в гости к образованным вроде людям и увидел неонового на черном бархате Элвиса над итальянской мебелью в стиле «техно». И не то чтобы Скотт и Лаура были задвинутыми фанатиками со стеклянными глазами и пеной у рта. Как-никак, они много лет выдавали себя за приличных членов уважаемого научного сообщества. Они были чуть тише многих, чуть незаметнее, но им делали скидку, как родителям троих детей, и никто ничего не заподозрил.

Вчера Рэнди и Ами целый час просидели у Лауры со Скоттом; только эти двое постарались хоть как-то приветить Ами. Рэнди представления не имел, что они думают о нем и его поведении, но чувствовал, что это не важно. Даже если Лаура со Скоттом считают, что он поступил дурно, у них есть какая-то общая схема, какие-то инструкции, как быть с отступниками. Если перевести это в термины администрирования UNIX'a (метафора, которую Рэнди применял почти ко всем случаям жизни), то выходит, что постмодернистские, политкорректные атеисты — это люди, внезапно оказавшиеся у руля большой и неизмеримо сложной компьютерной системы (общества) без документации и руководств. Они теряются при всяком отклонении от того, что считают нормой, поэтому вынуждены придумать и с неопуританским рвением поддерживать определенные правила. Люди, вмонтированные в церковь, похожи на сисадминов, которые хоть и не понимают всего, но у них есть документация, FAQ и файлы «readme» с указанием, что делать в случае сбоев. Другими словами, они способны проявить смекалку.

— Эй, Рэнди, — говорит Ами. — М.А. тебе сигналит.

— Что? — Рэнди смотрит в зеркало заднего обзора, видит потолок «акуры» и понимает, что лежит на сиденье, откинувшись. Он выпрямляется и находит «импалу».

— Думаю, потому, что мы едем со скоростью десять миль в час, — говорит Ами, — а М.А. предпочел бы девяносто.

— О'кей, — говорит Рэнди. Так же просто он вдавливает педаль акселератора и уезжает из города навсегда.

## БАНДОК

— Это место называется Бандок, — безапелляционно сообщает капитан Нода. — Мы тщательно его выбрали.

Кроме него в палатке только Гото Денго и лейтенант Мори, но капитан говорит так, будто обращается к выстроенном на плацу батальону.

Гото Денго давно на Филиппинах и знает, что бандок на местном наречии означает любую гористую местность, однако капитан Нода явно не из тех, кто любит поправки со стороны подчиненных. Если капитан Нода сказал «Бандок», значит, это место будет зваться «Бандок» отныне и вовеки веков.

Капитан — не такая уж важная птица, зато Нода держится генералом. Видимо, большой человек. Лицо не загорелое — похоже, что зиму он провел в Токио. Ботинки еще не гниют на ногах.

На столе — тяжелый кожаный портфель. Капитан открывает его и достает сложенный кусок белой материи. Два лейтенанта подбегают и помогают развернуть ткань. Гото Денго ошеломлен тем, какая она на ощупь. Никогда ему не приходилось касаться такой тончайшей простыни иначе как пальцами. Вдоль кромки надпись — «ГОСТИНИЦА МАНИЛА».

На простыне набросан план. Темно-синие чернильные линии, расплывающиеся там, где задержалась авторучка, идут поверх более тонких карандашных. Кто-то жутко важный (вероятно, последний, спавший на этой простыне) жирно почеркал все черным стеклографом и добавил заметки, похожие на нерасчесанные пряди длинных женских волос. Какой-то старательный инженер, возможно, сам капитан Нода, тонкой кисточкой добавил к ним примечания.

Начальственным стеклографом наверху написано: «УЧАСТОК БАНДОК».

Лейтенанты Мори и Гото закрепляют простыню на стенке палатки маленькими ржавыми шплинтами, которые рядовой с торжествующим видом принес в битой фарфоровой чашке. Капитан Нода, покуривая, спокойно за ними наблюдает.

— Аккуратнее, — шутит он. — На этой простыне спал генерал Макартур.

Лейтенант Мори почтительно хихикает. Гото Денго, стоя на цыпочках, держит верхний край простыни и разглядывает бледные карандашные линии, составляющие нижний слой чертежа. Он видит кресты и, столько времени проведя на Филиппинах, поначалу решает, что это церкви. В одном месте три креста поставлены рядом: ему представляется Голгофа.

Рядом отмечена яма. Он думает: Голгофа. Лобное место.

Безумец! Надо исправлять свои мысли. Лейтенант Мори с легким «чпок» вгоняет шплинты в ткань. Гото Денго отступает на шаг, держась спиной к капитану, закрывает глаза и заставляет себя сосредоточиться. Он японец. Он в Южной Сырьевой Зоне Великой Японии. Кресты — высоты. Яма — часть горных работ, в которых ему отведена важная роль.

Линии, проведенные синей авторучкой, — реки. Пять из них сбегают с трехглавой вершины Бандока. Две, текущие на юг, сливаются в одну. Третья примерно ей параллельна. Однако человек с черным стеклографом перечеркнул поток с такой силой, что на ткани еще осталась черная восковая стружка. Выше черты к реке авторучкой пририсован раздув. Очевидно, ее хотят перегородить плотиной и сделать пруд, озеро или искусственное море; трудно оценить масштаб. Надпись рядом: «ОЗЕРА ЯМАМОТО».

Вглядевшись, он видит, что реку, образованную слиянием двух притоков, тоже перегородят, но гораздо южнее. Она подписана «РЕКА ТОДЗИО», но «ОЗЕРО ТОДЗИО» нет. Видимо, за счет плотины намечено углубить реку, не превращая ее в озеро. Гото Денго делает вывод, что у реки Тодзио крутые высокие берега.

Примерно то же по всей простыне. Черный стеклограф желает иметь целый оборонительный периметр. Черный стеклограф хочет, чтобы попасть туда можно было лишь по одной дороге. Черный стеклограф наметил две жилые зоны: большую и маленькую. Детали разрабатывали люди помельче, с более аккуратным почерком.

— Бараки для рабочих, — объясняет капитан Нода, указывая тросточкой на большую жилую зону. — Казармы, — продолжает он, указывая на малую.

Приблизив лицо к простыне, Гото Денго видит, что зона для рабочих будет обнесена неправильным многоугольником колючей проволоки. Точнее, двумя многоугольниками, вложенными один в другой и разделенными пустым пространством. Вершины многоугольника помечены названиями орудий: «Намбу», «Намбу», полевой миномет 89-й модели.

Гото Денго наклоняется еще ближе и всматривается. Озеро Ямамото и участок горных работ взяты в квадрат, аккуратно заштрихованный кисточкой капитана Ноды и подписанный «спецзона».

Он отскакивает, когда капитан Нода просовывает тросточку между его носом и простыней и несколько раз хлопает по спецзоне. По ткани бежит концентрическая рябь взрывная волна от динамита.

— Это будет ваш участок, лейтенант Гото. — Указка перемещается вниз и хлопает ниже по течению реки Тодзио, по будущим баракам и казармам. — Это — лейтенанта Мори. — Капитан широким движением обводит весь оборонительный периметр и ведущую к ним дорогу. — Я отвечаю за весь район работ и подчиняюсь непосредственно Маниле. Очень короткая цепочка соподчинения для такой большой области. Первостепенная задача строжайшая секретность. Первый и самый главный приказ вам — соблюдать полную секретность любой ценой.

Лейтенанты Мори и Гото отвечают «Хай!» и кланяются.

Адресуясь к Мори, капитан Нода говорит:

— В жилой зоне расположится концлагерь для особых заключенных. О его существовании скорее всего станет известно снаружи: местные увидят курсирующие взад-вперед грузовики и сделают выводы.

Повернувшись к Гото Денго, он продолжает:

— Однако о существовании спецзоны не будет знать никто. Работы предстоит вести под покровом джунглей, которые здесь необычайно густы. С вражеских самолетов-разведчиков ничего видно не будет.

Лейтенант Мори шарахается, как будто ему в глаз с размаху ударил большой жук. Мысль о вражеских самолетах над Лусоном для него — абсолютная дикость. Макартур далеко.

Гото Денго, с другой стороны, был на Новой Гвинее и знает, чем кончается для японских подразделений противостояние Макартуру в джунглях юго-восточной части Тихого океана. Он знает, что Макартур продвигается вперед. Знает это и капитан Нода. Что важнее, это знают и те в Токио, кто отправил его сюда.

Все знают, что мы проигрываем войну.

Все начальство.

— Лейтенант Гото, вам запрещается обсуждать с лейтенантом Мори детали вашей работы, за исключением вспомогательных — строительства дороги, графика выхода рабочих и тому подобное. — Нода обращается к обоим, подразумевая, что, если Гото разболтается, Мори должен его одернуть. — Лейтенант Мори, вы свободны.

Лейтенант Мори снова говорит «Хай!» и выходит.

Лейтенант Гото кланяется.

— Капитан Нода, позвольте сказать, что для меня большая честь участвовать в строительстве укреплений.

Стоическое выражение на миг сходит с лица капитана Ноды. Он отворачивается от Гото Денго и несколько раз проходит по палатке, потом снова оборачивается к нему.

— Это не укрепления.

Гото Денго чуть не подпрыгивает. Потом думает: золотодобывающая шахта! Наверное, в долине открыли огромное золотое месторождение. Или алмазы?

— Не думайте, что будете строить укрепление, — торжественно говорит Нода.

— Рудник? — предполагает Гото Денго. Однако голос у него неуверенный. Он уже понял: безумие вкладывать столько сил в добычу золота или алмазов на нынешнем этапе войны. Японии нужны сталь, каучук и нефть, а не побрякушки.

Может быть, новое сверхмощное оружие? Сердце готово разорваться у него в груди.

Взгляд капитана мрачен, как дуло американского автомата.

— Это долговременное хранилище для важных военных припасов, — говорит капитан Нода наконец.

Дальше он объясняет в общих чертах, как предстоит строить хранилище. В прочной вулканической породе надо пройти серию пересекающихся штолен и шахт. Масштаб поразительно мал в сравнении с предполагаемыми усилиями. Много там не наскладируешь. Боеприпасов одному полку примерно на неделю, при условии, что тяжелые орудия будут использоваться мало, а провиант подвезут. Зато припасы эти будут невероятно хорошо защищены.

В ту ночь Гото Денго спит в гамаке, натянутом между двумя деревьями, под москитной сеткой. Джунгли издают фантастический шум.

Наброски капитана Ноды что-то ему напомнили; Гото Денго пытается сообразить что. Уже в полусне он вспоминает египетскую пирамиду, которую отец показывал ему в книжке; там была нарисована гробница фараона в разрезе.

В голову приходит жуткая мысль: он будет строить гробницу для императора. Когда Макартур вступит в Японию, Хирохито совершит обряд сеппуку. Его тело самолетом доставят в Бандок и погребут в шахте, которую строит Гото Денго. Ему чудится, что его заживо погребают в темноте, серое лицо императора растворяется во мраке, на раствор кладут последний кирпич.

Он сидит в кромешной тьме, зная, что Хирохито рядом, и не смеет пошевельнуться.

Он — маленький мальчик в заброшенной горной выработке, голый и мокрый от ледяной воды. Фонарик погас. В последних мерцающих отблесках он, кажется, видел лицо демона. Теперь слышно только, как вода бежит в зумпф. Можно остаться здесь и умереть, а можно снова нырнуть в воду и выплыть.

Когда он просыпается, идет дождь. Солнце выбралось из-за горизонта, но его не видно. Гото Денго спрыгивает с гамака и голым идет под теплым дождем мыться. Впереди ждут дела.

## ВЫЧИСЛИТЕЛЬНАЯ МАШИНА

Подполковник Эрл Комсток, представляющий «Электрикал Тилл корпорейшн» и армию США (в указанной последовательности), готовится к очередному докладу своего подчиненного Лоуренса Притчарда Уотерхауза, как летчик-испытатель — к полету в стратосферу с ракетным двигателем под задницей. Он ложится рано, встает поздно, отдает адъютанту распоряжение, чтобы (а) было много горячего кофе и (б) Уотерхаузу его не давали. Ставит два магнитофона, на случай, если один сломается, и приглашает трех опытных, технически подкованных стенографов. У него есть двое подчиненных — доки в математике (в мирном прошлом тоже сотрудники ЭТК). Комсток произносит перед ними небольшую зажигательную речь.

— От вас не требуется понимать, что этот Уотерхауз несет. Я буду чесать за ним во все лопатки. Ваше дело — хватать его за ноги и держать изо всех сил, чтобы я по крайней мере видел его спину. — Комсток горд своей аналогией, но оба доки только хлопают глазами. Он раздраженно объясняет разницу между буквальным и фигуральным.

До прихода Уотерхауза еще двадцать минут. Точно по графику входит адъютант с таблетками амфетамина на подносе. Комсток, лично подавая пример, берет две. «Где моя вытиральная команда?» — вопрошает он (мощный стимулятор постепенно начинает действовать). Входят двое рядовых с губками и мокрыми тряпками для вытирания доски, а с ними трое фотографов. Они устанавливают напротив доски два фотоаппарата на штативах, ставят несколько вспышек и кладут рядом основательный запас пленки.

Комсток смотрит на часы. Они на пять минут отстают от графика. Смотрит в окно. Джип уже вернулся, значит, Уотерхауз где-то в здании.

— Где мои ловцы? — спрашивает он.

Через пару минут входит сержант Грейвс.

— Сэр, мы, согласно вашим указаниям, поехали в церковь и нашли его… и… хм… — Он покашливает в ладонь.

— Что «и»?

— И не его одного, сэр, — говорит сержант Грейвс, понижая голос. — Сейчас он в уборной, приводит себя в порядок, если вы понимаете, о чем я. — Он подмигивает.

— А-а-а, — тянет Эрл Комсток. Новость ему явно по душе.

— Ведь невозможно как следует прочистить ржавые трубы своего органа без маленькой симпатичной помощницы, — продолжает Грейвс.

Комсток сдвигает брови.

— Сержант Грейвс, мне крайне важно знать, доведено ли дело до конца?

Грейвс морщится, как будто обижен таким недоверием.

— Разумеется, сэр. Нам бы в голову не пришло мешать столь важному делу. Потому мы и задержались, прошу прощения.

— Отлично. — Комсток встает и с размаху хлопает Грейвса по плечу. — Вот почему я даю подчиненным широчайшую свободу действий. Мне давно представлялось, что Уотерхаузу пора немного расслабиться. Он чересчур сосредоточен на работе. Иногда я честно не мог определить, говорит он что-то абсолютно гениальное или просто невразумительное. И я считаю, что вы внесли решающий, сержант Грейвс, решающий вклад в сегодняшнее мероприятие, благоразумно дождавшись, пока Уотерхауз завершит свое дело. — Комсток осознает, что учащенно дышит, сердце у него колотится. Может, переборщил с амфетамином?

Через десять минут Уотерхауз вплывает в комнату на гуттаперчевых ногах, как будто нечаянно оставил скелет в постели. Он с трудом добирается до стула и рушится на него, как мешок с потрохами, так что от плетеного сиденья отлетает несколько полосок. Отрывисто дышит через рот и часто моргает отяжелевшими веками.

— Похоже, сегодня небоевой вылет, ребята? — весело объявляет Комсток. Все, кроме Уотерхауза, фыркают. Уотерхауз в здании примерно четверть часа, еще примерно столько же Грейвс вез его из церкви, значит, все произошло по меньшей мере полчаса назад. Однако только поглядите на этого молодца! Впечатление, будто прошло всего несколько секунд.

— Налейте бедолаге чашечку кофе! — приказывает Комсток.

Кофе наливают. Замечательно быть военным: отдаешь приказ, и все делается. Уотерхауз не прикасается к чашке, но по крайней мере теперь ему есть на чем сфокусировать взгляд. Его глаза под набрякшими веками некоторое время блуждают подобно зенитке, берущей на прицел овода, и наконец останавливаются на белой кофейной чашке. Уотерхауз довольно долго прочищает горло, как будто намерен заговорить. Все затихают и молчат примерно тридцать секунд. Наконец Уотерхауз бормочет что-то вроде «Кох».

Стенографы разом записывают.

— Простите? — переспрашивает Комсток.

Первый математический дока говорит:

— Возможно, он о Конхоиде Никомеда. Я как-то наткнулся на нее в учебнике по высшей математике.

— Мне показалось, он сказал «коэффициент чего-то», — заявляет второй дока.

— Кофе, — говорит Уотерхауз и тяжело вздыхает.

— Уотерхауз, — обращается к нему Комсток. — Сколько пальцев я держу перед вашими глазами?

До Уотерхауза, кажется, доходит, что в помещении есть и другие люди. Он закрывает рот и начинает дышать носом. Пытается двинуть рукой, обнаруживает, что сидит на ней, и немного сдвигается, высвобождая ладонь — рука, соскользнув со стула, повисает плетью. Уотерхауз полностью открывает глаза и просветлевшим взором обозревает кофейную чашку. Зевает, потягивается, пукает.

— Японская криптосистема, которую мы называем «Лазурь», — то же, что немецкая криптосистема, идущая у нас под названием «Рыба-еж», — объявляет он. — Обе как-то связаны с другой, более новой криптосистемой, которую я окрестил «Аретуза». Все имеют какое-то отношение к золоту. Возможно, к золотодобывающим горным работам. На Филиппинах.

Бабах! Стенографы строчат. Фотограф включает вспышку, хотя снимать еще нечего — просто сдали нервы. Комсток стеклянными глазами смотрит на магнитофоны, убеждается, что катушки крутятся. Он несколько напуган тем, как Уотерхауз взял с места в карьер. Однако одна из обязанностей командира — спрятать страх и постоянно излучать уверенность.

Комсток с улыбкой произносит:

— Вы говорите без тени сомнения! Интересно, сможете ли вы заразить меня своей убежденностью?

Уотерхауз, хмурясь, смотрит на кофейную чашку.

— Ну, это все математика. Если математика работает, надо себе верить. В этом весь ее смысл.

— Значит, у вас есть математическое обоснование для вашего утверждения?

— Утверждений, — поправляет Уотерхауз. — Утверждение но-

Один: «Лазурь» и «Рыба-еж» — два разных названия одной криптосистемы. Утверждение номер два: «Лазурь/Рыба-еж» — двоюродная сестра «Аретузы». Три: все эти криптосистемы связаны с золотом. Четыре: горные работы. Пять: Филиппины.

— Может быть, вы по ходу будете набрасывать на доске? — хрипло произносит Комсток.

— Охотно. — Уотерхауз встает к доске, замирает на пару секунд, стремительно поворачивается, хватает чашку и выпивает ее одним глотком раньше, чем Комсток или кто-нибудь из адъютантов успевают это предотвратить. Тактическая ошибка! Уотерхауз набрасывает утверждения. Фотограф щелкает. Рядовые мнут мокрые тряпки и нервно поглядывают на Комстока.

— И у вас есть математические… э… доказательства каждого из этих утверждений? — спрашивает Комсток. Он не силен в математике, зато силен в ведении заседаний, а то, что Уотерхауз сейчас написал, смахивает на повестку дня. Комстоку спокойнее, когда есть повестка. Без нее он словно морпех, бегущий по джунглям без карты и без оружия.

— Ну, сэр, можно взглянуть и так, — говорит Уотерхауз, немного подумавши. — Но гораздо элегантнее считать их все следствиями одной теоремы.

— Вы хотите сказать, что взломали «Лазурь»? Если так, мои поздравления! — восклицает Комсток.

— Нет. Она по-прежнему не взломана. Хотя я могу извлекать из нее информацию.

Это момент, когда рычаг уплывает из рук Комстока, но он по-прежнему может бестолково молотить руками по панели управления.

— Ладно, тогда хоть разберите их по одному, хорошо?

— Возьмем для примера утверждение четыре, что «Лазурь/ Рыба-еж» как-то связаны с горными работами. — Уотерхауз набрасывает карту Южно-Тихоокеанского ТВД, от Бирмы и Соломоновых островов и от Японии до Новой Зеландии. На это уходит примерно шестьдесят секунд. Комсток вынимает из планшета типографски отпечатанную карту и просто для смеха сравнивает с версией Уотерхауза. В общих чертах они совпадают.

У входа в Манильский залив Уотерхауз пишет букву «А» и обводит ее кружком.

— Здесь одна из станций, передающих сообщения шифром «Лазурь».

— Вы знаете это из данных радиопеленгации?

— Да.

— Она на Коррехидоре?

— На одном из островов возле Коррехидора.

Уотерхауз рисует еще кружок с буквой «А» в самой Маниле, потом по кружку в Токио, Рабауле, Пинанге и один в Индийском океане.

— Это что? — спрашивает Комсток.

— Из этой точки мы перехватили сообщение шифром «Лазурь» с немецкой подводной лодки.

— Откуда вы знаете, что это была именно немецкая подводная лодка?

— Узнал почерк радиста, — говорит Уотерхауз. — Значит, вот так расположены передатчики, не считая тех в Европе, которые передают сообщения шифром «Рыба-еж» и, следовательно, согласно утверждению один принадлежат к той же сети. Теперь пусть определенного числа из Токио ушло сообщение шифром «Лазурь». Мы не знаем, что там говорится, потому что еще не взломали «Лазурь». Знаем только, что сообщение отправлено вот сюда. — Он рисует линии, расходящиеся от Токио к Маниле, Рабаулу и Пинангу. — В каждом из этих городов есть крупная военная база. Соответственно из каждого идет поток сообщений японским базам в этом в регионе. — Он рисует линии покороче, соединяющие Манилу с различными точками на Филиппинах, а Рабаул — с Новой Гвинеей и Соломоновыми островами.

— Поправка, Уотерхауз, — говорит Комсток. — Новая Гвинея теперь наша.

— Но я возвращаюсь назад во времени! — восклицает Уотерхауз. — В 43-й, когда японские военные базы были по всему северному побережью Новой Гвинеи и на Соломоновых островах! Итак, скажем, в короткий промежуток времени после сообщения шифром «Лазурь» из Токио станции Рабаула, Манилы и других баз в этом регионе отправляют определенное количество радиограмм. Некоторые — шифрами, которые мы уже взломали. Разумно предположить, что часть из них — отклик на приказы, содержащиеся в сообщениях шифром «Лазурь».

— Но эти базы слали тысячи сообщений в день, — возражает Комсток. — Как можно вычленить отклик на неизвестные приказы?

— Задача чисто статистическая, — говорит Уотерхауз. — Предположим, сообщения шифром «Лазурь» ушли из Токио в Рабаул 15 октября 1943 г. Я беру сообщения, посланные из Рабаула 14 октября, и каждое индексирую всеми возможными способами: место назначения, длина и, если мы смогли их расшифровать, тема. Касается оно передислокации войск? Доставки припасов? Изменений в тактике? Потом я беру все сообщения, отправленные из Рабаула 16 октября — в день, после прихода сообщения, — и подвергаю точно такому же статистическому анализу.

Уотерхауз отходит от доски и поворачивается к слепящим вспышкам.

— Понимаете, все дело в информационных потоках. Информация течет из Токио в Рабаул. Мы не знаем, в чем она состоит, однако она каким-то образом повлияет на дальнейшее поведение Рабаула. Информация необратимо изменила Рабаул; сравнивая его наблюденное поведение до и после этого события, мы можем делать выводы.

— Какие? — с опаской спрашивает Комсток.

Уотерхауз пожимает плечами.

— Различия очень невелики. Почти неотличимы от шума. За время войны из Токио ушло тридцать одно сообщение шифром «Лазурь», и у меня было соответствующее количество материала. Но когда я собрал все данные вместе, то увидел определенные закономерности. И самая четкая — что в день после прихода сообщения шифром «Лазурь», скажем, в Рабаул, оттуда с большей степенью вероятности пойдут радиограммы касательно горных инженеров. У них будут последствия, которые можно проследить до того самого места, где петля замкнется.

— Какая петля?

— Ладно. Давайте начнем сверху. Сообщение шифром «Лазурь» уходит из Токио в Рабаул. — Уотерхауз рисует на доске толстую линию между двумя городами. — На следующий день Рабаул отправляет сообщение другим шифром — уже взломанным — вот сюда, подводной лодке, базирующейся на Молуккских островах. В радиограмме говорится, что подводная лодка должна забрать с пикета на Северном побережье Новой Гвинеи четырех пассажиров. Фамилии указаны. Смотрим по нашим архивам: это три авиамеханика и один горный инженер. Через несколько дней подводная лодка сообщает из моря Бисмарка, что забрала их всех. Еще через несколько дней наш разведчик в Маниле сообщает, что эта подводная лодка заходила в порт. В тот же день из Манилы в Токио уходит очередное сообщение шифром «Лазурь», — заключает Уотерхауз, рисуя последнюю сторону многоугольника, — и петля замыкается.

— Но это может быть череда случайных, несвязанных событий, — говорит первый математический дока раньше, чем то же самое успевает вставить Комсток. — Нипы отчаянно нуждаются в авиамеханиках. В таких сообщениях нет ничего не обычного.

— Зато есть нечто необычное в закономерности, — говорит Уотерхауз. — Если через несколько месяцев подводную лодку таким же образом отправляют забрать из Рабаула несколько горных инженеров и геодезистов, а по ее прибытии в Манилу оттуда в Токио уходит еще одно сообщение шифром «Лазурь», это уже выглядит подозрительно.

— Не знаю. — Комсток мотает головой. — Не уверен, что в штабе Генерала этому поверят. Слишком похоже на тыканье вслепую.

— Поправка, сэр. Это было тыканье вслепую. Но я потыкался, потыкался и кое-что нашел! — Уотерхауз стремглав вылетает из комнаты и мчится по коридору к своей лаборатории. Она занимает полкрыла. Хорошо, что Австралия такая большая, потому что если Уотерхауза не сдерживать, он захватит ее всю. Через пятнадцать минут он возвращается и грохает на стол футовую стопку перфокарт. — Все здесь.

Комсток в жизни не стрелял из винтовки, однако устройства для набивки и считывания перфокарт знает, как морпех — свой «спрингфилд». Он не впечатлен.

— Уотерхауз, в этой стопке примерно столько же информации, сколько в письме солдата его мамочке. Вы пытаетесь сказать мне…

— Нет, это только итог. Результат статистического анализа.

— Так какого дьявола вы набили его на перфоркарты? Почему не отпечатали на машинке, как все?

— Я его не набивал, — говорит Уотерхауз. — Набила машина.

— Набила машина… — очень медленно повторяет Комсток.

— Да. Когда закончила анализ. — Уотерхауз внезапно разражается блеющим смехом. — Вы же не подумали, что это сырые входные данные?

— Ну…

— Входные данные занимают несколько комнат. Я проанализировал почти все сообщения, перехваченные нами за время воины. Помните, несколько недель назад я потребовал грузовики. Они возили перфокарты в архив и обратно.

— Господи! — говорит Комсток. Еще бы он не помнил грузовики: постоянное урчание моторов под окнами, выхлопные газы, мелкие ДТП. В коридорах снуют туда-сюда рядовые с коробками на тележках. Наезжают людям на ноги. Пугают секретарш.

И шум. Шум, шум от треклятой машины Уотерхауза. Цветочные горшки падают со шкафов. В кофейных чашках — стоячие волны.

— Секундочку, — говорит один из сотрудников ЭТК тоном человека, внезапно понявшего, что ему впаривают лабуду. — Я видел грузовики. Видел перфокарты. Вы пытаетесь нас уверить, то проанализировали все и каждую расшифровку?

Уотерхауз немного подбирается.

— Ну, это единственный способ решить задачу.

Теперь математический дока готов пришлепнуть его на месте.

— Согласен, что единственный способ статистически подтвердить это… — он машет в сторону мандалы пересекающихся многоугольников на доске, — …проанализировать, перфокарта за перфокартой, несколько грузовиков старых расшифровок. Тут сомнений нет. У нас другое возражение.

— Какое же?

Дока сердито смеется.

— Меня просто смущает тот неприятный факт, что в мире нет машины, способной так быстро проанализировать столько данных.

— Слышали шум? — спрашивает Уотерхауз.

— Шум слышали все, — вставляет Комсток. — И что?

— Ой. — Уотерхауз закатывает глаза, дивясь собственной глупости. — Все правильно. Простите. С этого надо было начать.

— С чего с этого? — спрашивает Комсток.

— Доктор Тьюринг из Кембриджского университета указал, что бу-бу-бу блям-блям-блям хо дядя янга ланга бинки джинки ой да, — говорит Уотерхауз или что-то в таком роде. Он переводит дыхание и роковым движением устремляется к доске. — Можно я это сотру?

Рядовой с губкой кидается к доске. Стенограф глотает таблетку амфетамина. Математики из ЭТК вгрызаются в карандаши, как собака в куриную косточку. Лампы вспыхивают. Уотерхауз хватает новый мелок и прижимает его к безупречно чистой доске. Острие с треском ломается, меловая пыль оседает на пол длинным параболическим облачком. Уотерхауз наклоняет голову, как священник перед началом службы, и набирает в грудь воздуха.

Через пять часов действие амфетамина заканчивается. Комсток ничком распростерт на столе посреди полной комнаты выжатых, измочаленных людей. Уотерхауз и рядовые с ног до головы в меловой пыли, похожи на привидения. Стенографы окружены грудой исписанных блокнотов. Они часто прерывают работу, чтобы помахать занемевшими пальцами. Магнитофоны бесполезно крутятся, одна катушка полна, другая пуста. Только фотограф еще держится и включает вспышку всякий раз, как Уотерхауз заканчивает исписывать доску.

Комсток понимает, что Уотерхауз выжидательно на него смотрит.

— Понятно, сэр? — спрашивает он.

Комсток украдкой заглядывает в блокнот, надеясь отыскать там подсказку. Видит четыре допущения Уотерхауза, которые записал в первые пять минут, и больше ничего, только слова «ЗАРЫВАТЬ» и «ВЫКАПЫВАТЬ», окруженные частоколом машинальных чиркушек.

Комстоку необходимо хоть что-нибудь сказать.

— Эта… э… м-м… процедура зарывания, которая… м-м… э-э…

— И есть самое главное! — радостно отвечает Уотерхауз. — Понимаете, машины ЭТК хороши как устройства ввода-вывода. С логическими элементами все достаточно ясно. Нужен был способ дать машине память, чтобы она могла, в терминологии Тьюринга, быстро зарывать данные и так же быстро их выкапывать Это я и сделал. Устройство электрическое, но его основные принципы знакомы любому органному мастеру.

— Можно мне… э-э… на него взглянуть? — спрашивает Комсток.

— Конечно! Оно у меня в лаборатории.

Однако не все так просто. Прежде надо сходить в туалет, затем перенести в лабораторию фотоаппараты и вспышки. Когда все наконец входят, Уотерхауз стоит возле исполинской конструкции из труб, опутанных бесконечными проводами.

— Это оно? — спрашивает Комсток.

По всему помещению катаются горошины ртути, как шарики от подшипников. Они давятся под ногами и разлетаются в стороны.

— Оно.

— Как вы его назвали?

— КОЗУ, — говорит Уотерхауз. — Контактное оперативное запоминающее устройство. Я собирался нарисовать на нем козу, ну такую, с рогами, только не успел. Да и художник из меня никакой.

Каждая труба имеет длину примерно два фута и диаметр около четырех дюймов. Их, должно быть, несколько сот — Комсток пытается вспомнить, сколько было в заявке, которую он подписал несколько месяцев назад. Уотерхауз заказал чертову уйму труб — хватило бы подвести водопровод и канализацию к целой военной базе.

Трубы смонтированы горизонтальными рядами, словно в уложенном на бок органе. В каждую вставлен маленький бумажный репродуктор от старого приемника.

— Репродуктор издает сигнал — ноту, которая резонирует в трубе, создавая стоячую волну, — говорит Уотерхауз. — Значит, в одних частях трубы давление низкое, в других — высокое. — Он пятится вдоль машины, рубя воздух руками. — Эти сифонные трубки наполнены ртутью. — Он указывает на несколько U-образных трубок, закрепленных по длине большой трубы.

— Я и сам вижу, — говорит Комсток. — Не могли бы вы отойти подальше? — просит он, заглядывая через плечо фотографа в видоискатель. — Вы мне загораживаете… так лучше… еще… еще, — потому что по-прежнему видит тень Уотерхауза. — Отлично!

Фотограф нажимает на спуск. Лампа вспыхивает.

— Высокое давление выталкивает ртуть, низкое — всасывает. Я поместил в каждую сифонную трубку электрические контакты — просто две проволочки на некотором расстоянии одна от другой. Если проволочки разделены воздухом (потому что высокое давление выдавило ртуть), ток не идет. Но если они погружены в ртуть (потому что ее засосало низким давлением), ток идет, поскольку ртуть — проводник! Таким образом сифонные трубки производят набор двоичных цифр, повторяющий рисунок стоячей волны: график гармоник той музыкальной ноты, которую издает репродуктор. Мы передаем этот вектор на колебательный контур, создающий звук в репродукторе, так что вектор битов самовозобновляется бесконечно, если только машина не решит записать новую последовательность.

— Так, значит, устройства ЭТК действительно контролируют эту штуковину? — спрашивает Комсток.

— В этом вся суть! Вот здесь логические платы зарывают и выкапывают данные! — говорит Уотерхауз. — Сейчас покажу!

И прежде чем Комсток успевает крикнуть «Не надо!», Уотерхауз кивает капралу в дальнем конце комнаты. На капрале наушники, какие обычно выдают артиллерийским расчетам самых больших орудий. Капрал послушно дергает рубильник. Уотерхауз зажимает уши и расплывается в улыбке, неэстетично, на взгляд Комстока, показывая зубы.

И тут время останавливается или что-то в таком духе, потому что все трубы разом начинают играть вариации одного и того же низкого ре.

Единственное, что может Комсток, это не рухнуть на колени; разумеется, он тоже зажал уши, но звук идет не через них, а пронизывает все тело, как рентгеновские лучи. Раскаленные звуковые клещи тянут его внутренности, капельки пота летят с лысины, яйца скачут, как мексиканские бобы. Столбики ртути в сифонных трубках поднимаются и опускаются, замыкая и размыкая контакты, причем явно упорядоченно: это не бессистемный турбулентный плеск, а некая осмысленная последовательность дискретных движений, управляемая программой.

Комсток вытащил бы пистолет и застрелил Уотерхауза но для этого надо оторвать руку от уха. Наконец машина умолкает.

— Она только что рассчитала первые сто чисел Фибоначчи, — говорит Уотерхауз.

— Насколько я понял, это запоминающее устройство — лишь та часть машины, в которой вы зарываете и выкапываете данные, — говорит Комсток, пытаясь совладать с высокими обертонами собственного голоса и говорить так, будто сталкивается с подобными вещами на каждом шагу. — Если бы надо было дать название всему агрегату, что бы вы предложили?

— М-м, — говорит Уотерхауз. — Ну, главное его назначение — совершать математические действия, как и у вычислителя.

Комсток фыркает.

— Вычислитель — это человек.

— Ну… эта машина использует двоичные числа. Наверное, можно назвать ее «цифровой вычислитель».

Комсток печатными буквами записывает в блокноте: «ЦИФРОВОЙ ВЫЧИСЛИТЕЛЬ».

— Это войдет в ваш доклад? — весело спрашивает Уотерхауз.

Комсток едва не выпаливает: «Доклад?! Это и есть мой доклад!» Тут у него в голове всплывает смутное воспоминание. Что-то насчет «Лазури». Какие-то золотые рудники.

— Ах да, — бормочет он. Ах да, идет война. Он задумывается. — Нет, вряд ли это будет даже примечанием.

Он выразительно смотрит на своих отборных математиков, которые пялятся на КОЗУ, словно провинциальные иудейские стригали, впервые узревшие Ковчег Завета.

— Наверное, мы просто сохраним эти фотографии для архива. Вы же знаете, как серьезно вояки относятся к архивам.

Уотерхауз снова разражается своим мерзким смехом.

— Вы хотите еще что-нибудь добавить, пока мы здесь? — спрашивает Комсток, чтобы хоть как-то заткнуть ему глотку.

— Работа натолкнула меня на некоторые новые мысли по поводу теории информации. Возможно, они вас заинтересуют…

— Пришлите мне в письменной форме.

— И еще. Не знаю, насколько уместно об этом здесь говорить…

— Что там у вас?

— Ну… кажется, я женюсь!

## КАРАВАН

Рэнди потерял все, что имел, но приобрел компанию. Ами решила, что вполне может поехать с ним на север, раз уж оказалась по эту сторону океана. Он безумно рад. Робин и М.А. сочли себя приглашенными; то, что в других семьях потребовало бы долгих согласований, у Шафто решается как будто само собой.

Значит, придется ехать тысячу миль до Уитмена, штат Вашингтон: младшим Шафто явно не по карману бросить машину на стоянке, войти в аэропорт и потребовать билет на ближайший самолет до Спокана. Марк Аврелий на втором курсе, учится по программе подготовки резервистов — армия оплачивает ему образование с условием, что он параллельно освоит военную специальность. Робин в каком-то военном училище. Но даже будь у ребят деньги, природная бережливость не допустила бы подобных безумных трат. По крайней мере так Рэнди думает первые два дня. Мысль напрашивается сама собой, потому что младшие Шафто постоянно твердят об экономии. Например, они героически попытались осилить бадью овсянки, которую сварила Ами, однако на середине все-таки сломались и старательно выложили остатки в герметический полиэтиленовый пакет, сетуя, что пакеты стоят денег, и не уцелела ли у Рэнди в подвале какая-нибудь старая банка из-под варенья.

В дороге у Рэнди предостаточно времени, чтобы избавиться от этого заблуждения (а именно, что ребята не полетели самолетом из-за стесненных обстоятельств) и выяснить истинную причину. Они возвращают фургон в прокат возле аэропорта Сан-Франциско и едут дальше на двух машинах. На каждой остановке происходит ротация пассажиров, принципов которой Рэнди не понимает, но в результате всякий раз оказывается либо с Робином, либо с Марком Аврелием. Оба слишком хорошо воспитаны, чтобы запросто чесать языком, слишком вежливы, чтобы думать, будто Рэнди интересны их мысли, и, вероятно, не настолько ему доверяют, чтобы откровенничать. Прежде должна установиться определенная близость. Сдвиг в отношениях происходит только на второй день поездки, после ночевки в зоне отдыха федеральной автострады номер пять возле Реддинга. (Оба младших Шафто торжественно и по отдельности сообщили Рэнди, что сеть гостиниц, известная как «Мотель-6», — одна сплошная обдираловка, что если номера когда-то и стоили по шесть долларов, то теперь это не так, и скольких юных невинных путников завлекли обманные вывески на развязках больших магистралей. Оба старались говорить с умным и знающим видом, но при этом так краснели и отводили глаза, что у Рэнди возникло сильное подозрение: речь идет о собственном горьком опыте.) Само собой, что Ами, как существо нежное, должна спать в машине одна, то есть Рэнди надо втиснуться в «импалу» вместе Робином и Марком Аврелием. Ему, как гостю, отвели лучшую постель в доме — откидное пассажирское сиденье, М.А. свернулся на заднем, а Робин, самый младший, устраивается на водительском месте. Примерно через тридцать секунд после того, как свет гасят и Шафто заканчивают молиться вслух, Рэнди ощущает себя еще более чужим и одиноким, чем в джипни среди джунглей Северного Лусона. Всю ночь «импала» сотрясается от грохота проносящихся фур. Когда Рэнди снова открывает глаза, уже утро. Робин рядом с машиной отжимается на одной руке.

— Когда мы доедем, — задыхаясь, произносит он, покончив с зарядкой, — не могли бы вы показать мне это видео по Интернету, о котором рассказывали? — Вопрос звучит абсолютно по-мальчишески. В следующий миг Робин смущается и добавляет: — Если это не слишком дорого.

— Это бесплатно. Покажу, — говорит Рэнди. — Давайте позавтракаем.

Разумеется, «Макдоналдс» и тому подобные заведения дерут за, скажем, тарелку картошки фри значительно больше, чем стоит то же количество сырой картошки в супермаркете (если вы убеждены, что деньги валяются под ногами) или на рынке в каком-нибудь часе езды от основной дороги (если вы хоть сколько-нибудь цените трудовой цент). Поэтому они едут в соседний городок (в больших городах вроде Реддинга цены просто грабительские), находят бакалейную лавку (в супермаркетах цены… и так далее и тому подобное) и приобретают завтрак в максимально непереработанном виде (сильно уцененные залежавшиеся бананы, которые уже не продают гроздьями, а сметают с пола в бумажные пакеты, овсяные хлопья в длинном пакете без коробки и пакет порошкового молока). Все это поедается списанными армейскими ложками из списанных армейских котелков, которые Шафто с восхитительным хладнокровием извлекают из багажника «импалы» — зловещей бездны, где Рэнди различает цепи для шин, мятые коробки с патронами и, если глаза его не обманывают, пару самурайских мечей.

Делается все без тени пафоса — не похоже, что ребята испытывают Рэнди на прочность. Кроме того, это не те тяготы, которые сближают по-настоящему. Вот если бы у «импалы» в пустыне лопнула тяга и пришлось бы воровать запчасти со свалки, охраняемой бешеными псами и до зубов вооруженными цыганами, это бы их сблизило. Так думает Рэнди. И допускает ошибку. На второй день Шафто (по крайней мере мужская часть семьи) слегка ему приоткрываются.

Как можно заключить из многочасовых разговоров, если ты Шафто, молод и не калека, чувствуешь локоть родственника и ведешь собственную машину, то променять ее на другое средство передвижения — не просто безумное расточительство, но и несмываемый позор, вот почему они едут, а не летят в Уитмен, штат Вашингтон. Но зачем (набирается смелости спросить кто-то из ребят) ехать двумя машинами? В «импале» хватит места для всех четверых. Похоже, ребята лишь из своей чудовищной вежливости не сказали раньше, что не понимают, чего ради тащить в Уитмен изрядно побитую машину, когда вполне можно разместиться в одной.

— После Уитмена нам в разные стороны, — напоминает Рэнди, — с двумя машинами будет проще.

— Ехать не так далеко, Рэндалл, — говорит Робин, вдавливая в пол педаль газа. Коробка едва не разлетается на куски, включаясь в режим форсированного снижения передачи, и «импала», лихо накренившись, обходит бензовоз. Рэнди уговорил ребят перейти с «мистер Уотерхауз» и «сэр» на обращение по имени, но «Рэнди» для них слишком фамильярно, и они зовут его «Рэндалл». (Попытку в качестве компромисса обращаться к нему «Рэндалл Лоуренс» Рэндалл пресек в зародыше.) — Мы с М.А. охотно подбросим вас до аэропорта в Сан-Франциско или где еще вы решите оставить машину.

— А где еще мне ее оставить? — спрашивает Рэнди, не въезжая в последнюю фразу.

— Ну, наверно, если хорошенько поискать, можно найти место, где она бесплатно постоит несколько дней. Если, разумеется, вы не решите ее продать, — ободряюще добавляет Робин. — Думаю, за вашу машину можно выручить неплохие деньги, хоть она и нуждается в ремонте.

Только тут до Рэнди доходит, что Шафто считают его абсолютно нищим, сирым и убогим. Он вспоминает, что по приезде они выкинули целый пакет макдоналдсовских оберток. Вся вакханалия бережливости придумана, чтобы избавить его от непомерных трат.

Робин и М.А. наблюдают за ним, говорят о нем, думают. Они кое в чем ошиблись, сделали кой-какие ложные выводы, но все равно оказались куда тоньше, чем Рэнди считал вначале. Он начинает прокручивать в голове разговоры последних дней, пытаясь понять, что еще интересного происходит у ребят в голове. М.А. до невозможности правильный: так обычно хорошо учатся и легко встраиваются в любую иерархическую организацию. Робин менее предсказуем; у него задатки то ли неудачника, то ли успешного бизнесмена, то ли человек которого будет швырять между двумя этими крайностями. Рэнди задним числом вспоминает, что вывалил на Робина кучу информации про Интернет, электронные деньги, цифровую валюту и новую глобальную экономику: он в таком эмоциональном раздрае, что способен часами вещать без умолку. Робин все ловит на лету.

Для Рэнди это просто бесполезный выброс энергии. До сих пор он даже не задумывался, что способен повлиять на жизнь Робина Шафто. Рэндалл Лоуренс Уотерхауз терпеть не может «Стар трек» и шарахается от его поклонников, но все равно видел весь долбаный сериал. Сейчас он чувствует себя ученым Федерации, который ненароком научил первобытных дикарей с заштатной планетки собирать лазерную пушку из подручного материала.

У Рэнди по-прежнему есть деньги. Он ума не может приложить, как, не совершив чудовищной бестактности, сказать это ребятам, и на следующей заправке просит Ами выступить в роли посредника. Ему не вполне ясна система ротации, но, кажется, сейчас его черед ехать с Ами. Впрочем, чтобы объяснить кому-нибудь из братьев про деньги, Ами должна ехать с ним, поскольку объяснять придется исподволь, что займет время, и еще сколько-то времени потребуется, чтобы намек достиг цели. Так или иначе, часа через три, на очередной заправке, само собой получается, что дальше М.А. должен ехать в «импале» с Робином (который уже все знает и только что, широко улыбаясь, ущипнул Рэнди за плечо). Значит, скоро М.А. тоже будет в курсе. Последних словесных маневров М.А. Рэнди не понимал вовсе, пока не допер, что тот в завуалированной форме предлагает не стесняться и брать его туалетную бумагу, чтобы не тратиться на свою. Короче, Ами и Рэнди садятся в «акуру» и едут на север к Орегону, стараясь не отстать от ревущей, со снятым глушителем, «импалы».

— Приятно побыть с тобой, — говорит Рэнди. Спина еще немного ноет от удара, которым Ами вчера утром сопроводил свои слова касательно чувств. Поэтому он решает впредь выражать те аспекты чувств, которые наименее чреваты серьезными неприятностями.

— Я думала, у нас будет больше времени потрепаться, — говорит Ами. — Но я не видела ребят лет сто, а ты и вовсе впервые с ними пересекся.

— Лет сто? Правда?

— Ага.

— А точнее?

— Ну, Робина я последний раз видела, когда он пошел в детский сад. М.А. позже — ему было лет восемь-десять.

— Объясни еще раз, кем они тебе приходятся?

— Робин — мой троюродный брат. И я могу объяснить, в каком мы родстве с М.А., но ты начнешь ерзать и тяжело вздыхать задолго до середины рассказа.

— Короче, седьмая вода на киселе, а виделись вы раз или два в детстве.

Ами пожимает плечами.

— Ну да.

— И с какой радости они сюда примчались?

Ами делает непонимающее лицо.

— Я хочу сказать, — говорит Рэнди, — когда они выскочили из своей колымаги, у меня создалось впечатление, что главная их цель — проследить, чтобы нежная лилия семейства Шафто была окружена должными приличиями, уважением, почитанием и т.п.

— Н-да? Мне так не показалось.

— Правда?

— Правда. Рэнди, моя семья очень дружная. То, что мы редко видимся, не отменяет родственных обязательств.

— Ну, здесь ты подразумеваешь сравнение с моей семьей, от которой я не особенно без ума. Может, мы еще о ней поговорим. Что касается родственных обязательств… уверен, одно из них — сохранять твою гипотетическую девственность.

— Кто сказал, что она гипотетическая?

— Гипотетическую для них , потому что они не видели тебя с детства.

— Мне кажется, ты непомерно раздуваешь надуманный сексуальный аспект, — говорит Ами. — Я понимаю, что мужики все такие, и ничуть не обижаюсь.

— Ами, Ами. Ты пыталась просчитать это математически?

— Что просчитать?

— Включая поездку через манильские пробки, регистрацию в МАНА и таможню в Сан-Франциско, перелет занял у меня восемнадцать часов. У тебя — двадцать. Еще четыре, чтобы добраться до моего дома. Через восемь часов после нашего приезда среди ночи появляются Робин и Марк Аврелий. Допустим, что семейный телеграф Шафто функционирует со скоростью света. Значит, ребята, играя возле дома в баскетбол, получили «молнию», что их родственницу обидел молодой человек, ровно в тот миг, когда ты спрыгнула с «Глории» на пристань и стала ловить такси.

— Я послала е-мейл с «Глории», — говорит Ами.

— Кому?

— В лист рассылки Шафто.

— Господи! — Рэнди хлопает себя по лбу. — И что ты там написала?

— Не помню, — отвечает Ами. — Что отправляюсь в Калифорнию. Может быть, я мельком упомянула про молодого человека, с которым собираюсь поговорить. Я была немного не в себе и не помню, что написала.

— Думаю, что-нибудь вроде: «Я лечу в Калифорнию, где больной СПИДом Рэндалл Лоуренс Уотерхауз изнасилует меня куда можно и куда нельзя прямо у трапа самолета».

— Ничего подобного.

— Значит, кто-то прочел это между строк. Короче, мама или тетя Эмма или кто еще выходит из дома, отряхивая с фартука муку… это я сочиняю.

— Заметно.

— И говорит: «Мальчики, ваша тринадцатиюродная сестра по внучатой тетке покойной прапрапрабабушки прислала е-мейл с корабля дяди Дуга в Южно-Китайском море и сообщила, что поругалась с молодым человеком и ей, вероятно, не помешала бы помощь. В Калифорнии. Не заглянете к ней туда?», а ребята откладывают мяч и отвечают: «Есть, мэм! Город и адрес?» На это она говорит: «Пока просто выезжайте на федеральную автостраду номер сорок и не забывайте поддерживать среднюю скорость от ста до ста двадцати процентов максимально разрешенной, позвоните мне откуда-нибудь, и я сообщу вам уточненные координаты цели». Они берут под козырек и через пять минут с ускорением пять g выезжают задом из гаража, а еще через тридцать часов они перед моим домом, светят мощными фонариками мне в глаза и задают много придирчивых вопросов. Ты представляешь, как быстро для этого надо было ехать?

— Понятия не имею.

— Так вот, согласно дорожному атласу у ребят из машины это ровно две тысячи сто миль.

— И что?

— Значит, они полтора суток ехали со средней скоростью семьдесят миль в час.

— Сутки с четвертью, — поправляет Ами.

— Ты представляешь, насколько это трудно?

— Жмешь на газ и держишься своей полосы. Что тут трудного?

— Я не говорю, что это сложная интеллектуальная задача. Я про то, что готовность, например, писать в стаканчики из «Макдоналдса», чтобы не останавливать машину, предполагает некоторую спешку. Даже горячность. А поскольку я мужик и был когда-то в возрасте Марка Аврелия и Робина, я могу сказать, что не много вещей способны так подхлестнуть парня. Одна из них — мысль, что чужой мужчина обижает дорогую тебе девушку.

— Ну и что, если они даже так думали? — говорит Ами. — Теперь они считают тебя нормальным.

— Да неужели?

— Серьезно. То, что ты лишился дома и средств, очеловечило тебя в их глазах. Тому, кто попал в беду, можно многое извинить.

— Я должен за что-то извиняться?

— Передо мной — нет.

— Если учесть, что прежде они считали меня насильником, это безусловное утешение.

Короткое затишье в разговоре. Потом Ами подает голос:

— Так расскажи мне про свою семью, Рэнди.

— Через пару дней ты узнаешь про мою семью гораздо больше, чем бы мне хотелось. И я тоже. Так что давай поговорим о чем-нибудь другом.

— О'кей. Давай о делах.

— Ладно. Ты первая.

— На следующей неделе к нам приезжает немецкий телепродюсер. Будет смотреть подлодку. Может, снимет документальный фильм. У нас уже побывало несколько немецких газетчиков.

— Серьезно?

— В Германии это сенсация.

— Почему?

— Потому что никто не знает, как она там оказалась. Теперь твоя очередь.

— Мы запускаем свою собственную валюту. — Говоря это, Рэнди разглашает корпоративную тайну. Но его заводит, когда он вот так раскрывается перед Ами, делает себя уязвимым.

— А как? Разве для этого не надо быть правительством?

— Нет. Надо быть банком. Откуда, по-твоему, слово «банкноты»? — Рэнди прекрасно сознает, что безумие — выбалтывать женщине деловые секреты, просто чтобы накрутить себя сексуально. Однако сейчас это совершенно в порядке вещей, и ему плевать.

— Ладно, но ведь все равно это делают правительственные банки, разве нет?

— Просто потому, что люди склонны доверять правительственным банкам. Сейчас у Южно-Азиатских банков проблемы с доверием. В итоге падает курс.

— И как это делается?

— Берешь кучу золота. Выпускаешь сертификаты с надписью: «По этому сертификату можно получить столько-то золота». Вот и все.

— А чем плохи доллары, иены и все такое?

— Сертификаты — банкноты — отпечатаны на бумаге. Мы выпустим электронные банкноты.

— Вообще без бумаги?

— Вообще без бумаги.

— И тратить их можно будет только в Сети?

— Верно.

— А если я хочу купить гроздь бананов?

— Найди продавца бананов в Сети.

— С тем же успехом это можно сделать на бумажные деньги.

— Бумажные деньги отслеживаются. Они недолговечны, у них масса других недостатков. Электронные банкноты — быстрые и анонимные.

— Как выглядят электронные банкноты, Рэнди?

— Как все цифровое — цепочка битов.

— И значит, их легко подделать?

— Нет, если есть хорошая криптографическая защита, — говорит Рэнди. — У нас она есть.

— Как вы ее раздобыли?

— Общаясь с маньяками.

— С какими?

— С маньяками, которые считают, что хорошая криптозащита — вопрос почти апокалиптической важности.

— Почему они так думают?

— Они читают про людей вроде Ямамото, которые погибли из-за плохой криптографии, и проецируют это на будущее.

— Ты с ними согласен? — спрашивает Ами. Возможно, это такой вопрос, который повернет их отношения в ту или иную сторону.

— В два часа ночи, лежа без сна — согласен, — говорит Рэнди. — При свете дня мне это кажется паранойей. — Он косится на Ами, она по-прежнему смотрит на него, ведь он не ответил. Надо выбирать. — Думаю, это такое дело, где лучше перебдеть. Хорошая криптозащита не помешает, а может и помочь.

— И заодно принесет тебе кучу денег, — напоминает Ами.

Рэнди смеется.

— Сейчас речь даже не о том, чтобы заработать бабки. Просто не хочется оказаться по уши в дерьме.

Ами загадочно улыбается.

— В чем дело? — спрашивает Рэнди.

— Ты сказал это почти как Шафто, — говорит Ами.

Следующие полчаса Рэнди молча ведет машину. Кажется, он гадал: это и впрямь поворотный момент в их отношениях. Дальше все можно только испортить. Поэтому он молчит и смотрит на дорогу.

## ГЕНЕРАЛ

Два месяца он спит на пляже в Новой Каледонии, под москитной сеткой, видит во сне места значительно худшие, оттачивает свою роль.

В Стокгольме сотрудник британского посольства отвел его в некое кафе. Джентльмен, с которым они там встретились, усадил в машину. Машина привезла к озеру, где, чисто случайно, оказалась летающая лодка с включенным мотором и выключенными огнями. ВВС спецназначения доставили в Лондон. Военно-морская разведка перебросила в округ Колумбия и, основательно покопавшись в его мозгах, вернула морской пехоте с большим штампом на документах, что он не может участвовать в боевых действиях, потому что Слишком Много Знает и не должен попадать в плен. Морская пехота решила, что в тыловые крысы он не годится — Слишком Мало Знает, — и предложила на выбор: билет домой в одну сторону или высшее образование. Он выбрал билет, а потом наплел зеленому офицерику, будто семья переехала и теперь его дом в Сан-Франциско.

Можно практически перебраться через сан-францисский залив, прыгая с одного военного корабля на другой. По всему порту — военно-морские склады, тюрьмы и госпитали. Все их охраняют братки Шафто. Его наколки скрыты под гражданской одеждой, бобрик отрос, но любой морпех за милю узнавал в нем нуждающегося брата, готов был открыть любые ворота, нарушить любые инструкции, возможно — отдать за него жизнь. Шафто, не успев даже надраться, оказался на корабле, идущем к Гавайям. В Перл-Харборе ему потребовалось четыре дня, чтобы попасть на корабль до Кваджалейна. Там Шафто встретили как героя. Неделю братки его поили, кормили и снабжали куревом, не позволяя потратить и цента, и наконец отправили самолетом за тысячу миль в Нумеа Новая Каледония.

Братки охотно отправились бы с ним, но тут было друг дело — место, куда его отправляли, располагалось до опасного близко к Юго-западно-тихоокеанскому ТВД, вотчине Генерала. Даже сейчас, спустя два года после того, как Макартур бросил их на Гуадалканал плохо вооруженными, практически без поддержки, морпехи по-прежнему половину своего времени обсуждали его пороки. Он тайно владел половиной Интрамурос. Он сказочно обогатился за счет испанского золота, которое его отец откопал в бытность свою губернатором Филиппин. Кесон, глава филиппинского правительства в изгнании, тайно назначил его послевоенным диктатором архипелага. Генерал метит в президенты и будет нарочно проигрывать сражения, чтобы подгадить Рузвельту, а всех собак повесит на морскую пехоту. А если это не выгорит, он вернется в Штаты и устроит военный переворот, который героически подавит морская пехота. Semper Fidelis!

Так или иначе, братки переправили его в Новую Каледонию. Нумеа — аккуратный французский городок с широкими улицами и жестяными крышами, обрамленный исполинскими отвалами хромовых и никелевых разработок. Треть населения — французы (везде портреты де Голля), треть — американцы, треть — каннибалы. Говорят, за последние двадцать семь лет они не съели ни одного белого. Поэтому Бобби, ночуя на пляже, чувствует себя почти так же безопасно, как в Швеции.

Однако в Нумеа он натолкнулся на преграду непроходимее кирпичной стены: воображаемую границу межу Тихоокеанским ТВД (площадкой Нимица) и Юго-западно-тихоокеанским. Брисбен, штаб-квартира Генерала, совсем близко (по меркам Тихого океана). Если он туда доберется и произнесет свою реплику, все будет в ажуре.

Первую пару недель Бобби, как дурак, верит, что все устроится. Следующий месяц подавлен и не верит, что сможет отсюда выбраться. Наконец приходит в себя и начинает проявлять смекалку. На корабль не попасть, зато самолеты летают в неимоверном количестве. Похоже, Генерал любит самолеты. Шафто начинает выслеживать летчиков. Военной полиции он не нравится; в сержантский клуб не пробиться никакими силами.

Однако сержантский клуб предлагает довольно ограниченный выбop развлечений. Те, кто ищет более сильных радостей, должны покинуть оборонительный периметр, охраняемый военной полицией, и вступить в гражданский сектор экономики. А когда хорошо оплачиваемые, скучающие без женщин американские летчики соприкасаются с полуфранцузской, полуканнибальской культурой, гражданский сектор экономики получается ого-го какой. Шафто набивает карманы пачками сигарет (морпехи в Кваджалейне снабдили его куревом до конца жизни) и занимает наблюдательный пост недалеко от ворот авиабазы. Летчики выходят по двое, по трое. Шафто выбирает сержантов, идет за ними в бордели и бары, садится на линии прямой видимости, начинает курить одну за одной. Скоро к нему подходят и стреляют сигаретку. Завязывается разговор.

Как только система отработана, он мигом узнает массу всего про пятую эскадрилью, заводит кучу знакомых. Через несколько недель приваливает счастье. Безлунной ночью в 1.00 Шафто перелезает через ограду лётного поля, по-пластунски преодолевает милю вдоль посадочной полосы и в последнюю минуту успевает на рандеву с экипажем «Пьяной Тутси» — «Либерейтора Б-24», летящего в Брисбен. Не успевает Шафто моргнуть глазом, как его запихивают в стеклянную сферу на хвосте самолета, рядом с турельным пулеметом. Надо думать, ее назначение — сбивать «зеро», которые обычно атакуют сзади; экипаж «Пьяной Тутси» явно полагает, что вероятность встретить «зеро» в этих краях не больше, чем над средним течением Миссури.

Шафто велели одеться потеплее, но ничего теплого у него нет. Едва «Пьяная Тутси» отрывается от полосы, он осознает свою ошибку: температура падает, как пятисотфунтовая бомба. Он не может выбраться из стеклянного фонаря, а если и мог бы, наверняка угодил бы под арест: его взяли на борт контрабандой, втайне от пилотов. Что ж, придется добавить переохлаждение к обширному списку уже изведанных мук. Через пару часов он проваливается не то в сон, не то в забытье.

Его будит розовый свет, идущий со всех сторон разом. Самолет снижается, температура растет, тело оттаяло и пришло в чувство. Через несколько минут руки вновь обретают подвижность. Он тянется в розовую мглу и протирает окошко в запотевшем стекле. Вынимает носовой платок, вытирает весь фонарь и смотрит в самый зев тихоокеанской зари.

Черные пятна и полосы облаков расплываются в небе, словно чернила кальмара по воде тропической бухты. Какое-то время кажется, что он снова под водой с Бишофом.

Весь океан исполосован шрамами, прямо как сам Бобби. Из шрамов, как старые осколки, торчат зазубренные края коралловых рифов. Теплеет. Его снова начинает бить дрожь.

Кто-то вывалил в Тихий океан груду коричневой пыли. На ее краю — город. Брисбен. Стремительно мчится посадочная полоса, и Шафто кажется, что сейчас она снимет ему задницу, как самый большой в мире ленточно-шлифовальный станок. Самолет останавливается. Пахнет горючкой.

Пилот обнаруживает его, приходит в ярость и хочет вызвать военную полицию. «Я к Генералу», — посиневшими губами выговаривает Шафто. Пилоту хочется его треснуть. Однако после того как прозвучали эти слова, разъяренные офицеры отступают на шаг и перестают драть глотку. Шафто решает, что таков стиль самого Генерала.

Сутки он отходит в ночлежке, потом встает, бреется, выпивает чашку кофе и идет на поиски начальства.

К его величайшему огорчению, Генерал перенес свою ставку в Холландию, на Новую Гвинею. Однако его жена, сын и часть штаба по-прежнему в отеле «Леннонс». Шафто отправляется туда и некоторое время наблюдает за подъезжающими машинами: чтобы попасть к отелю, они должны свернуть на определенном углу. Шафто встает там и ждет. Сквозь окна машин он видит погоны, считает звезды.

Заметив две звезды, он говорит себе: «пора», пробегает квартал и оказывается возле отеля, как раз когда водитель распахивает генералу дверцу.

— Простите, генерал, Бобби Шафто прибыл для прохождения службы, сэр! — выпаливает он, козыряя так браво, как еще никто за всю историю войн.

— И кто же ты такой будешь, Бобби Шафто? — спрашивает генерал, почти что не моргнув глазом. Ба, да он говорит, как Бишоф! У этого типа немецкий акцент!

— Я убил больше нипов, чем сейсмическая активность. Умею прыгать с парашютом. Немного говорю по-японски. Способен выжить в джунглях. Знаю Манилу как свои пять пальцев. У меня там жена и ребенок. И мне вроде как нечем себя занять. Сэр!

В Лондоне, в Вашингтоне, ему бы не дали подойти к генералу так близко — застрелили бы или быстренько взяли под локотки.

Но это ЮЗТТВД, и на следующий день Шафто в армейском х/б без знаков отличия летит в «Б-17» курсом на Холландию.

Новая Гвинея — редкая мерзопакость: гангренозный дракон с заснеженным хребтом, при одном взгляде на него Шафто начинает трясти от переохлаждения и начинающейся малярии. Все это теперь принадлежит Генералу. Ясно, что такую страну мог завоевать только звезданутый. Лучше месяц в Сталинграде, чем сутки здесь.

Холландия — на северном берегу острова, обращенном, естественно, к Филиппинам. Все морпехство знает, что здесь Генерал отгрохал себе дворец. Самые наивные верят, будто это просто вдвое увеличенная копия Тадж-Махала, воздвигнутая невольниками-морпехами, но ушлые старики знают, что это куда более крупный дворовый комплекс, выстроенный из материалов, украденных с госпитальных судов, со множеством увеселительных беседок и сексодромов для генеральских азиатских наложниц. Все это хозяйство венчается куполом, с высоты которого генерал наблюдает, чем заняты нипы в его обширных филиппинских владениях.

В иллюминатор «Б-17» Шафто ничего такого не видит. Есть красивый большой дом над морем — надо думать, сторожевой пост на границе генеральских владений. Затем усадьба исчезает из виду, и «Б-17» подпрыгивает на посадочной полосе. В самолет вползают тропические миазмы. Это как нюхнуть дрожжей прямо из бродильного чана. У Шафто схватывает живот. Конечно, многие морпехи считают, что армейские брюки лучше всего выглядят обосранными, но ему лучше выкинуть такие мысли из головы.

Все пассажиры (полковники и выше) двигаются так, словно боятся запариться, хотя и так уже давно взмокли. Шафто хочется поторопить их пинком в жирные задницы — ему надо скорее в Манилу.

Потолковав с водителем, он пристраивается на задний бампер начальственного джипа. Летное поле окружено зенитками. Судя по всему, его недавно бомбили и обстреливали с бреющего полета. Есть явные признаки вроде воронок, но Шафто куда больше может определить по людям: выражение, с которым они поглядывают вверх, точно говорит ему об уровне опасности.

Неудивительно, думает он, вспоминая большой белый дом на горе. Да его и при луне небось видно! Из Токио можно разглядеть! Просто напрашивается, чтобы его обстреляли с бреющего полета.

Пока джип на первой передаче ползет в гору, до Шафто доходит: дом поставлен для отвода глаз. Настоящий командный пост — в туннелях под джунглями; там-то и надо искать азиатских наложниц и все прочее.

Дорога в гору занимает вечность. Шафто спрыгивает и вскоре обгоняет пыхтящий джип и другой, впереди. Скоро он уже один, идет через джунгли. Колеи наверняка выведут его к тщательно закамуфлированному входу в подземный штаб.

За время прогулки он успевает выкурить пару сигарет и сполна насладиться неразбавленным кошмаром новогвинейских джунглей, в сравнении с которым Гуадалканал, до сих пор казавшийся ему худшим местом на земле, — просто росистый лужок с бабочками и кроликами. Приятно сознавать, что нипы и армия США два года здесь друг друга мутузили. Жалко только, что австралийцев в это дело втянули.

Колея выводит его прямо к белой мишени для японских летчиков. Видно, что дому постарались придать максимально жилой вид. Мебель, все такое. Стены исчерчены следами от пуль. Даже манекен на балконе поставили: в розовом шелковом халате , авиационных очках и с трубкой во рту. Манекен смотрит в бинокль на залив. Уж на что Шафто не склонен хвалить армию, но при виде такой остроумной шутки его разбирает смех. Классный образчик военного юмора. Вряд ли это сойдет им с рук. У дома двое фотокорреспондентов, снимают.

Шафто встает посреди автомобильной стоянки перед самым домом и показывает манекену кукиш. Эй, засранец, это тебе от морпехов с Кваджалейна!.. Черт, прямо на душе легче.

Манекен поворачивается и наводит бинокль на Бобби Шафто. Тот застывает, как под взглядом василиска. Внизу начинает завывать сирена.

Бинокль отрывается от авиационных очков. Из трубки выплывает облачко дыма. Генерал саркастически берет под козырек. Шафто, очнувшись, убирает кукиш, но продолжает стоять как пень.

Генерал поднимает руку и вынимает изо рта трубку.

— Маганданг габи.

— Вы хотели сказать «маганданг умага», — говорит Шафто. — «Габи» означает ночь, а «умага» — утро.

Уже можно разобрать гул самолетных моторов. Фотографы решают не искушать судьбу и прячутся в дом.

— Если между Манилой и Лингаеном свернуть вправо на Тарлакской развилке и ехать через плантацию сахарного тростника, какая будет первая деревня в сторону Урданете?

— Сложный вопрос, — говорит Шафто. — К северу от Тарлака нет плантаций сахарного тростника, только рисовые поля.

— M-м, отлично, — ворчливо отвечает Генерал.

Зенитки поднимают фантастический грохот: впечатление, что весь северный берег Новой Гвинеи кувалдами вколачивают в океан. Генерал не обращает внимания. Если бы он притворялся , будто не обращает внимания, он хотя бы взглянул на летящие «зеро», чтобы бросить притворство, когда станет слишком опасно. Но он не смотрит. Шафто тоже заставляет себя не смотреть. Генерал задает ему длинный вопрос на испанском. У него звучный, очень красивый голос, как будто он в Нью-Йоркской или Голливудской студии, наговаривает новостной ролик о собственном величии.

— Если вы хотите узнать, hablo ли я Espaсol, — говорит Шафто, — то ответ — un poquito.[17]

Генерал раздраженно прикладывает ладонь к уху. Ничего не слышно, потому что два «зеро» мчатся к ним на скорости триста с лишним миль в час, уничтожая тонны биомассы плотной полосой 12, 7-миллиметровых пуль. Генерал пристально смотрит на Шафто, пока пули дорожкой ложатся на стоянку, забрызгивая тому грязью штанины. Уткнувшись в дом, дорожка вертикально взбирается по стене, отбивает кусок перил в футе от генеральской руки, разносит часть мебели в доме, взбирается на крышу и пропадает.

Теперь, когда самолеты пролетели, Шафто может взглянуть на них без риска показаться Генералу пугливой барышней. «Фрикадельки» на крыльях становятся шире и ярче; самолеты круто — круче, чем американские, — заходят на новый вираж.

— Я сказал… — начинает Генерал, но тут воздух наполняется странным свистом и ревом. Одно из окон вылетает. Из дома доносится глухой удар и звон бьющейся посуды. Генерал впервые снисходит до того, чтобы уделить внимание идущему вокруг бою.

— Разогрей мой джип, Шафто, — говорит он. — Мне надо разобраться с зенитчиками.

Он поворачивается, и Шафто видит спину розового шелкового халата. Там вышита исполинская ящерица в позе геральдического льва.

Генерал резко оборачивается.

— Это ты кричал. Шафто?

— Никак нет, сэр!

— Я отчетливо слышал твой крик. — Макартур снова поворачивается спиной (теперь Шафто видит, что ящерица — на самом деле какой-то китайский дракон) и уходит в дом, раздраженно бурча себе под нос.

Шафто идет к джипу и заводит мотор.

Генерал выходит из дома с неразорвавшимся зенитным снарядом в руках и направляется к машине. Розовый шелковый халат пузырится на ветру.

«Зеро» возвращаются и снова обстреливают стоянку с бреющего полета. Шафто кажется, что его внутренности размягчились и готовы выплеснуться наружу. Он закрывает глаза, стискивает зубы и сжимает задний проход. Генерал усаживается на место рядом с водительским.

— Вниз, — говорит он. — На звук зениток.

Не успев толком отъехать, они натыкаются на два джипа в которых ехало начальство.

Машины пусты, дверцы распахнуты, моторы работают. Генерал протягивает руку и жмет на клаксон.

Из джунглей, словно некое экзотическое туземное племя, вылезают полковники и бригадные генералы, сжимая амулеты-портфели. Они отдают честь. Генерал, словно не замечая, тычет в них чубуком трубки.

— Уберите машины с дороги, — напевно приказывает он. — Это — дорога . Стоянка — там.

«Зеро» возвращаются на третий заход.

Теперь Шафто понимает то, что Генерал, вероятно, видел с самого начала: летчики далеко не асы. Война идет давно, всех асов давно сбили. Соответственно они прокладывают траекторию не в точности над дорогой: дорожка пуль срезает ее наискось. Тем не менее пуля попадает в мотор одного из джипов; оттуда бьют масло и пар.

— Ну же, столкните его с дороги! — кричит Генерал. Шафто машинально начинает вылезать из джипа, но Генерал тянет его обратно со словами: — Сиди! Ты ведешь машину!

Размахивая трубкой, как дирижерской палочкой, Генерал заставляет офицеров выйти на дорогу, и они начинают толкать к обочине подбитый джип. Шафто неосторожно вдыхает через нос и чувствует сильный запах дрисни — кто-то из офицеров наложил в штаны. Шафто озабочен, как бы с ним не приключилось того же самого; хорошо, что он не вышел толкать машину, а то бы небось тоже обделался. «Зеро» пытаются сделать очередной заход, но в небе уже появилась помеха — американские истребители.

Шафто проезжает в просвет между деревом и оставшимся джипом и дает по газам. Генерал некоторое время в задумчивости напевает себе под нос, потом спрашивает:

— Как зовут твою жену?

— Горе.

— Что?!

— Я хотел сказать, Глория.

— А. Хорошо. Хорошее филиппинское имя. Филиппинки — самые красивые женщины в мире, не правда ли?

Бывалый путешественник Бобби Шафто хмурит брови и начинает систематически перебирать воспоминания. Потом соображает что Генерала, вероятно, не интересует его просвещенное мнение.

Ну конечно, у Макартура жена — американка, тут надо не оплошать.

— Думаю, женщина, которую любишь, всегда самая красная сэр, — говорит наконец Шафто.

Легкая досада пробегает по лицу Генерала.

— Конечно, но…

— Но ежели оно вам до лампочки, то филиппинки самые красивые, сэр!

Генерал кивает.

— Теперь твой сын. Его как зовут?

Шафто сглатывает комок и лихорадочно соображает. Он не знает, есть ли у него ребенок — это было придумано для вящей убедительности, — но даже если есть, это с той же вероятностью может быть девочка. Однако если это сын, Шафто уже знает, как его должны звать.

— Его зовут… ну, сэр, его зовут… уж не взыщите… но его зовут Дуглас.

Генерал довольно ухмыляется и смеется, для выразительности похлопывая по неразорвавшемуся снаряду. Шафто втягивает голову в плечи.

Когда они доезжают до лётного поля, наверху идет полноценный воздушный бой. Место как вымерло — все, кроме них, прячутся за мешками с песком. Генерал заставляет Шафто несколько раз проехать взад и вперед по полю, останавливаясь у каждого орудийного окопа, чтобы заглянуть внутрь.

— Вот он, голубчик! — говорит наконец Генерал, указывая тросточкой на зенитную установку в противоположном конце полосы. — Только что высунулся, болтает в телефон.

Шафто гонит по полосе. Горящий «зеро» примерно на половине скорости звука рушится в нескольких сотнях метров впереди и разлетается ревущим облаком запчастей, которые подпрыгивают и катятся в общем направлении джипа. Шафто тормозит. Генерал на него орет.

Понимая, что от невидимой опасности не увернуться, Шафто разворачивает машину навстречу шторму. Бобби такое уже видал и знает, что первым будет блок двигателя, докрасна раскаленный могильник первоклассной мицубисиевской стали.

А вот и он: один из коллекторов выхлопной системы болтается как сломанное крыло, и при каждом скачке вырывает из поля куски дерна. Шафто круто поворачивает баранку. Находит глазами фюзеляж: ага, уже воткнулся в землю. Теперь крылья: они разлетелись на большие куски, которые постепенно замедляются, но шины оторвались от шасси и огненными колесами мчатся навстречу джипу. Шафто лавирует между ними, проносится над лужицей горящего масла, еще раз поворачивает и гонит дальше.

При взрыве «зеро» все снова попрятались за мешки с песком. Генерал вылезает из джипа и, держа снаряд над головой, заглядывает за бруствер.

— Эй, капитан, — говорит он безупречным дикторским голосом. — Это прибыло к моему обеденному столу без обратного адреса, но я полагаю, что от вашего расчета.

Капитан вытягивается во фрунт и над бруствером появляется его голова в шлемофоне.

— Соблаговолите получить обратно и проследите, чтобы его обезвредили. — Генерал бросает снаряд, как дыню, капитан еле успевает его поймать.

— Продолжайте, — говорит Генерал, — и в следующий раз постарайтесь доказать мне, что умеете сбивать нипов.

Он пренебрежительно машет в сторону горящего «зеро» и снова садится в джип.

— Назад в горы, Шафто!

— Есть, сэр.

— Знаю, ты морпех и поэтому меня ненавидишь. Офицеры любят, когда ты притворяешься искренним.

— Так точно, сэр, я вас ненавижу, сэр, но не думаю, что это помешает нам вместе бить нипов, сэр!

— Согласен. Однако в задании, которое я тебе поручу, бить нипов — не главное.

Шафто слегка ошарашен.

— Сэр, со всем уважением, думаю, бить нипов — это то, что у меня получается.

— Не сомневаюсь. Ценное умение для морпеха. Потому что на этой войне морпех — первоклассный боец под началом у адмиралов, ничего не смыслящих в наземной войне и полагающих, будто лучший способ овладеть островом — бросить своих людей на оборонительные сооружения нипов.

Генерал делает паузу, словно давая Шафто возможность ответить. Тот молчит. Братки на Кваджалейне рассказывали о боях за тихоокеанские атоллы — все было так, как говорит Генерал.

— Поэтому морпехи хорошо умеют бить нипов, и не сомневаюсь, что тут ты большой спец. Однако сейчас, Шафто, ты в армии. У нас в армии есть некоторые поразительные новшества вроде стратегии и тактики, которые не мешало бы взять на вооружение некоторым адмиралам. А твое дело, Шафто, будет не столько бить нипов, сколько думать головой.

— Знаю, генерал, вы наверняка считаете меня тупым воякой, но я думаю, что у меня неплохая голова на плечах.

— Вот и постарайся сохранить ее на плечах! — Генерал от дущи хлопает Шафто по спине. — Сейчас мы пытаемся создать благоприятную тактическую обстановку, а дальше для уничтожения нипов есть много действенных средств — воздушные бомбардировки, голод и тому подобное. Тебе не обязательно лично перерезать глотку каждому встреченному нипу, хотя наверняка ты отлично подготовлен к такой задаче.

— Спасибо, генерал, сэр.

— У нас есть миллионы филиппинских партизан, сотни тысяч солдат для такой, по сути, банальной задачи, как превращение живых нипов в мертвых или, на худой конец, пленных нипов. Чтобы координировать их действия, нужна разведка. Вот одна из твоих задач. Но поскольку страна и так кишит моими лазутчиками, это будет твоя вторая задача.

— А первая, сэр?

— Филиппинцам нужно руководство. Нужна координация. И главное — боевой дух.

— Боевой дух, сэр?

— У филиппинцев много причин для уныния. Им там под нипами не сладко. И хотя я здесь, на Новой Гвинее, день и ночь готовлю трамплин для своего возвращения, филиппинцы этого не знают, и многие, вероятно, думают, будто я о них позабыл. Пора известить их, что я возвращаюсь. Я вернусь, и скоро.

Шафто ухмыляется, полагая, что здесь Генерал слегка посмеивается над собой — да, немножко иронизирует. Хотя нет, тот, кажется, абсолютно серьезен.

— Останови! — кричит он.

Шафто останавливает джип на вершине серпантина, откуда открывается вид на Филиппинское море. Генерал протягивает руку ладонью вверх, как шекспировский актер перед фотокамерой.

— Отправляйся туда, Бобби Шафто! — говорит Генерал. — Отправляйся туда и скажи, что я возвращаюсь.

Шафто помнит роль и знает свою реплику.

— Сэр! Есть, сэр!

## НАЧАЛО КООРДИНАТ

С точки зрения якобы привилегированных белых технократов вроде Рэнди Уотерхауза и его предков по мужской линии, Палус — одна большая природная лаборатория нелинейной аэродинамики и теории хаоса. Жизни здесь немного, поэтому наблюдателю не слишком мешают деревья, цветы, фауна и линейно-рациональные творения человеческих рук. Влажные, теплые тихоокеанские ветра утыкаются в Каскадные горы и, просыпавшись снегом на радость сиэтлским горнолыжникам, сворачивают на север к Ванкуверу или на юг к Портленду. Соответственно поставки воздуха в Палус осуществляются с Юкона или из Британской Колумбии. Он (предполагает Рэнди) течет над плоским, как блин, вулканическим пенепленом центрального штата Вашингтон более или менее сплошным ламинарным потоком и, попадая в холмистый Палус, растекается на систему рек, речушек и ручейков, расходящихся у голых возвышенностей и сливающихся в сухих ложбинах. Однако ему никогда не восстановиться в прежнем качестве. Холмы вносят в систему энтропию. Она, как пригоршня пятаков в квашне с тестом, может сколько угодно перемешиваться туда-сюда, но никуда не денется. Энтропия проявляет себя в завихрениях, резких порывах и эфемерных смерчах. Все они прекрасно видны, потому что летом воздух наполнен пылью и дымом, а зимой метет поземка.

Песчаные смерчи (зимой — снежные) такое же обычное явление в Уитмене, как крысы — в средневековом Гуаньчжоу. Маленький Рэнди по дороге в школу провожал песчаные смерчи. Попадались крошечные — такие, что их почти можно было взять в руку, — а бывали и миниатюрные торнадо пятьдесят-сто футов высотой: они возникали над холмами или магазинами, словно библейские пророки, пропущенные через малобюджетную кинотехнологию и тоскливый буквализм режиссера послевоенных эпических картин. По крайней мере люди, приехавшие в Палус впервые, пугались до судорог.

Когда Рэнди становилось скучно в школе, он наблюдал в окно, как смерчи гоняются друг за другом по пустой игровой площадке. Иногда смерч размером с легковушку пробегал по футбольному полю между качелями и с размаху врезался в лазалку — травмоопасную, выкованную средневековыми кузнецами и вмурованную в бетон, настоящее орудие дарвиновского естественного отбора, рассчитанное на выживание сильнейших.

Окутав лазалку, смерч словно замирал. Он полностью терял форму и превращался в клуб пыли, которая начинала медленно оседать, как и положено веществу тяжелее воздуха. Однако вскоре возникал по другую сторону лазалки и мчался дальше. А иногда два смерча поменьше разбегались в противоположные стороны.

По дороге из школы и в школу Рэнди подолгу гонялся за смерчами и ставил над ними импровизированные эксперименты, раз он даже выбежал на проезжую часть, пытаясь забраться в самую середину небольшого, с тележку, смерча, и ощутимо получил в бок радиатором сигналящего «бьюика». Он знал, что смерчи и хрупкие, и упорные. Можно наступить на смерчик, но он увернется или закружит вокруг твоей ноги и убежит прочь. А иногда попытаешься поймать его руками, а он исчезнет, но — глянь! — другой такой же стремительно улепетывает футах в двадцати дальше. Позже, когда Рэнди начал учить физику, его брала оторопь от того, что вещество спонтанно организуется в невероятные, тем не менее безусловно самоподдерживающиеся, достаточно устойчивые системы.

Для смерчей не было места в законах физики, по крайней мере в том их застывшем варианте, который преподносят студентам. В преподавании физики есть неписаный сговор: толковый, но затурканный, а потому косный преподаватель общается с аудиторией, состоящей наполовину из инженеров, наполовину из физиков. Инженерам предстоит строить мосты, чтобы те не падали, и самолеты, чтобы те не пикировали в землю на скорости шестьсот миль в час; у них, по определению, потеют ладони и перекашиваются лица, когда лектор заходит не в ту степь и начинает вещать об абсолютно диких явлениях. Физики гордятся тем, что они умнее и морально чище инженеров, и по определению не желают слышать ни о чем непонятном. Сговор ведет к тому, что лектор объясняет (примерно в таком роде): пыль тяжелее воздуха, поэтому падает, пока не достигнет земли. Это все, что вам надо знать про пыль. Инженеры довольны: они любят, чтобы учебный материал был мертв и распят, как бабочка под стеклом. Физики довольны: они любят думать, будто все понимают. Никто не задаст трудных вопросов. А за окнами песчаные смерчи по-прежнему резвятся в студенческом городке.

Сейчас Рэнди снова в Уитмене, впервые за много лет видит, как смерчи (снежные, поскольку стоит зима) лавируют по пустым рождественским улицам, и склонен смотреть на вещи несколько шире: эти смерчи, эти завихрения — следствие холмов и долин, расположенных, вероятно, за мили и мили отсюда. По сути, Рэнди, помотавшийся по миру, мыслит куда гибче и смотрит с точки зрения ветра, а не с фиксированной точки зрения мальчика, редко покидавшего город. С точки зрения ветра, он (ветер) неподвижен, а холмы и долины — движущиеся предметы, которые возникают на горизонте, стремительно приближаются, меняют его и уносятся прочь, предоставляя ветру самостоятельно расхлебывать последствия. Часть последствий — песчаные или снежные смерчи. Будь на пути больше препятствий — крупный город с высокими домами или лес с ветвями и листьями, на этом история бы закончилась: ветер полностью выдохся бы, сник и перестал существовать как единое целое, а его аэродинамическая активность свелась бы к неразличимым завихрениям вокруг сосновых иголок или автомобильных антенн.

В данном случае речь об автомобильной стоянке перед Уотерхауз-хаузом. Обычно она полна машин и потому губительна для ветра. С подветренной стороны автомобильной стоянки никогда не увидишь смерча — туда в генерализованном виде просачивается лишь мертвый и одряхлевший ветер. Однако сейчас рождественские каникулы, и на стоянке размером с артиллерийское стрельбище всего три машины. Асфальт серый, как выключенный монитор. Взвесь из льдинок растекается свободно, словно радужная пленка бензина на теплой воде. Единственное препятствие — ледяные саркофаги брошенных автомобилей, стоящих на пустой парковке, наверное, недели две — остальные разъехались на рождественские каникулы. Каждая машина становится первопричиной системы спутных струй и стоячих завихрений. Ветер здесь — искристый абразив, дерущий лицо, выкалывающий глаза фактор в ткани пространства-времени, населенного огромными дугами платинового огня вкруг низкого зимнего солнца. В нем постоянно висят кристаллики замерзшей воды. Осколки льда — меньше снежинок, видимо, отдельные их лучики, сорванные ветром с канадских сугробов, уже не опускаются, пока не попадут в карман мертвого воздуха: центр смерча или неподвижный слой спутной струи от брошенного на стоянке автомобиля.

Над всем этим высится Уотерхауз-хауз: корпус студенческого общежития, которому ни один ученый из тех, чьи имена присваивают студенческим корпусам, не пожелал бы дать свое имя. Сквозь огромный, не по климату, витраж бьет неприятный, как из зацветшего аквариума, зеленый свет. Уборщики возят взад-вперед неповоротливые моющие машины, таща за собой километровые бухты оранжевого силового кабеля, извлекая следы сблеванного пива и маргариновых жиров из серого ковра, который уже во времена Рэнди скорее символически обозначал ковер как отвлеченное понятие. Сейчас, въезжая в главные ворота мимо гробового камня с надписью «Уотерхауз-хауз», Рэнди поневоле смотрит вперед, через ветровое стекло и передние окна дома, прямо на большой портрет своего деда, Лоуренса Притчарда Уотерхауза — одного из примерно десяти людей, по больше части уже покойных, претендующих на липовое, в сущности, звание «изобретатель ЭВМ». Портрет накрепко привинчен стене и покрыт сантиметровой плексигласовой плитой, которую приходится менять каждые несколько лет, по мере того как она мутнеет от постоянного протирания и мелкого хулиганства. Сквозь эту тусклую катаракту Лоуренс Притчард Уотерхауз в полном докторском облачении предстает мрачным и величавым. Он стоит одной ногой на какой-то приступке, опираясь правым локтем на поднятое колено, а левой рукой подобрал мантию и подбоченился. Поза должна означать динамичную устремленность в будущее, но Рэнди, в пять лет присутствовавший на открытии портрета, почувствовал в нем недоуменное «какого дьявола вы тут собрались?».

Кроме трех мертвых машин в корке пропыленного льда, на пустой стоянке имеет место быть старинная мебель (в количестве примерно двадцати предметов) и ряд других ценностей вроде серебряного чайного сервиза и ветхого дорожного сундука. Подъезжая вместе с дядей Редом и тетей Ниной, Рэнди видит, что младшие Шафто выполнили работу, за которую получают минимальную почасовую ставку плюс двадцать пять процентов, а именно перетащили мебель оттуда, куда поставили ее дядя Джеф и тетя Энн, обратно в Начало Координат.

Из родственного благорасположения и мужской солидарности дядя Ред сел на пассажирское сиденье «акуры», к явному огорчению тети Нины, которую незаслуженно сослали на заднее. Она ерзает вправо-влево, пытаясь в зеркале заднего вида встретиться глазами сперва с Рэнди, потом с дядей Редом. Всю дорогу от гостиницы (минут десять) Рэнди вынужден был следить за дорогой в наружное зеркало, поскольку во внутреннем видел лишь расширенные зрачки тети Нины, двумя стволами нацеленные ему в горло. За шумом печки на заднем сиденье не слышно, что говорят спереди, так что к зрительной изоляции добавляется еще слуховая; учитывая, что тетя Нина третьи сутки на взводе, ситуация потенциально взрывоопасна.

Рэнди едет прямиком к Началу Координат. Пересечение осей X и Y отмечено прутиком, создающим собственную полимодальную систему воздушных завихрений и струй.

— Послушай, — говорит дядя Ред. — Мы все хотим одного: честно разделить наследство твоей матери — если можно говорить «наследство» об имуществе человека, который не умер, а просто переехал в дом престарелых — между ее пятью отпрысками. Верно?

Вопрос обращен не к Рэнди, но тот все равно кивает, стараясь продемонстрировать полное единство взглядов. Он уже двое суток беспрерывно сжимает зубы — челюстные мышцы превратились в источник жгучей пульсирующей боли.

— Думаю, ты согласишься, что единственная наша цель — разделить все поровну, — настаивает дядя Ред. — Верно?

После тягостно долгой паузы тетя Нина кивает. Она очередной раз сдвигается вбок, Рэнди ловит в зеркале заднего вида ее мучительно-неуверенный взгляд, как будто сама концепция ровной дележки — какой-то иезуитский подвох.

— И вот тут начинается самое интересное, — продолжает дядя Ред (он декан математического факультета в колледже города Мекомба, штат Иллинойс). — Что значит «поровну»? Вот это мы с твоими братьями, и мужьями твоих сестер, и Рэнди обсуждали вчера за полночь. Если бы мы делили пачку денег, все было бы просто, поскольку на купюрах напечатан определенный номинал и все они взаимозаменяемы — невозможно прикипеть душой к определенной долларовой бумажке.

— Вот почему нужно вызвать объективного оценщика…

— Нина, дорогая, с оценщиком никто не согласится, — возражает дядя Ред. — Хуже того, оценщик совершенно упустит из виду эмоциональную сторону, а она явно имеет здесь большой вес, судя по тому… э-э… темпераментному обсуждению — если допустимо назвать обсуждением ту… э-э… кошачью свару, которую вы с сестрами учинили вчера вечером.

Рэнди еле заметно кивает. Он останавливает машину рядом с мебелью, вновь составленной у Начала Координат. На краю стоянки, примерно там, где ось Y (означающая здесь субъективную эмоциональную ценность) упирается в кирпичную стену, стоит запотевшая изнутри «импала».

— Вопрос сводится к математическому: как разделить неоднородное множество n предметов между m людьми (в данном случае супружескими парами), то есть как разбить множество S на m подмножеств (S1 , S2 , … Sm ) таким образом, чтобы ценность их была максимально сближена?

— Мне кажется, это не сложно… — слабым голосом вступает тетя Нина (она преподает йглмскую филологию).

— На самом деле жутко сложно, — высказывается Рэнди. — Поставленная цель близка к задаче об укладке рюкзака, которая настолько трудноразрешима, что на ней строят криптографические системы.

где τ — постоянная.

— Но мы можем не сойтись в общей оценке! — храбро говорит тетя Нина.

— Это математически несущественно, — бормочет Рэнди.

— Налицо произвольный масштабный коэффициент! — припечатывает дядя Ред. — Вот почему я в конце концов согласился с твоим братом Томом, что надо по примеру релятивистских физиков принять τ = 1. Правда, в результате придется иметь дело с дробными величинами, что может вызвать затруднение у части дам (разумеется, я не имею в виду никого из присутствующих), но по крайней мере так яснее виден произвольный характер масштабного коэффициента, что позволит избежать дальнейших недоразумений.

(Дядя Том работает в Лаборатории реактивного движения НАСА, отслеживает траектории астероидов.)

— Это консоль от Гомера Болструда! — Тетя Нина протерла глазок в запотевшем стекле и теперь возит рукавом по стеклу, как будто пытается протереть в нем аварийный выход. — Стоит и мокнет под снегом, как будто так и надо!

— Вообще-то это не снег, а просто поземка, — говорит дядя Ред. — Абсолютно сухая. Если ты выйдешь и посмотришь на консоль или как там это называется, то увидишь, что снег на ней не тает, потому что она с самого отъезда твоей мамы в дом престарелых стояла в контейнере и успела принять равновесную температуру значительно ниже нуля по Цельсию.

Рэнди складывает руки на животе, откидывается на подголовник и закрывает глаза. Шея застыла, как пластилин при минусовой температуре, мышцы ноют.

— Консоль стояла у меня в спальне с моего рождения и до тех пор, как я уехала учиться, — говорит тетя Нина. — По любым мало-мальски пристойным стандартам справедливости она — моя.

— Что подводит нас к прорыву, который мы с Рэнди, Томом и Джефом совершили вчера около двух ночи, а именно экономическая ценность каждого предмета при всех сложностях задачи об укладке рюкзака — лишь одно измерение вопроса, который разбудил в вас такую бурю чувств. Второе измерение — и здесь я об измерении в буквальном евклидовски-геометрическом смысле — эмоциональная оценка предмета. То есть, в теории, мы можем так разделить множество предметов, чтобы каждому досталась равная доля, и все равно ты, милая, останешься глубоко недовольна, потому что не получишь консоль, которая, хоть и стоит много меньше, чем, скажем, рояль, гораздо дороже твоему сердцу.

— Не могу ручаться, что я не полезу в драку за свое законное право на эту консоль, — с ледяным спокойствием отвечает тетя Нина.

— Но тебе не придется лезть в драку, милая, поскольку все для того и затеяно, чтобы ты могла высказать свои пожелания!

— Отлично. Что надо делать? — говорит тетя Нина, выскакивая из машины. Рэнди и дядя Ред торопливо собирают шапки, перчатки и варежки, после чего вылезают следом за ней. Тетя Нина уже стоит над консолью, глядя, как снежная пыль метет по темному блестящему лаку, образуя крохотные мандельбротовские эпиэпиэпизавихрения в турбулентных струях от ее тела.

— Как Джеф и Энн до нас и как остальные после нас, мы расставим предметы на парковке, как на координатной плоскости (х, у) . Ось x идет так. — Дядя Ред поворачивается к Уотерхауз-хаузу и раскидывает руки крестом. — Ось у — так. — Он, топчась, поворачивается на девяносто градусов, так что теперь его правая рука указывает на «импалу». — Субъективная финансовая ценность откладывается по оси х . Чем дальше в ту сторону, тем более дорогой ты считаешь данную вещь. Ты можешь даже присвоить чему-нибудь отрицательное значение х — например, вот тому стулу, если думаешь, что перебивать его встанет дороже, чем он на самом деле стоит. По оси у откладывается субъективная эмоциональная ценность. Теперь, когда мы знаем, что эта консоль исключительно дорога твоему сердцу, думаю, ее можно переставить к «импале».

— Может ли что-нибудь иметь отрицательную эмоциональную ценность? — горько и, возможно, риторически спрашивает тетя Нина.

— Если вещь настолько ужасна, что начисто отравит тебе радость от консоли, то да, — говорит дядя Ред.

Рэнди взваливает консоль на плечо и шагает в положительном направлении у . Можно кликнуть Шафто, которые здесь для того, чтобы таскать мебель, но Рэнди должен показать, что и он — какой-никакой мужчина, поэтому таскает больше, чем, вероятно, необходимо. У Начала Координат продолжается разговор между Редом и Ниной.

— У меня вопрос, — говорит Нина. — Что помешает ей просто поставить все в самый дальний конец оси у — объявить, что все чрезвычайно дорого ей эмоционально?

Она в данном случае — тетя Рэчел, жена дяди Тома. Рэчел — мультиэтническая уроженка Восточного побережья и начисто лишена врожденной уотерхаузовской робости. В семье ее всегда считали воплощением ненасытной алчности. Самое страшное будет, если Рэчел каким-то образом приберет к рукам все — рояль, серебро, фарфор, обеденный гарнитур от Гомера Болструда. Потому и нужны сложные ритуалы и математически обоснованная система дележки.

— Наши оценки, как эмоциональные, так и финансовые, будут пронормированы так, чтобы их сумма оставалась постоянной. Если кто-то перетащит все в самый дальний угол, результат будет тот же, как если бы он вообще не выразил никаких предпочтений.

Рэнди подходит к запотевшей «импале». Дверца распахивается, хрустя застарелой ледяной коркой. Робин Шафто вылезает, дует на ладони и принимает стойку «вольно», показывая, что готов выполнить любой приказ на данной декартовой координатной плоскости. Рэнди смотрит поверх «импалы» и стены на мерзлый газон и холл Уотерхауз-хауза, где Ами Шафто, закинув ноги на журнальный столик, читает исключительно грустную книжку про кайюсов, которую Рэнди купил для Ави. Она смотрит на него, улыбается и, как думает Рэнди, с трудом перебарывает желание покрутить пальцем у виска.

— Отлично, Рэнди! — кричит дядя Ред от Начала Координат. — Теперь добавим ей абсциссы!

Он хочет сказать, что консоль не лишена и некоторой финансовой ценности. Рэнди поворачивает направо и шагает по квадранту (+х, +у) , считая желтые линии.

— Примерно четыре парковочных места! Довольно!

Рэнди ставит консоль, вытаскивает из кармана блокнот миллиметровки, отрывает верхний листок, содержащий разброс (х,y) по версии дяди Джефа и тети Энн, и отмечает координаты консоли. В Палусе звуки разносятся далеко, и он слышит, как у Начала Координат тетя Нина спрашивает дядю Реда:

— Сколько τe , мы потратили сейчас на консоль?

— Если оставить здесь все на у = 0, то сто процентов, — говорит дядя Ред. — В противном случае это будет зависеть от того, как мы распределим остальное по оси у .

Ответ, разумеется, верный, хоть и совершенно бесполезный.

Если эти дни в Уитмене не оттолкнут Ами от Рэнди, то уже ничто не оттолкнет, поэтому он даже рад, что она это видит, несмотря на сосущую боль под ложечкой. Рэнди не склонен откровенничать о своей семье, поскольку считает, что говорить, собственно, не о чем: маленький городок, хорошее образование, стыд и самоуважение примерно в равных долях и в основном по делу. Ничего сногсшибательного в плане жутких психопатологий, инцеста, тяжелых неизгладимых переживаний или сатанинских сборищ на заднем дворе. Поэтому обычно, когда люди рассказывают про свои семьи, Рэнди слушает и помалкивает. Его семейные истории настолько приземленные, что вроде как стыдно их рассказывать, особенно после того, как услышал что-то чудовищное, не лезущее ни в какие ворота.

Однако, стоя здесь и глядя на смерчи, Рэнди начинает сомневаться, что все так просто. В утверждениях некоторых людей, что «Сегодня я: курю/толстею/подличаю/впадаю в депрессию, потому что: моя мама умерла от рака/дядя ковырял мне пальцем в попке/отец бил меня ремнем для правки бритв» ему чудится излишний детерминизм, ленивая готовность смириться перед голой телеологией. Если людям очень хочется верить, будто они все понимают или хотя бы в принципе способны такое понять (потому что это приглушает их страх перед непредсказуемым миром, или позволяет им гордиться своим умом, или то и другое вместе), то получается среда, в которой убогие, упрощенческие, убаюкивающие, благовидные взгляды циркулируют, словно тачки с обесцененными купюрами на рынках Джакарты.

Но если автомобиль, брошенный на стоянке неведомым студентом, порождает самовозобновляющиеся смерчики размером с наперсток в нескольких сотнях ярдов по ветру, то моЖет быть, на мир следует смотреть с чуть большей опаской и быть готовым принять истинную и полную головоломность Вселенной, ограниченность наших человеческих сил. А уж от этого шага недалеко и до другого: сказать, что детство, лишенное исполинских психологических встрясок, жизнь, затронутая лишь слабыми и даже забытыми влияниями, могут привести, далеко по ветру, к небезынтересным последствиям. Рэнди надеется, хотя и очень сомневается, что Ами, сидя в зеленом водорослевом свете и читая про неумышленное истребление кайюсов, думает, как он.

Рэнди возвращается к тете в Начало Координат. Дядя Ред объяснил ей, несколько снисходительно, как важно правильно распределить вещи по экономической ценности, за что был отправлен в долгую одинокую прогулку по оси +х с серебряным сервизом в руках.

— Почему нельзя было сделать все это дома на бумаге? — спрашивает тетя Нина.

— Мы подумали, что, физически двигая вещи, лучше прочувствуем процесс, — говорит Рэнди. — А потом полезно было осмотреть их буквально в холодном свете дня.

(Альтернатива: десять-двенадцать взвинченных родственников толкутся в набитом под завязку контейнере, из-за сервантов слепя друг друга фонариками.)

— Мы выскажем свои предпочтения, и что потом? Вы сядете и все просчитаете на бумаге?

— Нет, потребуется слишком большой объем вычислений. Вероятно, придется применить метод цифрового дарвинизма — ясно, что строго математически решить не удастся. Вчера отец послал е-мейл знакомому в Женеве, который занимался сходными задачами. Если повезет, скачаем подходящую программу и запустим ее на Тере.

— Тере?

— Тера. Как в «терафлопс».

— Все равно не поняла. Если ты говоришь «как», то изволь называть понятное мне слово.

— Один из десяти самых быстрых компьютеров мира. Видишь красное кирпичное здание справа от оси минус игрек? — Рэнди указывает вниз по склону. — Сразу за новым физкультурным корпусом.

— Это где антенны?

— Да. Его построила компания из Сиэтла.

— Он, наверное, страшно дорогой.

— Отец выцыганил.

— Да! — бодро подтверждает дядя Ред, вернувшись из положительной области х — Вот кто потрясающе умеет находить спонсоров.

— Странно, что я до сих пор не замечала в нем особого дара убеждать, — молвит тетя Нина, с заинтригованным видом направляясь к большим картонным коробкам.

— Нет, — говорит Рэнди. — Просто он заходит в конференц-зал и начинает клянчить, пока всем не становится так за него неловко, что они соглашаются подписать чек.

— Ты сам это видел? — скептически спрашивает тетя Нина берясь за коробку с надписью: «СОДЕРЖИМОЕ ВЕРХНЕГО БЕЛЬЕВОГО ШКАФА».

— Нет, но рассказы слышал. Научный мир тесен.

— Он сумел сколотить неплохой капитал на трудах своего отца, — говорит дядя Ред. — «Если бы мой отец запатентовал хотя бы одно из своих компьютерных изобретений, Палусский колледж был бы больше Гарварда» и все такое.

Тетя Нина уже открыла коробку. Почти всю ее занимает одно йглмское одеяло, шерстяное, в серовато-бурую и буровато-серую клетку. Оно толщиною примерно в дюйм; когда внуки съезжались к бабушке на каникулы, одеяло доставалось опоздавшему в качестве «штрафного». От запаха нафталина и плесени тетя Нина кривится, как скривилась до нее тетя Энн. Лет в девять Рэнди довелось спать под этим одеялом: он проснулся в два часа ночи от бронхоспазма, перегрева и смутного ощущения, что во сне его хоронили заживо. Тетя Нина захлопывает коробку и смотрит в сторону «импалы». Робин Шафто уже бежит к ней. Он неплохо сечет в математике и легко схватил общий принцип, поэтому знает, что коробку надо нести далеко в область (-х, — у) .

— Наверное, меня просто беспокоит, что мои предпочтения будет оценивать суперкомпьютер, — говорит тетя Нина. — Я постаралась ясно выразить, что хочу. Но поймет ли меня машина? — Она останавливается у коробки «ФАРФОР», словно нарочно мучая Рэнди, которому очень хочется заглянуть внутрь, но страшно навлечь на себя подозрения. Он — рефери и поклялся быть объективным. — Про фарфор забудь. Чересчур старомодный.

Дядя Ред уходит за одну из машин — вероятно, до ветра. Тетя Нина говорит:

— А ты, Рэнди? У тебя как у старшего сына старшего сына могут быть свои пожелания.

— Без сомнения, мои родители, когда придет их время, передадут мне часть бабушкиного и дедушкиного наследства, — отвечает Рэнди.

— Очень дипломатично. Молодец, — кивает тетя Нина. — Но ты единственный из внуков помнишь деда и, вероятно, хотел бы что-нибудь получить на память.

— Ну, может, останется какая-нибудь ерунда, на которую никто не польстится, — говорит Рэнди. Потом как полный кретин — как организм, в который методами генной инженерии заложена непроходимая тупость, — смотрит на сундук и тут же отводит взгляд, чем окончательно выдает себя с потрохами. Видимо, его практически безволосое лицо — открытая книга. И зачем только он сбрил бороду! Крупная льдинка с почти различимым стуком ударяет его в роговицу правого глаза. Он слепнет от удара и термального шока. Когда звон в голове проходит, Рэнди открывает глаза и видит, что тетя Нина по быстро суживающейся орбите обходит злополучный сундук.

— Хм? Что там? — Она берется за одну ручку и обнаруживает, что сундук практически неподъемный.

— Японские кодовые книги времен войны. Стопки перфокарт.

— Марк!

— Да, мэм! — говорит Марк Аврелий Шафто, возвращаясь из отрицательного квадранта.

— Какой угол между осями плюс икс и плюс игрек? — спрашивает тетя Нина. — Я бы спросила у рефери, но начинаю сомневаться в его объективности.

Марк Аврелий смотрит на Рэнди и решает воспринять это как дружескую семейную подначку.

— В градусах или в радианах, мэм?

— Ни в том, ни в другом. Просто покажите его мне. Взвалите этот сундук на свою крепкую молодую спину и шагайте точно между осями плюс икс и плюс игрек, пока я не велю остановиться.

— Да, мэм. — Марк Аврелий поднимает сундук и начинает идти, поглядывая вправо и влево, убеждаясь, что идет точно по биссектрисе. Робин стоит в сторонке, с любопытством наблюдая за происходящим.

Дядя Ред, вернувшись из-за машины, в ужасе смотрит на Марка Аврелия.

— Нина! Солнышко! Этот сундук не стоит расходов на перевозку! Зачем он тебе, скажи на милость?

— Чтоб наверняка получить желаемое, — говорит Нина.


Кое-что из того, что желает Рэнди, он получает два часа спустя, когда его мать, проверяя состояние посуды, распечатывает коробку «ФАРФОР». Рэнди и его отец стоят у сундука. Родители уже заканчивают оценку; антикварная мебель разбросана по всей стоянке, словно после одного из тех удивительных торнадо, которые поднимают вещи в воздух и целехонькими переносят на много миль. Рэнди лихорадочно соображает, как, не нарушая клятву объективности, раздуть ценность сундука. Шансы, что он достанется кому-нибудь, кроме тети Нины, практически нулевые, поскольку она (к ужасу дяди Реда) оставила у Начала Координат все, кроме сундука и вожделенной консоли. Если отец хотя бы сдвинет его с места — чего никто, кроме Нины, пока не сделал — и Тера завтра присуди сундук ему, Рэнди сможет убедительно доказать, что это не просто компьютерная ошибка. Однако отец во всем слушает маму и не хочет слышать ни про какой сундук.

Мама зубами стягивает перчатку и синими руками вынимает слой за слоем мятых газет. «Ах, судок для подливки!» — восклицает она, вытаскивая нечто, похожее больше всего на тяжелый крейсер. Рэнди согласен с тетей Ниной, рисунок исключительно старомодный; впрочем, это тавтология, ведь он видел такой сервиз только у бабушки, которая была старомодной, сколько он ее помнит. Рэнди, руки в карманах, идет к матери, не подавая виду, что заинтересован. Не перегибает ли он палку с конспирацией? Этот судок он лицезрел раз двадцать в жизни, на семейных сборищах, и сейчас в душе поднимается пыльная буря давно улегшихся чувств. Рэнди протягивает руки в перчатках, мать вкладывает в них судок. Притворяясь, будто любуется формой, Рэнди переворачивает его и читает надпись на донышке. «РОЙЯЛ АЛЬБЕРТ — ЛАВАНДОВАЯ РОЗА».

Мгновение он обливается потом под отвесным тропическим солнцем, силясь удержать равновесие на лодке, пахнущей неопреновыми шлангами и ластами. Потом вновь переносится в Палус и начинает думать, как сжулить с компьютерной программой, чтобы тетя Нина получила желаемое и отдала Рэнди его законное.

## ГОЛГОФА

Лейтенант Ниномия прибывает в Бандок через две недели после Гото Денго вместе с несколькими побитыми и поцарапанными деревянными ящичками. «Кто вы по специальности?» — спрашивает Гото Денго. Лейтенант Ниномия вместо ответа открывает ящик и показывает теодолит в чистой промасленной тряпице. В другом ящичке — такой же безупречный секстан. Гото Денго в изумлении таращится на блестящий инструмент. Однако еще удивительнее, что ему прислали геодезиста всего через двенадцать дней после запроса. Ниномия смотрит на ошарашенную физиономию нового коллеги и широко улыбается. У него практически не осталось передних зубов, кроме одного, золотого.

Прежде чем начинать горные работы, всю эту местность предстоит перевести в область познанного: составить детальные карты, определить водосборные бассейны, взять пробы грунта. Две недели Гото Денго ходил с трубкой и кувалдой, отбирая столбики грязи. Он определил породы речного ложа, оценил сток рек Ямамото и Тодзио, сосчитал и каталогизировал деревья. Прошел по джунглям и расставил флажки вдоль будущего периметра спецзоны. Все это время он волновался, что придется самому снимать местность с помощью примитивных подручных средств. И тут появляется лейтенант Ниномия со своими ящичками.

Три лейтенанта — Гото, Мори и Ниномия — три дня снимают плоскую, слабообнаженную местность по берегам реки Тодзио. Начало 1944 года выдалось сухим, и Мори не хочет ставить лагерь на участке, который превратится в болото после первого же сильного дождя. Удобство заключенных его не волнует, но надо, чтобы их хотя бы не смыло. Кроме того, необходимо знать рельеф, чтобы наметить зоны перекрестного обстрела на случай бунта или попытки массового бегства. Они отправляют немногочисленных рядовых за бамбуковыми колышками и намечают расположение дорог, казарм, бараков, колючей проволоки, вышек и нескольких тщательно продуманных орудийных гнезд, из которых охрана в случае чего сможет накрыть шрапнелью любой произвольный участок лагеря.

Потом лейтенант Гото ведет лейтенанта Ниномия в джунгли, вверх по крутой долине реки Тодзио. Лейтенант Мори в соответствии с приказом капитана Ноды остается внизу. Оно и к лучшему, потому что у лейтенанта Мори своей работы по горло. Лейтенанту Ниномия капитан выдал специальное разрешение посещать спецзону.

— Для проекта особенно важно знать высоты, — говорит Гото Денго геодезисту по пути наверх. Они несут на себе инструменты и питьевую воду, однако Ниномия взбирается по крутому ущелью с той же легкостью, что и сам Гото Денго. — Начнем с того, что определим уровень будущего озера Ямамото, потом двинемся дальше вниз.

— Мне приказано также установить точные широту и долготу, — говорит Ниномия.

Гото Денго улыбается.

— Сложно — здесь ниоткуда не видно солнца.

— Как насчет этих трех пиков?

Гото Денго оборачивается — не шутит ли Ниномия. Однако геодезист с энтузиазмом глядит вверх.

— Ваше рвение — пример для нас всех, — говорит Гото Денго.

— Это место — рай в сравнении с Рабаулом.

— Вас оттуда прислали?

— Да.

— Как вам удалось вырваться? Ведь он полностью отрезан, разве не так?

— Да, — коротко отвечает Ниномия. Потом внезапно севшим голосом добавляет: — Меня вывезли на подводной лодке.

Гото Денго некоторое время молчит.

Ниномия продумал в голове всю систему, и на следующей неделе, закончив предварительную съемку спецзоны, они приступают к определению координат. С утра пораньше рядовому поручают, взяв зеркало, часы и фляжку, забраться на высокое дерево, не примечательное ничем, кроме того, что по соседству недавно вбили колышек с надписью «МАГИСТРАЛЬНАЯ ШТОЛЬНЯ».

Лейтенанты Ниномия и Гото взбираются на гору, что занимает примерно восемь часов. Подъем неимоверно утомителен, лейтенант Ниномия никак не ожидал, что Гото вызовется идти с ним.

— Хочу посмотреть на местность с вершины Голгофы, — объясняет Гото Денго. — Только после этого я смогу выполнить свою работу, как должно.

По пути наверх они сравнивают впечатления от Новой Гвинеи и Новой Британии. По словам геодезиста, во всей Новой Британии только и есть хорошего, что Рабаул, бывший британский порт с крикетным овалом и другими благами цивилизации. Теперь это ключевая позиция японцев в Юго-Восточной Азии.

— Вот где была работа, — говорит Ниномия и начинает рассказывать об укреплениях, которые строят в ожидании Макартура. У него картографическая любовь к деталям; одну конкретную систему бункеров и дотов он расписывает битый час, вплоть до последней мины-ловушки и мусорного отвала.

Подъем становится все труднее, но оба наперебой стараются приуменьшить тяготы пути. Гото Денго рассказывает, как переваливал через снежный хребет на Новой Гвинее.

— Мы в Новой Британии все время взбирались на вулканы, — беспечно говорит Ниномия.

— Зачем?

— За серой.

— Это еще для чего?

— Чтобы делать порох.

Оба надолго замолкают.

Гото Денго пытается найти выход из словесного тупика.

— Худо придется Макартуру, когда он попытается взять Рабаул!

Ниномия некоторое время идет молча, пытаясь совладать с чувствами, потом не выдерживает.

— Вы — идиот, — тихо говорит он. — Разве вам непонятно? Макартур не будет штурмовать Рабаул. В этом нет надобности.

— Но Рабаул — краеугольный камень всего театра военных действий!

— Это «камень» из мягкой, сладкой древесины в мире термитов, — резко говорит Ниномия. — Макартуру достаточно не трогать нас еще год, все сами перемрут от тифа и голода.

Джунгли редеют. Растения цепляются за рыхлый вулканический склон; здесь выживают только самые мелкие. Гото Денго приходит в голову написать стихи о том, как маленькие упорные японцы возьмут верх над грузными американцами, но он давно не сочинял стихов и слова не складываются.

Когда-нибудь растения превратят шлак и пепел в почву, но до этого еще далеко. Сейчас, когда Гото Денго видит наконец дальше, чем на несколько ярдов, он может представить себе общий план местности. Цифры, которые они собрали за последнюю неделю, начинают складываться в понимание того, как это все устроено.

Голгофа — старый вулканический конус. Сначала была трещина, из которой тысячелетиями выбрасывались пепел и шлак. Каждый обломок летел как из миномета, по параболе, зависящей от его размера и направления ветра. Они ложились по широкому кольцу вокруг трещины. По мере роста кольцо естественным образом превратилось в пологий усеченный конус с жерлом посередине.

Ветры здесь дуют преимущественно с юго-юго-востока, и больше всего вулканического материала отложилось на северо-северо-западном краю конуса. Эта его сторона по-прежнему самая высокая. Но жерло уснуло эпохи назад или само себя погребло, и вся постройка значительно размылась. Южный край конуса превратился в цепочку низких холмов, разрезанных истоками реки Ямамото и ручьями, образующими при слиянии реку Тодио. Впадина на месте бывшего жерла заросла гнусными джунглями и так насыщена хлорофиллом, что сверху кажется черной. Над джунглями летают птицы, похожие отсюда на разноцветные звезды.

Северный край по-прежнему вздымается над чашей джунглей на добрых пятьсот метров, однако эрозия разрезала некогда плавную дугу на три отдельные вершины — три красные шлаковые горы, наполовину скрытые зеленой щетиной растительности Не сговариваясь, Гото Денго и Ниномия направляются к средней, самой высокой. Наверх выбираются к половине третьего и тут же об этом жалеют: почти отвесное солнце палит нещадно. Впрочем, на вершине ветрено, и, обмотав головы импровизированными бурнусами, оба решают, что тут не так плохо. Гото Денго ставит треногу и теодолит, Ниномия секстаном замеряет высоту солнца. У него неплохой немецкий хронометр, который он поставил сегодня утром по сигналам времени из Манилы, и это позволяет определить широту. Он считает, примостив листок бумаги на коленке, потом вслух проверяет расчет. Гото Денго записывает цифры в блокнот — на случай, если бумажка потеряется.

Точно в три часа рядовой на дереве начинает сигналить зеркалом: яркий зайчик вспыхивает на темном одинаковом ковре джунглей. Ниномия наводит теодолит на зеркало и записывает еще несколько цифр. Сопоставив их с картами, аэрофотоснимками и тому подобным, он сможет определить широту и долготу устья магистральной штольни.

— Не знаю, насколько точно получится, — озабоченно говорит Ниномия по пути вниз. — Я уверен в координатах вершины… как вы ее назвали? Горгона?

— Вроде того.

— Что-то из мифологии?

— Да.

— Не могу с достаточной точностью привязать к ней устье штольни. Нужны более серьезные методы.

Гото Денго хочет заметить, что и так сойдет, все равно это место бросят и забудут, но решает промолчать.

Съемка местности занимает еще недели две. Определяют, где будет урез озера Ямамото, и вычисляют его объем. Озеро получится небольшое — меньше ста метров в поперечнике, — зато глубокое, и воды в него войдет много. Просчитывают угол наклона штольни, которая соединит дно озера с основными туннелями, намечают колышками дороги и рельсы, чтобы увозить выработанную породу и завозить на хранение бесценные военные материалы. По два, по три раза все перепроверяют, убеждаясь, что ничего не будет видно с воздуха.

Тем временем внизу лейтенант Мори и его немногочисленные рядовые вбивают столбы и огораживают колючей проволокой небольшой участок для примерно сотни заключенных, которых привозят на двух битком набитых грузовиках. Как только их выгоняют на работу, лагерь начинает стремительно расширяться: в несколько дней вырастают бараки и появляются два ряда колючки. В припасах недостатка нет. Динамит везут грузовиками, как будто он не нужен в таких местах, как Рабаул, и аккуратно сгружают под наблюдением Гото Денго. Заключенные перетаскивают взрывчатку в специально построенный сарай. Гото Денго впервые оказывается рядом с ними и поражен, что все рабочие — китайцы. Судя по диалекту, они не из Кантона и не с Формозы, а из Северного Китая. Такую речь Гото Денго часто слышал в Шанхае.

Все больше непонятного с этим Бандоком.

Он знает, что филиппинцы крайне недовольны включением в Зону Совместного Процветания Великой Восточной Азии. Они хорошо вооружены, и Макартур их науськивает. Многие тысячи повстанцев взяты в плен. В полудне езды от Бандока более чем достаточно пленных филиппинцев, чтобы наполнить лагерь лейтенанта Мори и выполнить проект лейтенанта Гото. Однако высокое начальство решило везти сюда сотни китайцев из самого Шанхая.

В такие времена Гото начинает сомневаться в собственном рассудке. Хочется обсудить эти странности с лейтенантом Ниномия. Однако геодезист, его друг и задушевный собеседник, не показывается с тех самых пор, как закончил съемку. Однажды Гото Денго проходит мимо его палатки и видит ее пустой. Капитан Нода объясняет, что геодезиста срочно перебросили на другой важный участок.

Примерно через месяц, в разгар строительства дороги через спецзону, несколько землекопов под началом у Гото Денго поднимают взволнованный крик. Он понимает их речь.

Они нашли непогребенные человеческие останки. Джунгли успели поработать над телом, так что сохранились практически одни кости, но по запаху и полчищам муравьев ясно, что человек умер сравнительно недавно. Гото Денго вырывает у рабочего лопату, подцепляет ком грязи и несет к реке, роняя гроздья муравьев. Осторожно опускает в воду. Грязь бурым шлейфом расплывайся по течению и вскоре проступает череп: лоб, еще не совсем пустые глазницы, носовая щель с остатками хряща и, наконец, челюсть с единственным золотым зубом посередине. Течение поворачивает череп, как будто лейтенант Ниномия смущенно прячет лицо, и Гото Денго видит аккуратную дырочку, в основании затылочной кости.

Он поднимает глаза. Человек десять китайцев стоят рядом и бесстрастно наблюдают.

— Не говорите об этом больше никому из японцев, — обращается к ним Гото Денго. У них глаза лезут на лоб и отвисают челюсти, когда он произносит это на чистейшем диалекте шанхайских проституток.

Один из китайцев практически лыс. На вид ему за сорок, но заключенные стареют быстро, так что точно не скажешь. В отличие от остальных он не испуган и оценивающе разглядывает Гото Денго.

— Ты, — говорит Гото Денго. — Возьми еще двоих и за мной. Захватите лопаты.

Он ведет их в джунгли, туда, где земляные работы не планируются, и показывает, где вырыть могилу лейтенанту Ниномия. Лысый китаец — толковый организатор и сам работает за троих. Вырыв яму, он беспрекословно и даже не поморщившись переносит в нее останки лейтенанта Ниномия. Если он участвовал в Инциденте на мосту Марко Поло и выжил в концлагере, то, вероятно, видал много худшее.

Гото Денго тем временем отвлекает капитана Ноду — ведет его смотреть, как продвигается строительство дамбы на реке Ямамото. Нода торопится заполнить озеро, пока летчики Макартура не изучили эту местность с воздуха, иначе их может насторожить внезапное появление озера среди джунглей.

Место, которое предполагается заполнить водой, — природная каменная котловина, скрытая в джунглях, посередине протекает река Ямамото. На берегу заключенные уже бурят шпуры под динамитные шашки.

— Отсюда будем бить наклонную штольню, — говорит Гото Денго капитану Ноде, — вон туда. — Он поворачивается спиной к реке и указывает в джунгли. — Прямо под Голгофу.

Голгофа. Череп. Лобное место.

— Гарготу? — переспрашивает капитан Нода.

— Это тагальское слово, — с умным видом говорит Гото Денго. — Означает «укромная долина».

— Укромная долина! Отлично! Мне нравится! Гаргота! — говорит капитан Нода. — Ваша работа продвигается замечательно, лейтенант Гото.

— Я всего лишь стараюсь следовать высоким стандартам, которые задал лейтенант Ниномия.

— Он был прекрасный работник, — спокойно говорит Нода.

— Может, закончив здесь, я смогу отправиться туда же, где сейчас он.

Нода улыбается.

— Ваша работа только началась. Однако я с уверенностью могу обещать, что, закончив ее, вы последуете за своим другом.

## СИЭТЛ

Вдова и пятеро детей Лоуренса Притчарда Уотерхауза убеждены, что папа воевал, но дальше мнения расходятся. У каждого из них в голове свое военное кино пятидесятых или документальный киножурнал, с совершенно разными событиями. Нет согласия даже по вопросу, служил он в армии или на флоте, хотя это, на взгляд Рэнди, немаловажный сюжетный момент. Воевал он в Европе или в Азии? Каждый говорит свое. Бабушка выросла на овцеводческой ферме в австралийской глубинке. Можно предположить, что на каком-то этапе жизни она была достаточно приземленной особой — из тех женщин, которые не только помнят, где служил их покойный муж, но и могут, достав с чердака винтовку, собрать ее с закрытыми глазами. Однако, похоже, бабушка провела примерно сорок пять процентов своего времени в церкви (где не только присутствовала на службах, но и посещала школу и вела практически всю светскую жизнь) либо по пути туда и оттуда. Более того, ее родители явно не хотели, чтобы она прозябала на ферме, лазая рукой в овечьи влагалища и прикладывая сырое мясо к синякам, наставленным мужем-деревенщиной. Они готовы были смириться, что сельская карьера предназначена кому-то из их сыновей (с детства ушибленных на голову или впавших в хронический алкоголизм). Однако главным предназначением младших сСмндд было восстановить утраченную славу предков, которые во времена Шекспира якобы были видными торговцами шерстью, жили в лучшем районе Лондона и писали свою фамилию «Смит», пока эпидемия овечьей почесухи, происки завистливых Внешних Йглмцев и нежелание сограждан носить трехпудовые, кишащие власоедами вонючие свитера не привели их к честной, а затем и не очень честной бедности в итоге — к насильственной высылке в Австралию.

Короче, мама родила, вырастила и выпестовала бабушку для того, чтобы та носила перчатки и чулки в большом городе. Эксперимент удался до такой степени, что ни в какой момент взрослой жизни Мэри сСмндд визит английской королевы не застал бы ее врасплох, настолько все вокруг дышало чистотой и благопристойностью. Дежурной шуткой сыновей было, что мама может войти в любой байкерский клуб мира, и от одного ее присутствия драки прекратятся, локти будут убраны с барной стойки, спины распрямятся, а нецензурные слова застрянут в гортани. Байкеры полезут друг другу на спины, чтобы принять у нее пальто, придвинуть стул, обращаться к ней «мэм». Хотя в реальности эта сценка ни разу не происходила, в семье она была знаменита как выступление «Битлз» в шоу Эда Салливана или самурайские выкрутасы Белуши-старшего в «Субботнем концерте». Видеокассета с ней стояла на их мысленной полке рядом с воображаемыми фильмами о военных похождениях родителя. Суть была в том, что умение вести дом, которым восхищала (или пугала) бабушка, не менее тщательная забота о своей внешности, способность ежегодно аккуратным почерком писать несколько сотен рождественских открыток и так далее и тому подобное занимали в ее голове столько же места, сколько, скажем, математика в мозгу физика-теоретика.

В вопросах же практических бабушка была совершенно беспомощна, надо полагать, изначально. Пока она еще могла водить, то разъезжала по Уитмену в «линкольн-континентале» 1965 года, последнем автомобиле, который ее муж незадолго до своей безвременной кончины приобрел у местной фирмы «Патерсон линкольн-меркьюри». Машина весила примерно две с половиной тонны, а движущихся частей имела больше, чем полная силосная башня швейцарских часов. Всякий раз, приезжая в гости, кто-нибудь из отпрысков мужского пола прокрадывался в гараж, чтобы вытащить измерительный щуп и убедиться, что двигатель непостижимым образом полон чистого, янтарного машинного масла. Как выяснилось, ее покойный муж призвал к своему смертному одру всех здравствующих мужчин рода Патерсон, начиная с прадеда и кончая правнуками, и заключил с ними своего рода пакт: если давление в «линкольне» упадет ниже указанного или техобслуживание еще в чем-нибудь подкачает, они мало что попадут в ад — черти, как в «Фаусте» Марло, утащат их прямиком с толчка или с заседания совета директоров. Он знал, что для его жены шина — в лучшем случае нечто такое, что мужчина должен, выпрыгнув из машины, героически поменять под восхищенным взором из-за стекла. Материальный мир существовал исключительно для того, чтобы окружающим мужчинам было чем занять руки, причем, учтите, не ради практической пользы, а чтобы бабушка могла вознаградить их своей улыбкой или повергнуть в прах смутным намеком на недовольство. Система работала замечательно, пока рядом и впрямь были мужчины, то есть до смерти мужа. С тех самых пор партизанский отряд механиков неотступно следил за бабушкой и время от времени угонял «линкольн» с церковной стоянки во время воскресной службы, чтобы тайком поменять в гараже масло. То, что автомобиль четверть века проездил без ремонта — даже бензин заливать ни разу не пришлось, — лишний раз убеждало бабушку в том, какими забавными глупостями утруждают себя мужчины.

В любом случае бабушка, чья практичность на склоне лет только убавилась (если такое возможно), была не та женщина, к которой стоит обращаться за информацией о послужном списке покойного мужа. Защита отечества относилась у нее к той же категории, что и замена лопнувших шин, — грязное дело, которое положено знать мужчинам. Причем не только мужчинам прошедших дней, суперменам ее поколения: Рэнди тоже полагалось это уметь. Если бы завтра Япония и Германия вновь объявили войну Америке, Рэнди следовало бы на следующий же день сесть за пульт управления сверхзвукового истребителя. И Рэнди скорее врезался бы штопором в землю на скорости 2 Маха, чем разочаровал бабушку.

По счастью для Рэнди, который в последнее время живо интересовался дедом, родные откопали старый чемодан: некогда щегольской ротангово-кожаный сувенир «Ревущих двадцатых» с истертыми гостиничными наклейками, запечатлевшими миграцию Лоуренса Притчарда Уотерхауза со Среднего Запада в Принстон и обратно. Чемодан набит маленькими черно-белыми фотографиями. Отец Рэнди вываливает содержимое на стол для пинг-понга, который стоит посреди комнаты отдыха в доме для престарелых, хотя мысли здешних обитателей так же далеки от пинг-понга, как, скажем, от пирсинга сосков. Фотографии разложены на несколько стопок; Рэнди, его отец, дяди и тети перебирают их по очереди. По большей части это снимки уотерхаузовских детей, и все очень веселятся, пока не натыкаются на собственные фотографии в школьном или младенческом возрасте. Затем груда снимков начинается казаться чересчур большой. Очевидно, Лоуренс Притчард Уотерхауз был заядлым фотографом-любителем; теперь за это приходится расплачиваться его детям.

У Рэнди другие мотивы, поэтому он задерживается больше всех и в одиночестве перебирает стопки.

99% — фотографии уотерхаузовской малышни примерно пятидесятых годов. Но есть и более старые. Рэнди находит снимок деда под пальмами, в кителе и белой фуражке. Через три часа он натыкается на фотографию очень юного дедушки, почти что тонкошеего подростка в пиджаке с отцовского плеча. Дедушка стоит перед готическим зданием вместе с двумя другими юнцами: улыбающимся брюнетом, чьи черты кажутся Рэнди смутно знакомыми и мужественно-красивым блондином в очках без оправы. Все трое с велосипедами: дедушка стоит, оседлав свой, двое других, вероятно, сочли это чересчур легкомысленным и держат велосипеды за руль. Еще через час он находит деда снова на фоне пальм в армейской форме.

На следующий день Рэнди сидит рядом с бабушкой, только что завершившей часовой ритуал подъема с постели.

— Бабушка, я нашел две старые фотографии. — Он кладет фотографии на стол и дает ей время переключиться. Бабушка нелегко перепрыгивает с темы на тему, да и старческие глаза фокусируются не сразу.

— Да, на обеих Лоуренс во время войны. — Бабушка всегда умела говорить очевидные вещи абсолютно вежливым тоном, но так, что собеседнику тут же становилось стыдно за свою назойливость. Она явно устала опознавать фотографии — утомительное занятие с очевидным подтекстом «ты скоро умрешь, а нам любопытно — кто эта женщина рядом с „бьюиком“?».

— Бабушка, — бодро говорит Рэнди, надеясь разбудить ее интерес, — вот на этой фотографии он во флотской форме. А на этой — в армейской.

Бабушка Уотерхауз поднимает брови и смотрит на него с тем же искусственным интересом, как если бы приехала сюда по делу, и некий мужчина, с которым их только что познакомили, принялся бы объяснять ей, как поменять шину.

— Это… э-э… несколько необычно, — говорит Рэнди, — чтобы человек на одной войне успел побывать и на флоте, и в армии. Обычно бывает или то, или другое.

— У Лоуренса была и армейская, и флотская форма, — говорит бабушка таким тоном, словно сообщает, что у него были и толстая, и тонкая кишка. — Он надевал их сообразно обстоятельствам.

— Разумеется, — говорит Рэнди.


Ламинарный ветер скользит над шоссе, как сдергиваемая с кровати жесткая простыня, и Рэнди трудно держать дорогу. Ветер не настолько сильный, чтобы сдувать машину, но скрывает обочины; видна только белая, струистая плоскость, бегущая под колесами. Взгляд велит ехать по ней, однако тогда они с Ами выскочат прямиком на лавовые поля. Рэнди пытается смотреть вперед, на белый треугольник горы Рейнир километрах в двухстах впереди.

— Я даже не знаю, когда они поженились, — говорит он. — Кошмар, правда?

— В сентябре 1945-го. Я из нее вытянула.

— Обалдеть.

— Женские разговоры.

— Понятия не имел, что ты умеешь их вести.

— Мы все умеем.

— Узнала что-нибудь еще про свадьбу? Например…

— Название сервиза?

— Ага.

— «Лавандовая роза», — говорит Ами.

— Значит, все сходится. Я хочу сказать, сходится хронологически. Лодка потонула в мае сорок пятого возле Палавана — за четыре месяца до свадьбы. Зная бабушку, можно с уверенностью сказать, что приготовления были в самом разгаре — они определенно уже выбрали сервиз.

— И ты считаешь, что твой дед сфотографировался в Маниле примерно в то же время?

— Это точно Манила. И ее освободили только в марте сорок пятого.

— Что получается? Твой дед общался с кем-то в подводной лодке в конце марта — начале мая.

— На подлодке нашли очки. — Рэнди вынимает из нагрудного кармана фотографию и протягивает их Ами. — Интересно, не такие, как на этом типе? Я про высокого блондина.

— Проверю, когда вернусь. Вот этот чудик слева — твой дед?

— Ага.

— А кто посередине?

— Думаю, Тьюринг.

— Как журнал «Тьюринг»?

— Журнал назвали в его честь, потому что он много сделал для разработки компьютеров.

— Как и твой дед.

— Ага.

— А твой знакомый, к которому мы едем в Сиэтл, он тоже по компьютерам?.. Ой, тебя перекосило, типа «Ами сейчас сморозила такую глупость, что мне физически больно». Мужчины в твоей семье часто морщатся? Такое выражение бывало у твоего деда, когда бабушка сообщала, что въехала «линкольном» в пожарный гидрант?

— Прости, что я такая свинья, — говорит Рэнди. — У нас в семье — все ученые. Математики. Самые тупые вроде меня становятся инженерами.

— Извини, я не ослышалась? Ты назвал себя самым тупым?

— Может быть, менее собранным.

— М-м-м.

— Я хотел сказать, что въедливость и точность в математическом смысле — все, что у нас есть. Каждый должен как-то пробиваться в жизни, верно? Иначе будешь до конца дней работать в «Макдоналдсе» или хуже. Одни рождаются богатыми. Другие — в больших дружных семьях вроде твоей. Для нас способ пробиться в жизни — знать, что два плюс два — четыре, и стоять на этом с упорством, которое кому-то покажется занудным, а кого-то может и обидеть. Прости.

— Кого обидеть? Людей, которые считают, что два плюс два — пять?

— Людей, для которых такт и внимание к чужим чувствам важнее, чем буквальная точность любой сказанной фразы.

— Например… женщин?

Рэнди стискивает зубы на протяжении примерно мили, потом говорит:

— Если можно хоть как-то обобщить разницу между мужским и женским мышлением, то, думаю, мужчина способен сконцентрировать свои мысли до лазерного луча и направить на что-то одно, отрешившись от всего остального.

— А женщины не способны?

— Полагаю, способны , но обычно не хотят . Я, собственно, о том, что женский подход, как правило, здоровее мужского.

— М-м-м.

— Боюсь, ты слишком зацикливаешься на негативе. Речь не о женской ущербности. Скорее о мужской. Именно наша бестактность, недальновидность, зови как хочешь, позволяет нам двадцать лет изучать один вид стрекоз или по сто часов в неделю просиживать за компьютером над составлением программы. Здоровые и уравновешенные люди так не делают, однако это может привести к прорыву в области нового синтетического волокна или чего еще.

— Но ты только что назвал себя несобранным.

— По сравнению с другими в моей семье — да. Я знаю немного про астрономию, довольно много про компьютеры, самую малость про бизнес и, если можно так сказать, чуть лучше умею общаться с людьми. Вернее, я по крайней мере чувствую, когда получается не то, и смущаюсь.

Ами смеется.

— Это у тебя точно здорово получается. По большей части ты просто переходишь от одного смущения к другому.

Рэнди смущается.

— Очень трогательно, — подбадривает Ами. — И хорошо о тебе говорит.

— Я, собственно, о том, что меня отличает. Неумение себя вести люди готовы понять и простить, потому что с каждым такое было; те, кого в школе зовут «ботаниками», а в компьютерном мире — «нердами», пугают другим — неспособностью заметить, что ведут себя как-то не так.

— Даже жалко.

— Пока они учатся в старших классах — да, — говорит Рэнди. — Потом уже не жалко. Это что-то совсем другое.

— Что?

— Не знаю. Не подберу слова. Увидишь.


Поездка через Каскадные горы включает в себя климатический скачок, на который обычно требуется четыре часа лёта. Теплый дождь брызжет в ветровое стекло, сбивая с «дворников» ледышки. Постепенные сюрпризы марта-апреля сжаты до краткого резюме. Скоростные полосы федерального шоссе номер девяносто — в тающих какашках грязного снега с машин, на которых возвращаются домой горнолыжники. Мчащиеся грузовики окутаны пеленой пара и брызг. На середине спуска Рэнди изумляется видом новых офисных зданий с логотипами высокотехнологических фирм, потом удивляется, чего он, собственно, изумился. Ами здесь впервые; она снимает ноги с панели подушки безопасности, выпрямляется, чтобы лучше видеть, и вслух жалеет, что Робин и Марк Аврелий поехали не с ними, а домой, в Теннесси. Перед самыми пригородами Рэнди вспоминает съехать на правую полосу и сбросить скорость. Так и есть: чуть дальше дорожная полиция ловит нарушителей. Ами должным образом потрясена такими житейскими познаниями.

Значительно не доезжая до основной части города, в зеленом предместье с трехзначными номерами улиц и авеню, Рэнди сворачивает на съезд с основной дороги и катит вдоль одного огромного торгового комплекса. Вокруг понавырастали новые магазинчики, привычных ориентиров не найти. Везде людно: народ понес сдавать рождественские подарки. Немного поплутав, Рэнди находит наконец основное здание торгового центpa, несколько замшелое в сравнении с молодой магазинной порослью. Он ставит машину в дальнем конце парковки и объясняет, что легче пятнадцать секунд идти пешком, чем пятнадцать минут искать место поближе к входу.

Минуту Рэнди и Ами стоят над открытым багажником «aкуры», стаскивая с себя наслоения зимней одежды. Ами беспокоится о братьях и жалеет, что они с Рэнди не отдали им все теплое. Когда их видели последний раз, ребята кружили у «импалы», как истребители перед посадкой на авианосец: проверяли давление в шинах, уровень бензина и масла с таким сосредоточенным видом, как будто готовились не просто плюхнуться на сиденья и два дня гнать на восток, а отправлялись навстречу захватывающим приключениям. Классные ребята — девчонки, наверное, по ним сохнут. Ами обняла каждого с такой горячностью, будто прощалась навсегда. Ребята выдержали это с достоинством и снисходительностью; им хватило такта газануть по полной не сразу, а лишь через два квартала.

Рэнди и Ами заходят в торговый центр. Ами по-прежнему не знает, зачем они здесь, хотя держится боевито. Рэнди слегка дезориентирован, но наконец берет курс на доносящуюся из глубины здания электронную какофонию и оказывается в той части торгового центра, где расположены кафе и ресторанчики. Руководствуясь отчасти звуками, отчасти запахами, он доходит до угла, где сгрудились за столиками мужчины в возрасте примерно от десяти до сорока лет. Некоторые едят палочками сычуаньскую лапшу; почти все остальные глядят в какие-то, как представляется издалека, бумажки. На заднем фоне бумкают взрывами и переливаются ультрафиолетовыми огнями игровые автоматы, но, похоже, это лишь мертвый ориентир для секты бумагопоклонников. Тощий тинэйджер в черных джинсах и черной майке обходит столики с раздражающей самоуверенностью бильярдного маркёра; через плечо у него, как ружье, висит длинная картонная коробка.

— Моя этническая группа, — объясняет Рэнди в ответ на недоуменный взгляд Ами. — Любители фантастических ролевых игр. Это мы с Ави десять лет назад.

— Похоже на карты, — говорит Ами, вглядываясь и морща нос. — Только какие-то чудные.

Она с любопытством протискивается в группу из четырех игроков. Практически в любом другом месте появление девушки с отчетливо выраженной талией произвело бы на этих парней определенный эффект; ее по крайней мере грубо смерили бы взглядом. Однако сейчас они полностью поглощены картами у себя в руках. Каждая карточка запаяна в прозрачный пластиковый чехол для сохранения первозданной чистоты и украшена изображением волшебника, тролля или иного побега посттолкиновского эволюционного древа; на обороте напечатаны сложные правила. Мысленно эти ребята не в торговом центре на окраине Сиэтла: они на горном перевале, пытаются уничтожить друг друга острой сталью или чародейным огнем.

Тинэйджер оценивающе смотрит на Рэнди, пытаясь распознать потенциального игрока. Коробка длинная и, надо полагать, тяжелая: в ней должны помещаться несколько сот карт. Рэнди не удивился бы, узнав про этого мальчонку что-нибудь жуткое, например, что тот заработал перепродажей карт на новенький «лексус», который пока не может водить по возрасту. Рэнди ловит его взгляд и спрашивает:

— Честер?

— В туалете.

Рэнди садится и смотрит, как Ами наблюдает за игроками. Он думал, что в Уитмене будет самое страшное, что она испугается и сбежит. Но то, что происходит здесь, потенциально хуже. Толпа рыхлых мужиков взаперти доводит себя до исступления заумной игрой в придуманных персонажей, которые якобы совершают на открытом воздухе вещи, куда менее интересные, чем повседневная работа Ами, ее отца и других родственников. Как будто Рэнди нарочно испытывает Ами, проверяя, когда она не выдержит и сбежит. Однако пока Ами еще не начала брезгливо кривить губы. Она беспристрастно следит за игрой, заглядывая игрокам через плечо, и порой щурится от некоторого произвола в правилах.

— Привет, Рэнди.

— Привет, Честер.

Значит, Честер вернулся из туалета. Он выглядит в точности как десять лет назад, только несколько раздался в объеме, как при классической демонстрации теории расширяющейся вселенной: берешь шарик, рисуешь на нем физиономию и надуваешь сильнее. Поры на лице укрупнились, волосы стали реже, как на ранней стадии облысения. Впечатление, что увеличилось даже расстояние между глазами, крапинки на радужке расползлись в пятна. Это не полнота, он такой же кряжистый, как и прежде. Поскольку после двадцати люди не растут, вероятно, у Рэнди обман зрения. Просто люди с возрастом как будто занимают больше места в пространстве. Или, может быть, люди с возрастом больше видят.

— Как Ави?

— Нормально, — отвечает Рэнди. Честер в жилете с явно избыточным количеством карманов, по которым рассованы карты. Может, оттого он и кажется таким большим. На нем этих карт примерно полпуда.

— Смотрю, ты перешел на карточные ролевые игры, — говорит Рэнди.

— О да! Так гораздо лучше, чем с карандашом и бумагой. И даже на компьютере, при всем уважении к той замечательной работе, которую сделали вы с Ави. Чем сейчас занимаешься?

— Одной штукой, которая может здесь пригодиться, — говорит Рэнди. — Я только что подумал: когда у тебя есть набор криптографических протоколов для выпуска устойчивой к взлому электронной валюты — а этим, как ни смешно, мы и занимаемся — их можно применить и к карточным играм. Потому что карты, по сути, те же банкноты. Одни ценнее других.

С первых же слов Честер начинает кивать, но не перебивает Рэнди, как сделал бы нерд помоложе. Молодой нерд быстро обижается, когда рядом произносят какие-либо утверждения: как будто он, молодой нерд, может чего-то не знать! Нерды постарше больше уверены в себе и к тому же понимают, что людям иногда надо подумать вслух. А сильно продвинутые нерды понимают и другое: констатация известных фактов — часть нормального человеческого общения и ни в коем случае не должна расцениваться как личный афронт.

— Это уже делается, — говорит Честер, дослушав Рэнди. — Компания, в которой вы с Ави работали в Миннеаполисе, — одна из ведущих…

— Честер, я хочу познакомить тебя с моей приятельницей Ами, — перебивает Рэнди, хотя Ами далеко и не слышит. Но он боится узнать от Честера, что акции миннеаполисской компании обогнали по котировкам «Дженерал Динамикс» и что ему, Рэнди, не следовало их продавать.

— Ами, это мой друг, Честер, — говорит Рэнди, ведя Честера между столиками. На этот раз некоторые игроки отрывают глаза от карт, чтобы взглянуть, но не на Ами, а на Честера. Рэнди подозревает, что у того в кармане есть уникальные суперкозыри вроде «Термоядерный арсенал Союза Советских Социалистических Республик» или «ЯХВЕ». Оказывается, Честер заметно преуспел в общении с людьми: он без всякой неловкости пожимает Ами руку и произносит несколько вежливых фраз, правдоподобно изображая взрослого и преуспевающего собеседника. Рэнди не успевает опомниться, как Честер приглашает их к себе.

— Я слышал, дом еще недостроен, — говорит Рэнди.

— Ты, наверное, читал статью в «Экономист», — отвечает Честер.

— Да.

— Если бы ты читал статью в «Нью-Йорк таймс», то знал бы, что статья в «Экономист» не соответствует истине. Я уже там живу.

— Ну, интересно посмотреть, — говорит Рэнди.


— Заметили, как хорошо заасфальтирована моя улица? — кисло спрашивает Честер полчаса спустя. Рэнди оставил битую «акуру» на гостевой стоянке перед домом Честера, а тот загнал свой двухместный открытый «дюзенберг» 1932 года в гараж, между «ламборджини» и каким-то странным транспортным средством вроде аэроплана, способным парить в воздухе на пропеллерах в кольцевых каналах.

— Если честно, нет, — говорит Рэнди, старясь не слишком пялиться на все вокруг. Даже мостовая под его ногами выложена мозаикой из фигурной плитки. — Помню, что она была широкая, ровная и без выбоин. Короче, хорошо заасфальтированная.

— Из-за него-то в первую очередь, — Честер кивает на свой дом, — и приняли ПОНОС.

— Что-что?

— Постановление о непомерно огромных сооружениях. Недовольные протащили его через городской совет. Всяким кардиохирургам и паразитам из трастовых фондов можно жить в больших красивых особняках, но Боже упаси, если какой-нибудь грязный компьютерщик вздумает построить себе дом и подгонит к нему несколько грузовиков с цементом.

— Тебя заставили заново асфальтировать улицу?

— Меня заставили заново асфальтировать половину их вонючего города, — говорит Честер. — Некоторые соседи ворчали, что мой дом портит здешний вид. Я решил, ладно, пусть подавятся.

Дом и впрямь больше всего похож на огромную погрузочно-разгрузочную станцию под стеклянной крышей. Честер машет рукой в сторону глинистого, почти голого спуска к озеру Вашингтон.

— Как видите, работы по ландшафтному дизайну еще не начались. Пока больше всего напоминает природную лабораторию по изучению эрозии.

— Я бы сказал, битву на Сомме, — замечает Рэнди.

— Неудачное сравнение, поскольку нет окопов. — Честер по-прежнему указывает на озеро. — Если посмотреть ближе к воде, можно увидеть полузасыпанные шпалы. Там мы прокладывали рельсы.

— Рельсы? — спрашивает Ами. Это ее первые слова с тех пор, как они проехали в главные ворота. По пути Рэнди сказал ей, что, будь у него по тысяче долларов на каждый десятичный порядок, отличающий их с Честером состояния, он, Рэнди, мог бы больше никогда не работать. Это было скорее умно, чем информативно, и Ами оказалась не готова к тому, что ей предстоит увидеть. У нее по-прежнему брови лезут на лоб.

— Для паровоза, — объясняет Честер. — Железнодорожной ветки поблизости нет, поэтому мы погрузили его на баржу и лебедкой втянули по рельсам в фойе.

Ами по-прежнему морщит лицо.

— Ами не читала статей, — объясняет Рэнди.

— Ой, простите! — говорит Честер. — Я увлекаюсь старинной техникой. Дом — музей мертвых механизмов. Суньте руки сюда.

Перед входом стоят в ряд четыре пьедестала высотой примерно до пояса, украшенные эмблемой «Новус Ордо Секлорум» — глазом и пирамидой. На крышке у каждого нанесен контур человеческой руки с выступами между пальцами. Рэнди прикладывает ладонь к контуру и чувствует, как выступы прокатываются в пазах, считывая и запоминая геометрию руки.

— Теперь дом вас знает, — говорит Честер, набирая их фамилии на водонепроницаемой клавиатуре. — Я дам вам определенный набор привилегий, предназначенный для моих личных гостей. Вы сможете проезжать в главные ворота, парковаться и гулять рядом, даже когда меня нет. Внутрь сможете войти, когда я дома, в противном случае он вас не впустит. Внутри вы вольны попасть в любое место, кроме нескольких комнат, где я храню корпоративные документы.

— У вас своя фирма? — робко спрашивает Ами.

— Нет. После того как Рэнди и Ави уехали из города, я бросил колледж и пошел в местную компанию, где и работаю до сих пор.

Прозрачная стеклянная дверь отъезжает в сторону. Рэнди и Ами вслед за Честером входят в дом. Как и обещано, в фойе стоит полномасштабный паровоз.

— Дом выстроен по принципу трансформера, — говорит Честер.

— Это как? — спрашивает Ами. Паровоз окончательно ее добил.

— Принцип трансформера применяют многие высокотехнологические компании. По сути, это большой сарай без внутренних стен, только с несколькими несущими колоннами. Его делят на части подвижными перегородками.

— Как в офисах?

— Идея та же, но перегородки выше, и кажется, что ты в настоящей комнате. Разумеется, до потолка они не доходят, иначе не поместился бы лайнер.

— Кто? — спрашивает Ами.

Честер, продолжая вести их через лабиринт перегородок, вместо ответа запрокидывает голову и смотрит вверх. Крыша у дома полностью стеклянная и держится на фермах из белых стальных труб. До него от пола метров пятнадцать-двадцать. Перегородки примерно пятиметровые. В промежутке между перегородками и потолком сооружена решетка из красных стальных труб, пронизывающая почти весь дом. Тысячи, миллионы алюминиевых обломков застряли в этой пространственной решетке, словно шелковинки в трехмерном экране. Впечатление осколочного снаряда размером с футбольное поле, взорвавшегося и застывшего в пространстве; свет сочится через металлическое сито, стекает по пучкам рваных проводов, тускло поблескивает на расплавленной и застывшей обшивке. Все такое огромное и так близко, что Рэнди с Ами в первый миг зажмуриваются: кажется, сейчас оно рухнет прямо на них. Рэнди знает, что это такое, но Ами вынуждена долго ходить из комнаты в комнату, прежде чем картина складывается и она узнает «Боинг-747».

— Федеральное авиационное управление и Национальный комитет по вопросам безопасности транспорта обрадовались, — задумчиво говорит Честер. — Оно и понятно. Они собрали его в ангаре, верно? Вытащили драгой каждый обломок, сообразили, откуда он, закрепили на решетке. Изучили каждый, собрали все судебно-медицинские свидетельства, какие могли, отделили и похоронили все человеческие останки, стерилизовали каждый кусок, чтобы члены комиссии не боялись подцепить СПИД, коснувшись окровавленного края. Работы закончились, а за аренду ангара по-прежнему надо было платить. Выбросить его нельзя. Так что мне всех дел было — сертифицировать дом как федеральное складское помещение. Оказалось, невелика хитрость. А на случай иска у меня есть адвокаты. Но вообще-то все было довольно просто. Ребята из «Боинга» довольны, постоянно здесь торчат.

— Для них это как лаборатория, — догадывается Рэнди.

— Ага.

— Вижу, тебе это по душе.

— Конечно! Я создал специальный набор привилегий для инженерных типов; они могут приходить сюда в любое время, как в политехнический музей. Собственно, это я и разумел под словом «трансформер». Для меня и моих гостей это дом. Для посетителей — вот, кстати, один… — Честер машет рукой в дальний конец комнаты (это центральное помещение площадью примерно двести пятьдесят квадратных метров), где инженерный тип установил фотоаппарат на огромном штативе и целит объективом в погнутую стойку шасси, — …для них это музей. Там тоже можно свободно ходить по залам, а полезешь через ограждение — включится сигнализация и набежит охрана.

— А сувенирная лавка есть? — шутит Ами.

— Сувенирная лавка запланирована, но не действует. ПОНОС чинит всяческие препятствия, — ворчит Честер.

Они доходят до относительно уютной комнаты со стеклянной стеной, в которую открывается вид на перепаханную грязь и дальше на озеро. Честер включает кофеварку, похожую на действующий макет нефтеперегонного завода, и наливает всем по чашечке эспрессо. Над этой комнатой висит почти целый конец левого крыла. Сейчас до Рэнди доходит, что самолет повешен с легким креном на нос, как при небольшом изменении высоты, что не вполне правильно: логичнее было бы повесить его в пикирующем положении но тогда в доме надо было бы сделать этажей так пятьдесят. На крыле — повторяющийся рисунок царапин, выражающих, надо думать, те же математические закономерности, что порождают одинаковые завихрения в спутной струе или завитушки в множестве Мандельброта. Чарлин и ее друзья высмеивали Рэнди за платонизм, однако что делать, если повсюду в материальном мире он видит воплощение одних и тех же идеальных форм. Может, это от тупости. В доме чувствуется отсутствие женской руки. Из нескольких намеков, брошенных Честером, Рэнди заключил, что надежды на «Боинг» как удачный повод для разговора не оправдались. Честер подумывает навесить над некоторыми перегородками фальшивые потолки, чтобы больше походило на комнаты, тогда, может быть, «некоторые люди» почувствуют себя уютнее и решат «остаться надолго». Значит, он на ранней стадии переговоров с какой-то бабой. Хорошая новость.

— Честер, два года назад ты писал мне мылом про свой новый проект — построить копии первых компьютеров. Ты спрашивал о трудах моего деда.

— Ага, — говорит Честер. — Хочешь посмотреть, что получилось? Проект пришлось временно задвинуть на второй план, но…

— Я недавно унаследовал часть его записных книжек, — говорит Рэнди.

Честер поднимает брови. Ами смотрит в окно. Ее волосы, кожа и одежда отчетливо розовеют за счет красного смещения, по мере того как она выпадает из разговора со скоростью, близкой к световой.

— Я хотел спросить, нет ли у тебя работающего перфосчитывателя?

Честер фыркает.

— И все?

— Все.

— Тебе нужен Марк-III 1932 года? Или Марк-IV 1938-го? Или…

— А не все равно? Они ведь читают одни и те же перфокарты, верно?

— Да, в общем-то.

— У меня перфокарты примерно сорок пятого года, которые я хотел бы переписать на дискету.

Честер достает сотовый размером с наперсток и начинает нажимать кнопки.

— Я звоню человечку, который у меня занимается перфокартами, — объясняет он. — Бывший сотрудник «ЭТК» на пенсии. Живет на Мерсер-Айленд. Сюда приплывает на лодке раза два в неделю, возится с перфораторами. Будет страшно рад с тобой познакомиться.

Покуда Честер разговаривает с перфораторщиком, Ами обращает к Рэнди взгляд, который почти невозможно прочесть. Она выглядит немного сникшей. Вымотанной. Хочет домой. Это видно уже по самому ее нежеланию выказывать чувства. До нынешней поездки Ами согласилась бы, что все люди — разные. Согласится и сейчас. Однако в последние несколько дней Рэнди показал ей кое-какие практические следствия этого принципа, и Ами потребуется время, чтобы вписать их в свое мировосприятие. И что важнее, в свое восприятие Рэнди.

Действительно, как только Честер заканчивает говорить по телефону, Ами спрашивает, можно ли позвонить в авиакомпанию по его сотовому. Лишь на одно мгновение взгляд ее устремляется к «Боингу». Честер потрясен, что кто-то еще бронирует билеты по голосовой связи; оправившись от изумления, он ведет Ами к ближайшему компьютеру (в каждой комнате стоит по машине со всеми причиндалами), входит прямиком в базу данных авиалиний и начинает искать оптимальный маршрут перелета. Рэнди подходит к окну, смотрит, как холодные «барашки» набегают на глинистый берег, и борется с желанием остаться в Сиэтле — городе, где мог бы жить очень счастливо. За его спиной Ами и Честер вновь и вновь повторяют «Манила» — она кажется неимоверно далекой и экзотичной. Рэнди думает, что он самую малость умнее Честера и, если бы остался здесь, мог бы стать даже богаче.

Белая моторка огибает мыс со стороны Мерсер-Айленд и несется к дому. Рэнди ставит остывший кофе, идет к машине и достает сундук — подарок счастливой тети Нины. Там лежат различные сокровища вроде тетрадок, в которых его дедушка записывал лекции по физике. Рэнди откладывает, например коробку с надписью «ГАРВАРД-УОТЕРХАУЗ: ЗАДАЧА О РАЗЛОЖЕНИИ НА ПРОСТЫЕ СОМНОЖИТЕЛИ, 1949—1952». Под ней штабель кирпичей, аккуратно завернутых в золотую от времени бумагу. Каждый кирпич — стопка перфокарт, подписанная «ПЕРЕХВАТ „АРЕТУЗА“ и датированная каким-то днем 44-го или 45-го года. Они пролежали в анабиозе более пятидесяти лет, закукленные в мертвой оболочке. Теперь Рэнди собирается вновь вдохнуть в них жизнь, может быть, отправить в Сеть — несколько ниточек ископаемой ДНК, извлеченных из янтарной скорлупы.

Возможно, они сгинут без следа, зато если преуспеют, то может быть, сделают жизнь Рэнди более интересной. Она и сейчас не то чтобы скучная, но всегда легче создавать новые сложности, чем распутывать старые.

## СКАЛА

Бандок сложен крепкой скальной породой; тот, кто выбирал место, наверняка это знал. Базальт настолько прочный, что Гото Денго готов пробить в нем любую систему туннелей. Если соблюдать базовые инженерные принципы, обрушения можно не опасаться.

Разумеется, трудно пробивать такую породу. Однако капитан Нода и лейтенант Мори снабдили Гото Денго неограниченным количеством китайских рабочих. Поначалу грохот перфораторов заглушал какофонию джунглей; сейчас они углубились в скалу, и к гудению компрессоров примешивается лишь мерный глухой рокот. По ночам работы продолжаются при свете фонарей, не пробивающемся сквозь густой лиственный полог. Самолеты-разведчики Макартура пока не летают над Лусоном среди ночи, но филиппинцы внизу могли бы заметить отсвет огней на склоне.

Наклонная штольня, соединяющая озеро Ямамото с Голгофой, — пока самая длинная часть комплекса. Ей не обязательно иметь большое сечение: достаточно, чтобы один рабочий мог проползти в забой. Пока идет строительство плотины, Гото Денго велит пробить верхнюю часть уклона, вниз от речного обрыва под углом двадцать градусов. Штольня по сути колодец — постоянно заливает водой, а вынимать отработанную породу — настоящая мука, поскольку ее приходится транспортировать вверх. Пройдя метров пять, Гото Денго приказывает заложить устье камнями и зацементировать.

Потом он велит засыпать выгребные ямы и убрать рабочих с будущих берегов озера. Теперь они могут тут только наследить. Началось лето, сезон дождей на Лусоне. Гото Денго боится, что вода размоет натоптанные китайцами тропы и превратит их в рытвины, которые нельзя будет скрыть. Однако неестественно сухая погода пока держится, и голые места быстро зарастают.

Перед Гото Денго стоит задача, знакомая создателям садов у него на родине: сделать искусственный рельеф, неотличимый от природного. Должно выглядеть так, будто при землетрясении с горы скатилась огромная глыба и перегородила реку. За ней скопились камни и древесные стволы, так что возникла естественная запруда.

Он находит подходящую глыбу на склоне в километре выше по течению. Динамит только раздробил бы ее, поэтому он приводит команду дюжих рабочих с ломами. Им удается скатить глыбу на несколько метров, потом она застревает.

Положение неприятное, но рабочие уже уяснили задачу. Ими командует Ин — лысый китаец, помогавший хоронить останки лейтенанта Ниномия. Он обладает феноменальной физической силой, свойственной чуть ли не всем лысым, и гипнотической властью над остальными китайцами. Каким-то образом Ин ухитряется разжечь в них энтузиазм. Рабочим волей-неволей придется сдвинуть глыбу, потому что так приказал Гото Денго; за отказ надзиратели лейтенанта Мори расстреляли бы их на месте. Однако трудная задача еще и разбудила в них азарт. И уж конечно, стоять в холодной горной реке — не слаще, чем пробивать штольню в Голгофе.

Глыба встает на место через три дня. Река разделяется надвое. После того как накидывают еще валунов, уровень воды немного поднимается. Из обычных озер деревья не торчат, и Гото Денго приказывает их валить — впрочем, не топорами. Он велит расчищать корни, как скелет в археологическом раскопе, чтобы казалось, будто деревья вырвало ураганом. Их наваливают на глыбы, потом сыплют камни помельче и щебень. Озеро Ямамото начинает заполняться водой. Плотина течет, но все меньше по мере того, как засыпают щебень и глину. Самые упорные протечки Гото Денго не считает зазорным закрыть жестью — под водой никто не увидит. Когда озеро достигает желаемого уровня, единственным признаком его искусственного происхождения остаются два провода на берегу, уходящие вглубь, к взрывчатке, вмурованной в цементную затычку на дне.

Базальтовый отрог, который венчает Голгофа, отходит от основания горы, как воздушный корень от ствола тропического дерева, и служит водоразделом рек Ямамото и Тодзио. Путь от вершины на юг лежал бы через заросшую котловину древнего кратера, через остатки его южного обрамления и дальше по склону куда более высокой горы, на котором Голгофа сидит, как прыщ на носу. Маленькая речка Ямамото бежит параллельно реке Тодзио по другую сторону водораздела, но значительно более полого, так что по мере удаления от верховий перепад высот между руслами значительно растет. На участке озера Ямамото он составляет пятьдесят метров. Если проходить соединительную штольню не прямо на восток под водоразделом, а на юго-восток, то можно миновать череду водопадов, за счет которых русло реки Тодзио опускается почти на сто метров ниже озера.

Генерала, приехавшего осматривать работы, ждет приятная неожиданность: Гото Денго везет его по руслу реки Тодзио в том же «мерседесе», в котором он приехал из Манилы. Рабочие уже соорудили однорядную дорогу от лагеря, вверх по каменистому речному ложу до Голгофы.

— Удача благоприятствует нашему начинанию, подарив нам сухое лето, — объясняет Гото Денго. — При низком уровне воды речное ложе представляет собой идеальную дорогу: уклон невелик и как раз под силу тяжелым грузовикам, которые мы собираемся использовать.

— Хорошая мысль, — снисходительно бормочет генерал и бросает адъютанту что-то насчет использования ее на других участках. Адъютант кланяется, говорит «Хай!» и записывает.

Через километр река превращается в узкий каньон, из которого практически не видно неба. В одном месте стены расступаются, река разливается шире — впереди водопад. Здесь дорога сворачивает налево и упирается в скальный обрыв. Все покидают «мерседес»: Гото Денго, генерал, адъютант и капитан Нода. Вода доходит им до щиколоток.

В скале пробита нора с плоским полом и сводчатой кровлей. Шестилетний ребенок мог бы стоять в ней в полный рост, человек постарше — только согнувшись. В отверстие уходят рельсы.

— Магистральная штольня, — говорит Гото Денго.

— Это?!

— Устье такое маленькое, чтобы его можно было потом спрятать, — втягивая голову в плечи, объясняет капитан Нода. — Дальше будет шире.

Генерал обиженно кивает. Предводительствуемые Гото Денго, они на корточках лезут в туннель. Сильный поток воздуха подгоняет их в спины.

— Обратите внимание на прекрасную вентиляцию, — говорит капитан Нода. Гото Денго с гордостью улыбается.

Через десять метров можно выпрямиться. При сохранении того же сводчатого сечения выработка имеет здесь ширину и высоту два с половиной метра и поддерживается железобетонными крепями: их отливают на полу в деревянную опалубку. В темноту уходят рельсы, на которых стоит поезд из шести вагонеток: железных ящиков, наполненных дробленым базальтом.

— Мы откатываем породу вручную, — объясняет Гото Денго. — Штольня и рельсы абсолютно горизонтальны, чтобы вагонетки не катились самопроизвольно.

Генерал сопит. Его явно не интересуют тонкости горнопроходческих работ.

— Разумеется, этими же вагонетками мы будет завозить… э-э… материал, когда он поступит, — говорит капитан.

— Откуда эта порода? — спрашивает генерал. Он возмущен — проходка до сих пор не закончена.

— Из самого длинного и самого трудного туннеля — наклонной штольни к дну озера Ямамото, — объясняет Гото Денго. — По счастью, мы сможем продолжать ее и после того, когда материал поместят в камеру. Вагонетки будут ехать наружу с породой, внутрь — с материалом.

Он останавливается и сует палец в шпур на потолке.

— Как вы увидите, все шпуры под взрывчатку уже пробурены. Взрыв не только обрушит кровлю, но и ослабит скальную породу, сделав почти невозможной проходку горизонтальных выработок.

Еще через пятьдесят метров Гото Денго говорит:

— Сейчас мы в самом сердце хребта, между двумя реками. Поверхность в ста метрах над нами.

Чуть впереди цепочка ламп обрывается во мраке. Гото Денго нащупывает выключатель.

— Камера, — объявляет он и щелкает.

Туннель расширяется в длинную сводчатую выемку, забетонированную и укрепленную железобетонными арками через каждые два метра. Площадью она примерно с теннисный корт. Единственное отверстие — вертикальный шахтный ствол, в котором еле-еле могут поместиться лестница и человек.

Генерал складывает руки на груди и ждет, пока адъютант рулеткой промерит камеру и убедится, что размеры соответствуют заданным.

— Дальше нам вверх, — говорит Гото Денго и, не дожидаясь, пока генерал окрысится, ставит лестницу в шахтный ствол. Его длина — всего несколько метров, до следующей горизонтальной выработки, по которой тоже проложены рельсы. В этой выработке крепи деревянные.

— Транспортная штольня, по которой мы откатываем породу, — объясняет Гото Денго, когда все влезают по лестнице — Вы спросили про породу в вагонетках. Позвольте, я покажу, откуда она берется. — Он ведет их вдоль рельсов еще метров двадцать-тридцать, мимо побитых вагонеток. — Мы идем на северо-запад, к озеру Ямамото.

Процессия достигает конца штольни, где в кровле пробит еще один вертикальный ствол. Туда уходит толстый шланг, из крохотных трещин с шипением идет сжатый воздух. Издалека доносится шум перфораторов.

— Я не советую вам глядеть в этот ствол, потому что оттуда иногда сыплются камни, — предупреждает Гото Денго. — Но если бы вы поглядели вверх, то увидели бы в десяти метрах над нами наклонную штольню. Она идет вверх туда… — он указывает на северо-запад, — …к озеру, и вниз туда… — поворачивается на сто восемьдесят градусов, к камере.

— К ложной камере, — обрадованно говорит генерал.

— Хай! — отвечает Гото Денго. — Когда мы продолжаем штольню к озеру, мы сгребаем породу ковшом на лебедке и сбрасываем через вертикальный ствол, который вы видите, в вагонетки. Дальше ее ссыпают в главную камеру и вручную откатывают к устью.

— Что вы делаете с породой? — спрашивает генерал.

— Часть идет на строительство дороги, по которой мы приехали. Часть складывается наверху, чтобы потом засыпать вентиляционные шахты. Часть размалывается в песок для ловушки, про которую я объясню позже. — Гото Денго ведет гостей назад в направлении главной камеры, однако минует лестницу и сворачивает в одну поперечную выработку, потом в другую. Штольня вновь становится узкой и тесной, как та, через которую они вошли.

— Простите, что завел вас в трехмерный лабиринт, — говорит Гото Денго. — Эта часть Голгофы сознательно сделана такой запутанной. Если грабитель сумеет пробиться в ложную камеру сверху и не увидит штольни, через которую завозили материал, он заподозрит обман. Вот мы и пробили ложную штольню будто бы к реке Тодзио. А точнее, целый комплекс ложных выработок, которые мы по завершении работ взорвем. Для грабителя будет и сложно, и очень опасно пробиваться через такой объем слабой породы, поэтому он, вероятно, удовольствуется тем, что увидит в ложной камере.

Гото Денго часто делает паузы и оглядывается, полагая, что генерал утомлен, но тот, видимо, обрел второе дыхание. Капитан Нода, замыкающий шествие, нетерпеливо машет рукой.

По лабиринту идти достаточно долго, и Гото Денго, как фокусник; стремится заполнить время отвлекающим разговором.

— Думаю, вам известно, что выработки проектируются с учетом литостатического давления.

— Чего-чего?

— Они должны выдерживать вес вышележащих пород. В точности как дом должен выдерживать собственную крышу.

— Разумеется, — говорит генерал.

— Если у вас есть две штольни, одна над другой, как этажи в доме, то порода между ними — в кровле или в подошве, смотря откуда смотреть — должна быть достаточно мощной, чтобы выдерживать свой вес. В тех выработках, по которым мы идем, толщина разделяющей породы минимальна. После взрыва порода растрескается, и восстановить эти штольни будет физически невозможно.

— Превосходно! — говорит генерал и снова велит адъютанту записать — вероятно, чтобы другие Гото Денго на других Голгофах сделали так же.

В одном месте штольню перегораживает стена из замешенного на щебне цемента. Гото Денго светит фонариком и показывает, что рельсы уходят под нее.

— Грабитель, идущий из ложной камеры, решит, что здесь была магистральная штольня, — объясняет он. — Но тот, кто взорвет эту стену, погибнет.

— Почему?

— Потому что по другую сторону стены — штольня, соединенная с озером Ямамото. Один удар кувалды, и стена рухнет под давлением воды. Озеро Ямамото хлынет в пролом, как цунами.

Генерал и лейтенант некоторое время хихикают над этой шуткой.

Наконец они оказываются в камере размером примерно в половину главной. Ее тускло освещает голубоватый дневной свет. Гото Денго включает еще и электричество.

— Ложная камера, — объясняет он. Указывает на отверстие в потолке. — За счет ствола осуществляется вентиляция.

Генерал смотрит в отверстие и видит метрах в ста наверху светлый круг синевато-зеленых джунглей, четвертованный вращающейся свастикой большого электрического вентилятора.

— Разумеется, мы не хотим, чтобы грабитель слишком легко нашел ложную камеру, иначе он не обманется. Поэтому добавили несколько занятных хитростей.

— Каких? — спрашивает капитан Нода, изображая начальственную прямоту.

— Потенциальный грабитель будет пробиваться сверху — расстояние по горизонтали слишком велико. Значит, он будет либо проходить новую шахту, либо расчищать эту вентиляционную, которую мы засыплем. В обоих случаях примерно на полпути он встретит пласт песка мощностью от трех до пяти метров. Вряд ли надо напоминать, что в природе такие пласты среди изверженных пород не встречаются!

Гото Денго взбирается по вентиляционной шахте. На середине подъема начинается лабиринт маленьких, круглых, соединенных между собой камер. Для поддержания кровли оставлены целики. Их так много и они такие толстые, что видимость минимальная, однако, когда все поднимаются и Гото Денго ведет их из камеры в камеру, становится понятно, что система протянулась на значительное расстояние.

Он приводит гостей к месту, где в стене проделано отверстие, закрытое люком. Края люка залиты варом.

— Их тут десятки, — говорит Гото Денго. — Каждое ведет в штольню, соединенную с озером Ямамото, то есть за ними будет вода. Сейчас их удерживает только вар, который, разумеется, не выдержит давления воды. Однако, когда мы засыплем камеры песком, он будет компенсировать давление снаружи. Если грабитель расчистит камеры от песка, люки прорвет и вода хлынет в выработку.

Они поднимаются по лестнице к поверхности, где уже ждут люди капитана Ноды, чтобы убрать с дороги вентилятор, и его адъютант с бутылками воды и чайничком зеленого чая.

Все садятся за раскладной столик и пьют чай. Капитан Нода и генерал разговаривают о событиях в Токио — очевидно, генерал недавно оттуда. Адъютант генерала что-то считает в блокноте.

Наконец переваливают через водораздел, чтобы взглянуть на озеро Ямамото. Джунгли такие густые, что вода открывается взглядам, когда она уже практически под ногами. Генерал демонстративно изумляется, что озеро не природное. Гото Денго благодарит за высокую похвалу. Несколько минут они, как это часто бывает, стоят у воды и молчат. Генерал курит и щурится сквозь дым на водную гладь, потом кивает адъютанту. По-видимому, в кивке заложен глубокий смысл, потому что адъютант поворачивается к капитану Ноде и спрашивает:

— Каково общее число рабочих?

— Сейчас? Пятьсот человек.

— Шахты рассчитаны на это количество?

Капитан Нода тревожно взглядывает на Гото Денго.

— Я изучил работы лейтенанта Гото и определил, что они согласуются с таким количеством.

— Качество работ высочайшее из всех, какие мы видели, — продолжает адъютант.

— Спасибо!

— Или ожидаем увидеть, — добавляет генерал.

— Поэтому, возможно, мы решим складировать на вашем участке большее количество материала.

— Ясно.

— Кроме того… работы надо будет значительно ускорить.

Капитан Нода вздрагивает.

— Он высадился на Лейте с крупным силами, — говорит генерал таким тоном, словно этого давно ждали.

— Лейте?! Так близко!

— Вот именно.

— Безумие! — с пеной у рта начинает капитан Нода. — Флот его раздавит! Мы ждали этого все годы! Решающая битва!

Генерал и его адъютант несколько мгновений молчат, потом генерал пригвождает капитана ледяным взглядом.

— Решающая битва была вчера.

Капитан Нода шепчет:

— Понятно.

Внезапно он кажется постаревшим на десять лет, а капитан не в том возрасте, когда можно разбрасываться десятилетиями.

— Итак. Ускоряем работу. Для последней стадии операции пригоним рабочих, — тихо говорит адъютант.

— Сколько?

— Доведем общее число до тысячи.

Капитан Нода застывает по стойке «смирно», кричит «Хай!» и поворачивается к Гото Денго:

— Нам понадобятся еще вентиляционные шахты.

— Однако, господин, со всем уважением, выработки и без того очень хорошо вентилируются.

— Нам потребуются глубокие, широкие вентиляционные шахты, — говорит капитан Нода. — Еще для пятисот рабочих.

— О!

— Немедленно приступайте.

## БОЛЬШЕ СИГАРЕТ

> Кому: randy@epiphyte.com

> От: cantrell@epiphite.com

> Тема: Понтифик: предварительный вердикт

> Рэнди.

> Я отправил Понтифик в список рассылки Тайных Обожателей сразу как получил, то есть он уже пару недель там болтается. Несколько очень толковых ребят проанализировали его на предмет слабых мест и очевидных изъянов не нашли. Все согласны, что конкретные шаги, использованные в преобразовании, малость чудные — хотелось бы знать, кто их придумал и как — но для хороших криптосистем это не редкость.

> Так что на сегодняшний день вердикт таков: этот root@eruditorum.org соображает, что делает, несмотря на свою странную зацикленность на числе 54.

> — Кантрелл

— Эндрю Лоуб, — говорит Ави.

Они с Рэнди совершают форсированный марш-бросок по берегу Тихого океана; зачем, Рэнди не знает. Снова и снова он дивится физической выносливости Ави. Тот выглядит так, будто его точит неведомая болезнь, выдуманная сценаристом в качестве сюжетного хода для кинофильма. Высокий рост только усиливает впечатление изможденности. Тощее тело соединяет большие ступни и большую голову: в профиль кажется, будто пластилинового человечка растянули вдвое. Однако по берегу он чешет, как морской пехотинец. Сейчас, как-никак, январь, по телевизору сказали, что влажные воздушные массы тропического циклона, зародившегося между Японией и Новой Гвинеей, стремительно несутся над Тихим океаном и круто поворачивают влево примерно в этих краях. Волны такие высокие, что Рэнди приходится поднимать взгляд, чтобы увидеть гребни.

Он рассказывал про Честера, и Ави (полагает Рэнди) ударился в воспоминания о старых деньках в Сиэтле. Вообще-то на Ави это не похоже: он четко отделяет деловые разговоры от личных и говорит либо об одном, либо о другом.

— Никогда не забуду, — говорит Рэнди, — каким счастливым взбирался к нему на крышу, чтобы поговорить о программе, и как он на глазах начал превращаться в чудовище. Поневоле поверишь в одержимость.

— Ну, его отец, похоже, верил, — говорит Ави. — Отец, я не путаю?

— Это было давно. Кажется, да, мать подалась в хиппи и забрала Эндрю в коммуну, а отец выкрал. Нанял молодчиков из правоэкстремистской организации, и те притащили Эндрю буквально в мешке. А потом подверг его всякой психотерапии, чтобы вытащить подавленные воспоминания о ритуальном сатанинском насилии.

Ави оживляется.

— Думаешь, его отец действительно принадлежал к правоэкстремистам?

— Я его видел только один раз, во время процесса. Он снимал с меня показания под присягой. Обычный преуспевающий адвокат из округа Ориндж, с кучей клиентов-азиатов, евреев и армян. Думаю, он обратился к ребятам из «Арийской нации» не из идейных соображений.

Ави кивает, видимо, удовлетворенный такой гипотезой.

— Значит, вероятно, он не фашист. А в ритуальное сатанинское насилие и впрямь верил?

— Сомневаюсь, — говорит Рэнди. — Хотя, пообщавшись с Эндрю Лоубом, готов предположить и такое. Слушай, обязательно о нем говорить? У меня сразу мурашки по коже и жить не хочется.

— Я недавно узнал, что сталось с Эндрю, — говорит Ави.

— Какое-то время назад я видел его веб-сайт.

— Нет, я про самые последние события.

— Попробую угадать. Самоубийство?

— Нет.

— Серийные убийства?

— Нет.

— Угодил в тюрьму за вторжение в чью-то личную жизнь?

— Он жив и на свободе, — говорит Ави.

— М-м-м. Это имеет какое-то отношение к коллективному разуму?

— Нет. Ты знаешь, что он учился на адвоката?

— Да. Это связано с его юридической карьерой?

— Да.

— Ну, если Эндрю Лоуб занялся юриспруденцией, то наверняка выбрал самую гадкую и антиобщественную ее форму, скорее всего подачу исков под надуманными предлогами.

— Превосходно, — говорит Ави. — Тепло, почти горячо.

— Не рассказывай, дай подумать, — говорит Рэнди. — Он практикует в Калифорнии?

— Да.

— Все, догадался.

— Н-да?

— Да. Эндрю Лоуб — один из тех, кто составляет иски миноритариев к высокотехнологическим компаниям.

Ави улыбается, не разжимая губ, и кивает.

— И ведь преуспеет, гад, — продолжает Рэнди, — потому что делает это искренне. Не считая себя заурядной сволочью, а честно, от всей души веря, что представляет класс акционеров, пострадавших от ритуального сатанинского насилия со стороны руководства компаний. Он будет работать по тридцать шесть часов кряду, выкапывая всякую грязь. Подавленные корпоративные воспоминания. Все средства хороши, потому что он сражается за правду. Спать и есть будет только по приказу врачей.

— Вижу, ты исключительно хорошо его знаешь, — говорит Ави.

— Правда? И с кем он сейчас судится?

— С нами.

Наступает пятиминутная остановка в разговоре, ходьбе и, возможно, в части нейрофизиологических процессов Рэнди. Цветовая карта его зрения отказала: все в размытых желтовато-багровых тонах. Словно чьи-то липкие пальцы сжали горло, сократив приток воздуха до минимально необходимого. Когда обморочное состояние проходит, Рэнди первым делом смотрит на свои ботинки; он почему-то убежден, что по колено ушел в мокрый песок. Однако нет: песок плотный, и подошвы почти его не продавливают.

Большая волна разбивается в пену и прокатывается по песку, разделяясь у ног.

— Голлум, — говорит Рэнди.

— Ты что-то сказал или это такая физиологическая реакция? — спрашивает Ави.

— Голлум. Эндрю — Голлум.

— Хорошо, Голлум с нами судится.

— С нами, в смысле с тобой и со мной? — Рэнди требуется почти минута, чтобы заставить себя произнести эти слова. — По поводу игровой компании?

Ави смеется.

— Это возможно! — говорит Рэнди. — Честер сказал, что игровая компания догоняет «Майкрософт» или что-то в таком роде.

— Эндрю Лоуб подал иск миноритариев к совету директоров корпорации «Эпифит(2)», — говорит Ави.

Тело Рэнди успело окончательно прийти в состояние «бежать или драться» — его генетическое наследие как выжившего потомка первой одноклеточной сволочи. Наверное, выброс адреналина очень помогал предкам, когда в их пещеру прорывались саблезубые тигры, но для Рэнди сейчас абсолютно бессмыслен.

— От чьего имени?

— Да ладно тебе. Кандидатов не так много.

— «Спрингборд-капитал»?

— Ты сам сказал, что отец Эндрю был процветающий адвокат. Куда архетипчески такой персонаж вложит пенсионные деньги?

— О черт.

— Ага. Боб Лоуб, отец Эндрю, очень давно сотрудничает с «АВКЛА». Они с Дантистом добрые двадцать лет обмениваются рождественскими открытками. Когда его идиот-сынок получил диплом адвоката, Боб, понимая, что ушибленное на голову чадо само никуда не пристроится, пошел к доктору Хьюберту Кеплеру. С тех пор Эндрю работает у него.

— Черт! Черт! — говорит Рэнди. — Столько лет барахтаться, чтобы удержаться на плаву…

— О чем ты?

— Тогда, в Сиэтле, во время процесса, это был настоящий кошмар. Я остался без единого цента, вообще без ничего, кроме девушки и знания UNIX'a.

— Это уже что-то, — говорит Ави. — Обычно одно другое исключает.

— Заткнись, — отвечает Рэнди. — Я причитаю.

— На мой взгляд, причитать — так глупо, что даже смешно. Но валяй, причитай дальше.

— И теперь, когда я столько лет пахал как лошадь, все возвращается к началу. На счету голяк. Только в этот раз у меня и девушки толком нет.

— Ну, — замечает Ави, — во-первых, по-моему, лучше мечтать об Ами, чем жить с Чарлин.

— Ух! Какой ты злой!

— Иногда лучше желать, чем иметь.

— Отличная новость! — весело говорит Рэнди, — потому что…

— Посмотри на Честера. Ты бы предпочел быть Честером или собой?

— Ладно. Ладно.

— И потом, у тебя приличный пакет акций «Эпифита». Я убежден, что он чего-то да стоит.

— Ну, смотря как будет развиваться процесс, верно? Ты дел документы?

— Конечно. Я президент компании, если ты еще не забыл.

— Ладно, так в чем суть? Какой предлог для иска?

— Дантист убежден, что компания «Семпер марин» в ходе выполняемых для нас работ наткнулась на затонувшее военное золото.

— Он знает или подозревает?

— Читая между строк, я заключаю, что скорее подозревает. А что?

— Пока не важно. И он подает второй иск против «Семпер марин»?

— Нет! Это исключило был иск против «Эпифита».

— Почему?

— Его доводы: будь у «Эпифита» грамотный менеджмент — прояви мы должную заботу, — контракт с «Семпер марин» был бы куда продуманнее.

— У нас есть контракт с «Семпер марин»?

— Да, — говорит Ави, — и, по мнению Эндрю Лоуба, он немногим лучше устной договоренности. Эндрю утверждает, что мы должны были передать контракт на экспертизу крупной юридической фирме, специализирующейся на морском законодательстве. Фирма предусмотрела бы возможность обнаружения затонувшего корабля при проведении гидролокационной съемки под прокладку подводного кабеля.

— Черт возьми!

Ави продолжает нарочито спокойным тоном:

— Эндрю представил для примера реальные копии реальных контрактов, где такое и впрямь написано похожими словами. Якобы это общепринятая практика.

— То есть мы по халатности не включили этот пункт в контракт с «Семпер марин».

— Угадал. Однако Эндрю ничего не добьется, если отсутствует реальный урон. Как по-твоему, в чем он состоит?

— Если бы мы грамотно составили контракт, нам бы причиталась часть полученных сокровищ. А так ни мы, ни акционеры ничего не получим. Урон налицо.

— Сам Эндрю Лоуб не сформулировал бы лучше.

— И чего они от нас хотят? У корпорации не такие большие карманы. Мы не можем откупиться наличными.

— Ой, Рэнди, речь не об этом. Дантисту не нужен наш чулок с медяками. Речь о власти.

— Ему нужен контрольный пакет «Эпифита».

— Да. И это хорошо.

Рэнди запрокидывает голову и хохочет.

— Дантист может получить любую компанию, какую захочет. Но он положил глаз на «Эпифит». Почему? Потому что мы — супер. У нас есть контракт на Крипту. У нас есть светлые головы. Перспектива организовать первый в мире настоящий информационный рай и выпустить первую в мире настоящую электронную валюту фантастически увлекательна.

— Согласен.

— Не забывай, что по сути у нас очень сильные позиции. Мы — как самая привлекательная девчонка в мире. Своим дурным поведением Дантист просто показывает, что не прочь затащить нас в койку.

— И поиметь.

— Да. Уверен, что Эндрю велено уличить нас в халатности и обязать к выплате возмещения. Дальше суд обнаружит, что такого возмещения нам не потянуть. И тут Дантист великодушно согласится вместо денег принять акции «Эпифита».

— И все скажут, что есть в мире справедливость, поскольку он одновременно получит контроль над компанией и сможет проследить, чтобы она управлялась грамотно. Поэма, и только.

Ави кивает.

— Поэтому он не будет судиться с «Семпер марин». Если он что-то от них получит, то вынужден будет забрать свой иск против нас.

— Верно. Что не помешает ему подать иск против них позже, после того, как он разберется с нами.

— Вот подлянка! Получается, любой ценный предмет, поднятый Шафто с лодки, добавляет нам неприятностей.

— Каждый цент, заработанный Шафто, это урон, который мы якобы причинили акционерам.

— Может, уговорим Шафто повременить с операцией по подъему?

— Эндрю Лоубу не за что нас зацепить, пока он не докажет, что содержимое лодки чего-то стоит. Если Шафто будут поднимать с нее ценности, он сделает это запросто. Если не будут, ему придется как-то еще устанавливать стоимость лодки.

Рэнди ухмыляется.

— Задачка, между прочим, не из простых. Шафто сами пока не знают, что там. У Эндрю, наверное, нет даже координат.

— В исковом заявлении указаны широта и долгота.

— Черт! Сколько знаков после запятой?

— Не помню. Если бы там была какая-то уж очень высокая точность, я бы, наверно, обратил внимание.

— Как вообще Дантист узнал про лодку? Дуг старался сохранить ее в тайне, а он в секретных операциях кое-что смыслит.

— Ты сам мне сказал, — говорит Ави, — что Шафто пригласили немецкого телепродюсера. Какая уж тут секретность.

— Они приняли все меры предосторожности. Тетечка прилетела в Манилу, где ее взяли на борт «Глории-IV», велев прихватить только самое необходимое. Все проверили, убедились, что у нее нет с собой джи-пи-эски. Вышли в Южно-Китайское море и некоторое время кружили, чтобы она не могла определить координаты по счислению пути. А потом уже доставили на место.

— Я был на «Глории». Там джи-пи-эски на каждом шагу.

— Ей не давали на них смотреть. Дуг Шафто не мог так проколоться. Не такой это человек.

— Ладно, — говорит Ави, — в любом случае вряд ли утечка исходила от немцев. Помнишь Болоболо?

— Филиппинский синдикат, бывшие хозяева Виктории Виго, нынешней жены Дантиста. Возможно, они и подсунули ее Кеплеру. Таким образом, он отчасти у них в руках.

— Я бы сформулировал иначе. Сказал бы, что у них с Дантистом давние взаимовыгодные отношения. И, думаю, Болоболо как-то проведали о находке. Может быть, высокопоставленный Болоболо записал разговор в номере немецкой телепродюсерши. Или низкопоставленный Болоболо приглядывал за Шафто и за тем, какое оборудование они заказывают.

Рэнди кивает.

— Такое возможно. Предположим, у Болоболо свои люди в аэропорту Ниной Акино. Они могли заметить, что Дугласу Макартуру Шафто срочно доставили дистанционно управляемый подводный аппарат. В такое я поверю.

— Предположим.

— Но это не дало бы им широты и долготы.

— Готов поспорить на половину моих акций «Эпифита», что они использовали SPOT.

— SPOT? А, что-то знакомое. Французский спутник наблюдения поверхности земли?

— Да. Можно за относительно приемлемые деньги купить на нем время. И разрешение достаточное, чтобы отличить «Глорию-IV» от, скажем, контейнеровоза или нефтеналивного судна. Стоит лишь дождаться сигнала лазутчиков, что «Глория» вышла в море с оборудованием для водолазных работ, а потом засечь ее со спутника.

— Какую точность дает SPOT в смысле широты и долготы? — спрашивает Рэнди.

— Хороший вопрос. Попрошу кого-нибудь узнать.

— Если в пределах сотни метров, Эндрю сможет просто отправить туда людей. Если больше, ему придется делать собственную съемку.

— Если он не затребует эту информацию повесткой, — говорит Ави.

— Хотел бы я посмотреть, как Эндрю Лоуб станет бодаться с филиппинским судопроизводством.

— Ты не на Филиппинах — забыл?

Рэнди сглатывает — снова получается похоже на «голлум».

— Есть у тебя информация о подлодке в ноутбуке?

— Если и есть, то зашифрованная.

— Он потребует ключ повесткой.

— Что, если я забуду ключ?

— Это лишний раз докажет, какой ты хреновый менеджер.

— Все лучше, чем…

— Как насчет электронной почты? — спрашивает Ави. — Не посылал ли ты координат е-мейлом? Не записывал ли их в файл?

— Может быть. Но все зашифровано.

Внезапно помрачневшее лицо Ави разглаживается.

— В чем дело? — спрашивает Рэнди.

— В том… — Ави поворачивает голову в общем направлении Лос-Альтоса, — что я вдруг вспомнил про Гроб.

— И сенью гробовой идет вся наша почта, — говорит Рэнди.

— И файлы наши на его винчестере лежат, — добавляет Ави.

— И в штате Калифорния стоит он, где по суду изъять его проблемы нет.

— Предположим, какой-то е-мейл ты разослал нам всем, — говорит Ави. — В таком случае программа Кантрелла, установленная на Гробе, сделала копии этого сообщения, зашифровала каждую открытым ключом получателя и разослала адресатам, которые по большей части хранят свою старую почту на диске Гроба.

Рэнди кивает.

— Значит, если Эндрю изымет Гроб, он потребует, чтобы ты, Берил, Том, Джон и Эб предоставили свои ключи. И если вы все разом их позабудете, будет ясно, что это наглая ложь.

— И неуважение к суду, — добавляет Ави.

— Больше сигарет, — заключает Рэнди. Это сокращенная форма фразы: «Мы закончим в тюрьме любовниками парня, у которого будет больше сигарет». Ави сочинил ее во время первой тяжбы с Эндрю Лоубом и столько повторял с тех пор, что она сократилась до двух ключевых слов. Слыша ее из собственных уст, Рэнди возвращается на несколько лет назад и чувствует ностальгический боевой пыл. Впрочем, его задор был бы сильнее, если бы тогда он выиграл процесс.

— Я как раз пытаюсь сообразить, знает ли Эндрю о существовании Гроба, — говорит Ави.

Они поворачивают и по собственным следам идут к дому Ави. Рэнди замечает, что Ави прибавил шаг.

— Почему нет? Люди Дантиста держат нас за жопу с тех самых пор, как мы отдали им акции.

— Я слышу горечь в твоем голосе.

— Ничего подобного.

— Может, ты недоволен, что я отдал Дантисту акции, чтобы уладить тот первый иск.

— То был траурный день. Но ничего другого не оставалось.

— Ладно.

— Если я начну предъявлять такие претензии, ты сможешь предъявить претензию, что я не заключил нормального контракта с «Семпер марин».

— Но ты же заключил! Устная договоренность. Десять процентов.

— Верно. Давай поговорим про Гроб.

— Гроб стоит в закутке, который мы снимаем у «Новус Ордо Секлорум Системс инкорпорейтед», — говорит Ави. — Я знаю, что люди Дантиста никогда не были в «Ордо».

— Мы платим «Ордо» за аренду. Они видели квитанции.

— Пустяковые суммы. За складское помещение.

— Компьютер — дареный металлолом с бесплатным программным обеспечением. Здесь никаких бумажных следов, — говорит Рэнди. — Как насчет канала Т1?

— Про канал Т1 они должны знать, — говорит Ави. — Это и дороже, и значительно интереснее, чем аренда складского помещения. И бумажный след оставляет в милю шириной.

— Но знают ли они, куда он ведет?

— Достаточно пойти в телефонную компанию и спросить, где кончается провод.

— И что это им даст? Улицу и номер дома? Офисное здание в Лос-Альтосе, — говорит Рэнди. — Там этих компаний не меньше пяти.

— Но если они пораскинут умом — боюсь, у Эндрю мозгов хватит, — то заметят, что одна из этих компаний — «Новус Ордо Секлорум Системс инкорпорейтед». Запоминающееся название. То же, что на квитанциях.

— И выписывается повестка… Кстати, когда ты услышал про иск?

— Мне позвонили с самого утра. Вы еще спали. До сих пор не могу поверить, что ты доехал из Сиэтла одним махом.

— Старался подражать молодым Шафто.

— Ты же говорил, что они — тинэйджеры.

— Думаю, тинэйджеры такие не из-за возраста. Просто им нечего терять. Они располагают немереным временем и одновременно страшно торопятся узнать жизнь.

— Примерно таково твое нынешнее состояние?

— В точности мое нынешнее состояние.

— Плюс спермотоксикоз.

— Да. Но против этого есть средства.

— Не смотри на меня так, — говорит Ави. — Я не мастурбирую.

— Никогда?

— Никогда. Формально завязал.

— Даже когда в отъезде на месяц?

— Даже тогда.

— Чего ради над собой издеваться?

— Это усиливает мою привязанность к Деборе. Улучшает нашу сексуальную жизнь. Дает мне стимул вернуться домой.

— Очень трогательно, — говорит Рэнди. — Может, это и впрямь мысль.

— Безусловно.

— Но сейчас я на такой мазохизм не способен.

— Почему? Боишься, что это подтолкнет тебя…

— На иррациональное поведение? Вот именно.

— То есть, — говорит Ави, — ты каким-то образом по-настоящему свяжешь себя с Ами.

— Знаю, ты думаешь , что риторически двинул меня под дых, — говорит Рэнди, — однако твои предпосылки полностью неверны. Я готов в любую минуту связать себя с Ами. Но, черт возьми, я даже не уверен, что она гетеросексуальна. Безумием было бы отдавать свою половую жизнь на откуп лесбиянке.

— Будь она лесбиянка — исключительно, — ей бы хватило совести тебе об этом сказать, — говорит Ави. — Мое впечатление от Ами, что она руководствуется чутьем. Чутье говорит ей, что в тебе недостает страсти. А без этого такая женщина ни на какие отношения не пойдет.

— А если я перестану мастурбировать, то стану таким маньяком, что Ами в меня поверит?

— Да. Именно так думают женщины, — говорит Ави.

— Ты вроде бы раньше не мешал деловые разговоры с личными?

— Разговор у нас деловой, поскольку речь о том, что творится у тебя в душе и в голове и какие новые возможности это перед тобой открывает.

Минут пять они идут молча.

Рэнди произносит:

— Мне казалось, мы собирались побеседовать об уничтожении улик.

— Как любопытно, что ты затронул эту тему. И каково твое мнение?

— Вообще-то я против, — говорит Рэнди. — Но чтобы победить Эндрю Лоуба, готов на все.

— Больше сигарет, — напоминает Ави.

— Во-первых, надо разобраться, есть ли в этом необходимость. Если Эндрю уже знает, где подлодка, то зачем трепыхаться?

— Согласен. Но если у него только общие представления, то Гроб становится очень важен, — отвечает Ави. — Если, разумеется, нужная информация в нем есть.

— Почти наверняка, — кивает Рэнди. — В мою электронную подпись включаются координаты с джи-пи-эс. Я послал по меньшей мере один е-мейл с «Глории», когда мы стояли на якоре рядом с подводной лодкой. Значит, там есть и широта, и долгота.

— В таком случае это и впрямь немаловажно. Если Эндрю добудет точные координаты подлодки, он сможет послать туда водолазов, составить опись и предъявить суду конкретные цифры. Много времени не потребуется. И если цифры превысят половину стоимости «Эпифита», что, no-правде говоря, не так и трудно, то мы попадаем к Дантисту в рабство.

— Ави, она под завязку нагружена золотыми слитками.

— Да ты что?

— Да. Ами сказала.

Теперь Ави останавливается и булькает горлом.

— Прости, что не предупредил раньше, — говорит Рэнди, — я не сразу понял, как это важно.

— Откуда Ами знает?

— Позавчера вечером, перед самолетом, я помогал ей проверить почту. Дуг прислал сообщение, что обнаружено несколько неразбитых тарелок немецкого кригсмарине. Это условный код для золотых слитков.

— Ты сказал «под завязку». Можешь перевести это в конкретные цифры, к примеру, в доллары?

— Ави, не один ли хрен? Думаю, если Эндрю Лоуб об этом узнает, нам в любом случае крышка.

— Н-да, — говорит Ави. — То есть у гипотетического субъекта, решившего уничтожить улики, был бы вполне серьезный мотив.

— Пан или пропал, — соглашается Рэнди.

Разговор на время прекращается, поскольку им надо пересечь Тихоокеанскую Прибрежную магистраль, и оба согласны, что задача не угодить под колеса требует полного сосредоточения. Последние две полосы они преодолевают бегом, пользуясь затишьем в потоке машин. После этого обоим неохота снова переходить на шаг, и они бегут через парковку ближайшего продмага в лесистую лощину, где стоит дом Ави.

Открыв дверь, Ави выразительно показывает пальцем на потолок, подразумевая, что дом может прослушиваться. Подходит к мигающему автоответчику, вытаскивает кассету, засовывает ее в карман, идет в гостиную, игнорируя ледяные взгляды еврейских нянь, недовольных, что он ходит по дому в обуви, и поднимает с пола яркую пластмассовую коробочку. У нее закругленные углы, ручка, разноцветные кнопки и микрофон на длинном желтом шнуре. Ави выходит в заднюю дверь; микрофон, подпрыгивая, тянется за ним. Рэнди огибает дом с улицы, через высохшую лужайку и кипарисовую рощицу. Вместе они спускаются в ложбинку, которую не видно с улицы. Ави садится на корточки, вынимает из детского магнитофона кассету с песенками, вставляет кассету от автоответчика, перематывает и запускает.

— Привет, Ави. Это Дэйв. Звоню из «Новус Ордо Секлорум Системс». Я тамошний президент, если помнишь. У нас стоит ваш компьютер. Так вот, к нам только что приходили гости. В пиджаках и при галстуках. Сказали, что хотели бы взглянуть на компьютер и будут страшно благодарны, если мы отдадим его добром. А если нет, они вернутся с ордером и с полицейскими, перевернут тут все вверх тормашками и все равно его заберут. Мы пока разыгрываем дурачков. Перезвони.

— Машина сказала, что там два сообщения, — говорит Ави.

— Привет, Ави. Это снова Дэйв. Разыгрывать дурачков не получилось, и мы просто послали их подальше. Главный озверел. Попросил меня выйти. Мы довольно недружелюбно побеседовали в «Макдоналдсе» через улицу. Он сказал, что я идиот. Что когда они придут и все перевернут в поисках Гроба, наши акционеры понесут значительные убытки. Что это, вероятно, станет причиной иска миноритарных акционеров ко мне, и он сам с удовольствием составит исковое заявление. Я пока не объяснил ему, что в «Ордо» всего пять акционеров, и все мы работаем здесь. Менеджер «Макдоналдса» попросил нас выйти, потому что мы мешаем детям есть «Happy Meals». Я притворился напуганным и сказал, что пойду и посмотрю, насколько сложно вынести Гроб. Вместо этого я звоню тебе. Хэл, Рик и Керри перекачивают нашу систему на удаленный компьютер, чтобы, когда копы устроят нам тарарам, ничего не пропало. Пожалуйста, перезвони. Пока.

— Черт, — говорит Рэнди. — Я чувствую себя полным говном, что у Дэйва из-за нас такие неприятности.

— Для него это отличная реклама, — успокаивает Ави. — Наверняка Дэйв уже пригласил съемочные группы пяти разных телекомпаний, они все сидят в «Макдоналдсе» и до одури накачиваются кофе.

— Ну… и что, по-твоему, мы должны сделать?

— Я, без вариантов, еду туда, — говорит Ави.

— Ты знаешь, мы можем просто расколоться. Рассказать Дантисту про договоренность. Насчет десяти процентов.

— Рэнди, выброси это из головы. Дантисту насрать на подлодку. Дантисту насрать на подлодку.

— Дантисту насрать на подлодку, — повторяет Рэнди.

— Поэтому сейчас я поставлю кассету на место, — говорит Ави, вынимая ее из магнитофона, — и поеду на большой скорости.

— А я сделаю то, что велит мне совесть, — говорит Рэнди.

— Больше сигарет, — напоминает Ави.

— Я не буду делать это отсюда, — говорит Рэнди. — Я сделаю это из султаната Кинакута.

## РОЖДЕСТВО 1944-ГО

Гото Денго показал Ина лейтенанту Мори и охранникам, ясно объяснив, что не надо закалывать этого китайца и проворачивать штык в его внутренностях, кроме как по очень серьезной причине, скажем, при подавлении бунта. Качества, столь ценные для Гото Денго, делают Ина наиболее вероятным зачинщиком массового побега.

Как только отбывает генерал со своим адъютантом, Гото Денго разыскивает Ина — тот руководит проходкой диагональной штольни к озеру Ямамото. Ин из тех, кто вдохновляет личным примером; сейчас он работает в забое, до которого надо несколько сот метров ползти на четвереньках. Гото Денго приходится подойти к туннелю со стороны Голгофы и отправить в штольню рабочего. Тот надевает ржавую каску для защиты от падающих с кровли камней и пропадает в темноте.

Ин появляется, черный от каменной пыли, осевшей на потном липе, в красных ссадинах от камней. Несколько минут он методично отхаркивает пыль из легких. Периодически сворачивает язык трубочкой, выстреливает мокротой в стену и внимательно изучает, как она стекает по камню. Гото Денго вежливо ждет. Система китайских медицинских верований наделяет мокроту чрезвычайно большим значением, и работа под землей дает заключенным обильную пищу для разговоров.

— Вентиляция плохая? — спрашивает Гото Денго. В языке шанхайских борделей нет таких специальных терминов, как «вентиляция»; их он узнал от Ина.

Ин кривится.

— Хочу закончить туннель. Не хочу новые вентиляционные шахты. Трата времени.

Чтобы рабочие не задыхались в забое, надо через определенные интервалы проходить вертикальные стволы, соединяющие выработку с поверхностью. Они отняли не меньше труда, чем сама штольня, и рабочие надеялись, что без новых удастся обойтись.

— Далеко еще? — спрашивает Гото Денго, когда у Ина заканчивается новый пароксизм кашля.

Ин задумчиво глядит вверх. План Голгофы запечатлен у него в мозгу лучше, чем у ее проектировщика.

— Пятьдесят метров.

Проектировщик поневоле улыбается.

— И все? Превосходно.

— Теперь мы продвигаемся быстро, — с гордостью говорит Ин, и в свете фонаря на мгновение вспыхивают его зубы. Тут он вспоминает, что всего лишь заключенный в лагере смерти, и прячет улыбку. — Напрямик было бы еще быстрее.

Ин имеет в виду, что диагональ к озеру Ямамото:

на плане проложена так. Но Гото Денго, не меняя чертежей, приказал, чтобы на самом деле ее проходили так:

Перегиб заметно удлинил туннель. Более того, порода скапливается в пологой западной части, и ее приходится выгребать вручную. О перегибе знают лишь сам Гото Денго, Ин и рабочие Ина. Истинное его назначение известно лишь Гото Денго.

— Не надо напрямик. Продолжайте, как я сказал.

— Да.

— Кроме того, потребуется новая вентиляционная шахта.

— Еще одна! Нет… — протестует Ин.

Вентиляционные шахты, показанные на плане, с их жуткими изломами, отняли неимоверное количество сил.

Однако Гото Денго несколько раз приказывал Ину и его команде начинать новые вентиляционные шахты, потом менял решение, и работа оставалась незаконченной.

— Новые вентиляционные шахты будем проходить сверху, — говорит Гото Денго.

— Нет! — Ин в полном недоумении. Безумие пробивать вертикальный ствол сверху вниз и вытаскивать породу наверх. Если делать наоборот, она сама ссыплется вниз, и ее несложно откатить.

— Получите еще помощников. Филиппинских рабочих.

Ин ошеломлен. Он еще больше, чем Гото Денго, отрезан от мира и должен догадываться о ходе войны по мучительно косвенным намекам. Заключенные складывают обрывки сведений в причудливые теории, настолько далекие от истины, что Гото Денго посмеялся бы, если бы сам не был в таком же положении. И он, и капитан Нода узнали, что Макартур высадился на Лейте, а японский флот разгромлен, только от генерала.

Одно Ин и другие рабочие угадали правильно: в Бандоке используют заключенных-китайцев, чтобы обеспечить секретность. Если кто-то из них сбежит, то окажется на острове, вдали от родины, среди людей, не говорящих на его языке и не питающих к нему особой приязни. То, что пригонят филиппинцев, наводит на размышления. Всю ночь китайцы будут перешептываться и строить догадки.

— Нам не нужны еще рабочие. Мы почти закончили, — говорит Ин. Гордость его снова уязвлена.

Гото Денго указательными пальцами постукивает себя по плечам, подразумевая эполеты. Ину требуется секунда, чтобы понять: речь о генерале. На его лице проступает заговорщицкое выражение. Он подходит на полшага ближе.

— Приказы, — говорит Гото Денго. — Будем бить много вентиляционных шахт.

До прибытия в Бандок Ин не был шахтером, но теперь настоящий горняк и глубоко озадачен. Что немудрено.

— Вентиляционные шахты? Куда?

— Никуда, — говорит Гото Денго.

На лице Ина по-прежнему написано непонимание. Он думает, будто Гото Денго из-за плохого знания шанхайского что-то не так сказал. Но Гото Денго знает: Ин скоро додумается. Как-нибудь ночью, в то тревожное время, которое всегда предшествует сну.

Тогда он поднимет мятеж. Люди лейтенанта Мори будут готовы: откроют огонь из минометов, взорвут мины, прочешут автоматными очередями тщательно спланированные сектора обстрела. Никто из рабочих не уцелеет.

Гото Денго этого не хочет. Он хлопает Ина по плечу.

— Я дам тебе указания. Мы сделаем особую шахту.

С этими словами Гото Денго поворачивается и уходит; на нем еще маркшейдерские работы. Он знает: Ин успеет все вовремя сопоставить и спасти им жизнь.


Прибывают филиппинские заключенные. Колонны превратились в нестройные вереницы, люди волочат сбитые ноги, оставляя на дороге липкие красные следы. Японские солдаты, которые гонят их пинками и штыками, выглядят ненамного лучше. Гото Денго понимает, что заключенных гнали два дня без остановки, с тех самых пор, как получили приказ. Генерал обещал пятьсот новых работников. Дошло меньше трехсот. На носилках никого не тащат — статистический нонсенс, учитывая их среднее физическое состояние. Понятно, что остальные двести обессилели по дороге и их добили на месте.

Бандок исключительно щедро снабжается горючим и провиантом. Гото Денго приказывает, чтобы заключенных и конвоиров одинаково хорошо покормили, и дает им день отдыха.

Потом отправляет на работу. Он уже давно руководит людьми, поэтому с ходу отбирает лучших. Среди новоприбывших есть некий Родольфо — беззубый, пучеглазый, седой, с большим жировиком на щеке. У него непомерно длинные руки с кистями, как абордажные крючья, и растопыренные пальцы на ногах, как у дикарей, с которыми Гото Денго жил на Новой Гвинее. Невозможно сказать, какого цвета у него глаза — они словно составлены из осколков чужих глаз, спеченных вместе серых, синих и карих искр. Родольфо стесняется отсутствия зубов; говоря, он всегда прикрывает ладонью рот. Как только подходит Гото Денго или еще кто-нибудь из начальства, молодые филиппинцы, словно по команде, отводят глаза и смотрят на Родольфо — тот выступает вперед, прикрывается ладонью и устремляет на посетителя свой странный, нервирующий взгляд.

— Разбейте людей на шесть бригад, присвойте им названия и назначьте старших. Каждый должен знать название своей бригады и фамилию бригадира, — довольно громко говорит Гото Денго. По крайней мере часть других филиппинцев наверняка понимают по-английски. Потом подается ближе и понижает голос: — Несколько самых лучших и сильных оставь себе.

Родольфо моргает, застывает по-военному, убирает руку ото рта и отдает честь. Корявая лапища, как навес, отбрасывает тень на лицо и грудь. Видно, что козырять он научился у американцев. Поворачивается кругом.

— Родольфо.

Родольфо оборачивается с такой досадой, что Гото Денго еле сдерживает смех.

— Макартур на Лейте.

Грудь у Родольфо раздувается, как аэростат, он вырастает на три дюйма, но выражение лица не меняется.

Весть молнией разносится по филиппинскому лагерю. Тактика достигает цели: филиппинцам снова есть ради чего жить; в них просыпаются энтузиазм и энергия.

На повозках, запряженных буйволами, прибывают изношенные перфораторы и компрессоры, надо полагать, с другого такого же участка на Лусоне. Филиппинцы — специалисты по внутреннему сгоранию — раскурочивают часть компрессоров, чтобы починить остальные. Перфораторы раздают по бригадам. Филиппинцы поднимаются на водоразделы и начинают проходить «вентиляционные шахты»; китайцы тем временем заканчивают комплекс Голгофы.

Повозки попросту реквизировали на дороге вместе с погонщиками — по большей части крестьянами, которых забрили прямо на месте. Разумеется, домой их не отпускают. Самых слабых буйволов забивают на мясо, тех, что посильнее, отправляют вывозить пустую породу, погонщиков присоединяют к рабочим. Среди них есть парнишка по имени Хуан, круглолицый, с явной примесью китайской крови. Он одинаково хорошо говорит на английском, тагальском и кантонском. С Ином и другими китайцами он объясняется на своего рода пиджине, часто рисуя иероглифы пальцем на ладони. Хуан маленький, жилистый и прыткий. Гото Денго решает, что это может пригодиться впоследствии, и отбирает его в особую команду.

Зацементированное устье штольни на дне озера Ямамото надо осмотреть. Гото Денго спрашивает у Родольфо, нет ли среди филиппинцев бывших ловцов жемчуга. Довольно быстро отыскивается тощий, хлипкого вида палаванец по имени Августин. Он ослабел от дизентерии, но при виде воды как будто оживает. После двух дней отдыха он легко спускается на дно озера Ямамото. Его Родольфо тоже берет в свою команду.

Инструмента и шахт на всех филиппинцев не хватает, поэтому они часто сменяются, и работа продвигается быстро. И вот однажды, в два часа ночи, джунгли оглашаются непривычным звуком. Он доносится из низин, где река Тодзио петляет среди рисовых полей и плантаций сахарного тростника.

Это звук моторов. Множества моторов. Японцы несколько месяцев сидят без горючего, и первая мысль Гото Денго, что это Макартур.

Он торопливо натягивает форму и вместе с другими офицерами выбегает к главным воротам Бандока. Здесь выстроилась очередь из десятков грузовиков и нескольких легковых автомобилей, моторы работают, фары выключены. Гото Денго слышит японскую речь и падает духом. Он уже давно не стыдится, что ждет генерала Дугласа Макартура как избавителя.

В грузовиках приехали солдаты. Когда встает солнце, Гото Денго предстает новое и необычное зрелище: свежие, здоровые, сытые японцы. Они вооружены автоматами и похожи на японских солдат в 37-м, во время победного шествия по Северному Китаю. Гото Денго чувствует странную ностальгию по времени, когда впереди не маячило неминуемое поражение и чудовищный крах. В горле встает комок, в носу щиплет.

И тут же он отбрасывает эти мысли, вспомнив, что великий день все-таки наступил. У той его части, которая по-прежнему верна Императору, есть долг: разместить жизненно важные военные припасы в большой камере Голгофы. Той части, которая уже не верна Императору, тоже многое предстоит сделать.

На войне, сколько ни планируй, ни готовься, ни отрабатывай на учениях, когда наступает великий день, все неизбежно идет наперекосяк. Сегодня не исключение. Однако через несколько часов неразберихи все налаживается, люди усваивают свои роли. Самые большие грузовики не могут пройти по дороге, которую Гото Денго построил в русле реки Тодзио, но два маленьких проезжают. Они становятся челноками. Большие грузовики подъезжают, один за другим, к сооруженному несколько месяцев назад мощному оборонительному периметру — надежно укрытому от самолетов-разведчиков Макартура. Филиппинцы облепляют их и разгружают ящики — маленькие, явно очень тяжелые. Тем временем грузовички поменьше курсируют по реке Тодзио к устью Голгофы: там ящики перегружают в вагонетки и закатывают в главную камеру. По указанию сверху каждый двадцатый ящик Гото Денго отправляет в ложную камеру. Дальше разгрузка идет сама собой, и Гото Денго большую часть времени присматривает за последними стадиями работ. Новые вентиляционные шахты продвигаются по графику, их можно инспектировать раз в день. Диагональную штольню теперь отделяют от озера Ямамото всего несколько метров. Грунтовые воды сочатся в Голгофу сквозь мелкие трещинки в породе и стекают в зумпф, который дренируется в реку Тодзио. Еще несколько метров, и они соединятся с коротким туннелем, который Ин и его люди пробили несколько месяцев назад из того места, где теперь дно озера Ямамото.

Ин теперь занят на других работах. Они с Родольфо и спецкомандой заканчивают последние приготовления: бьют выработку с вершины водораздела. Она выглядит в точности как очередная вентиляционная шахта.

Гото Денго совершенно потерял счет дням, однако через четыре дня после прибытия грузовиков он получает намек. За вечерним рисом филиппинские рабочие внезапно затягивают песню. Гото Денго узнает мелодию: как-то ее пели американские морские пехотинцы в Шанхае.

Что за младенец
Тихо спит
В объятьях у Марии?

Филиппинцы поют эту и другие песни на английском, испанском и латыни весь вечер. Когда они прочистят легкие, то поют исключительно красиво на два или на три голоса. Поначалу солдаты лейтенанта Мори нервничают, думая, что это сигнал к массовым беспорядкам. Гото Денго не хочет, чтобы перебили его рабочих, и объясняет, что это религиозное — мирный праздник.

В ту ночь приезжает еще один караван грузовиков. Заключенных будят и отправляют на разгрузку. Они работают весело, поют рождественские гимны и шутят насчет Санта-Клауса.

Разгрузка продолжается всю ночь и утром после рассвета. Никто в лагере не спит. Впрочем, Бандок и так постепенно переходит на ночной график, чтобы меньше было видно с самолетов-разведчиков. Гото Денго как раз думает, не прикорнуть ли на часок, когда со стороны реки Тодзио доносится треск. Патронов мало, он давно не слышал этого звука и с трудом понимает, что стреляют из «намбу».

Гото вспрыгивает на подножку грузовика и велит водителю ехать вверх. Стрельба смолкает так же внезапно, как началась. Река под лысыми шинами грузовика стала красной и мутной.

Примерно два десятка тел лежат в реке перед устьем Голгофы. Японские солдаты стоят по щиколотку в красной воде. В руках у них автоматы. Сержант обходит лежащих филиппинцев добивая штыком тех, кто еще шевелится.

— Что происходит? — спрашивает Гото Денго. Никто не отвечает. Впрочем, в него не стреляют; значит, он может выяснить сам.

Заключенные разгружали грузовичок — он по-прежнему стоит перед устьем штольни. Под задним откидным бортом лежит ящик. Видимо, его уронили, он раскололся под весом содержимого, и оно рассыпалось по конгломерату из речных камней, цемента и отвала штольни, слагающих здесь ложе реки.

Гото Денго подходит, плеща по воде. Всё перед глазами, но он почему-то не может впитать увиденное, пока не пощупает руками. Он нагибается, обхватывает пальцами холодный брусок и вынимает его из воды. Это блестящий слиток желтого металла, необычайно тяжелый, с вдавленным клеймом: «БАНК СИНГАПУРА».

Сзади раздается шум. Сержант стоит на изготовку, двое солдат вытаскивают из кабины филиппинца, который привез Гото Денго. Спокойно — почти скучающе — сержант закалывает водителя, и солдаты бросают его в красную воду. «Веселого Рождества», — шутит один солдат. Все смеются, за исключением Гото Денго.

## ИМПУЛЬС

На обратном пути через дом Ави бросает на иврите что-то ветхозаветное, отчего дети заливаются слезами, а няни вскакивают с ковра и начинают запихивать вещи в сумки. Из спальни выходит заспанная Дебора. Они с Ави нежно обнимаются в прихожей. Рэнди чувствует себя совершенно лишним, поэтому, не заходя в дом, садится в машину и жмет на газ. Он едет через холмы над разломом Сан-Андреас, потом сворачивает к югу. Через десять минут по левой полосе на скорости девяносто-сто миль в час проносится машина Ави. Рэнди едва успевает прочесть наклейку на бампере: «МЫ НЕ ЖЛОБЫ, ЖЛОБЫ НЕ МЫ».

Рэнди ищет место, откуда можно анонимно выйти в Интернет. Гостиница не годится, в гостиницах регистрируются все исходящие звонки. На самом деле лучше всего воспользоваться интерфейсом пакетной радиосвязи в ноутбуке, но и для этого надо где-то сесть, чтобы не тревожили. Сгодился бы фаст-фуд, однако в здешних голых и пустынных краях их днем с огнем не сыщешь. Добравшись до северного края долины — Менло-Парка и Пало-Альто, Рэнди решает, что гори оно все синим огнем, надо ехать прямо на место действия. Может, он там еще зачем пригодится. Поэтому Рэнди сворачивает с основной дороги и едет в деловую часть Лос-Альтоса, симпатичного послевоенного городка, постепенно захватываемого франшизами. Главный проспект косо пересекает деловая улочка, образуя два маленьких (остроугольных) участка и два (больших) тупоугольных. На одной стороне проспекта тупой угол занимает офисное здание, где разместились «Новус Ордо Секлорум» и Гроб. В остром углу — «Макдоналдс». С противоположной стороны тупой угол, по странному совпадению, занимает универмаг «24 часа», единственный, который Рэнди пока видел в Западном полушарии. В остром углу расположилась автомобильная парковка, на которой можно оставить машину, чтобы по старинке прогуляться от магазинчика к магазинчику.

Стоянка перед «Макдоналдсом» заполнена, поэтому Рэнди подъезжает к уличному окошку, выбирает n, где n — произвольное число от одного до шести, и заказывает «Обед номер n » с супербольшой порцией картошки. Получив искомое, он гонит через улицу на парковку. Под самым его носом последнее свободное место занимает микроавтобус с логотипом телекомпании из Сан-Хосе. Рэнди не собирается далеко уходить, поэтому просто перегораживает выезд другому автомобилю, но в последний миг замечает там движение и видит, что сидящий в машине длинноволосый бородач методично заряжает помповое ружье. Бородач видит Рэнди в зеркальце заднего вида и оборачивается с безукоризненно вежливой миной типа «простите, сэр, но вы загородили мне выезд». Рэнди узнает бородача: это то ли Майк, то ли Марк, специалист по графическим адаптерам, который разводит устриц в Гилрое (в мире высоких технологий популярны экзотические хобби). Рэнди отъезжает и останавливается снова, загородив выезд фургону, который, судя по виду, стоит тут с середины семидесятых.

Он залезает на крышу «акуры», прихватив ноутбук и «Обед номер n ». Раньше он бы никогда не стал сидеть на своей машине, чтобы не продавить металл. Однако с тех пор как Ами протаранила ее грузовиком, Рэнди стал несколько менее занудным и теперь смотрит на автомобиль как на инструмент, которым надо пользоваться, пока он не превратился в груду металлолома. У Рэнди есть двенадцативольтовый адаптер, и он подключает его к прикуривателю. Теперь, когда все готово, можно и осмотреться.

Парковка перед зданием «Новус Ордо Секлорум» забита полицейскими машинами, а также «мерседесами» и «БМВ», в которых, надо думать, приехали адвокаты. «Рейнджровер» Ави лихо поставлен прямо на газоне, там же разместились несколько съемочных групп. На пятачке перед входом столпилась куча народа, все друг на друга орут. Их окружают полиция, пресса и адвокатские шестерки — собирательно, те, кого Толкин назвал бы людьми. Здесь же присутствуют не — и постчеловеческие создания, наделенные своеобразной внешностью и кое-какими чарами: гномы (упорные, немногословные труженики) и эльфы (более воздушные и блистательные). Рэнди, гном, недавно начал понимать, что его дед, вероятно, был эльфом. Ави — человек с сильным эльфийским ореолом. Где-то, очевидно, в самой давке — Голлум.

На экране ноутбука есть окошко, в котором крутится стилизованная под старый новостной ролик анимация: радиобашня, излучающая концептуальные радиоволны по всей планете, показанной исключительно вне масштаба: диаметр Земли почти равен высоте башни. То, что Зевсовы инфо-громы видны и движутся, означает, что радиоадаптер сумел подключиться к пакетной радиосети. Рэнди открывает терминальное окошко, печатает:


telnet laundry.org


и через несколько секунд — бах! — появляется приглашение ввести пароль. Рэнди снова смотрит на анимацию и с удовлетворением видит, что инфо-громы сменились залпами вопросительных знаков. Значит, его компьютер опознал laundry.org как машину, поддерживающую протокол S/WAN — т.е, что каждый пакет, идущий от ноутбука Рэнди к laundry.org или обратно, зашифрован. Определенно неплохая идейка, когда собираешься сделать по радио что-то противозаконное.

Майк или Марк выбирается из машины. Театральный эффект от длинного черного пальто несколько портит надетая под него черная футболка с жирным вопросительным знаком. Он забрасывает ружье на плечо, наклоняется, берет с сиденья черную ковбойскую шляпу и кладет ее на крышу машины, потом запрокидывает голову и, глядя в небо, заправляет длинные носы за уши. Нахлобучивает шляпу, снимает с шеи черный платок вес с тем же вопросительным знаком и завязывает лицо, так что между шляпой и платком остается лишь узкая щель для глаз. Рэнди бы струхнул, если бы несколько его друзей, включая Джона Кантрелла, не имели обыкновения расхаживать в таком виде. Майк или Марк идет через стоянку — один из телеоператоров следит за ним камерой — к универмагу.

Рэнди входит в ssh (secure shell, или безопасное соединение) laundry.org — способ дополнительно защитить обмен между двумя компьютерами. Laundry.org — анонимизирующий прокси-сервер. Любой пакет, направляемый с него на другой компьютер, первым делом освобождается от всякой дополнительной информации; если его и перехватят, нельзя будет сказать, откуда он послан. Соединившись с прокси, Рэнди печатает:


telnet crypt.kk


нажимает «ввод» и потом буквально молится. Крипта все еще в состоянии утряски (разумеется, только поэтому содержимое Гроба еще не перекачали в нее).

На стоянке перед универмагом Майк или Марк присоединяется к еще трем эльфийского вида чувакам с завязанными лицами и в черных ковбойских шляпах. Рэнди узнает их по длине и цвету бород и «хвостов». Это Стью, аспирант из Беркли, как-то завязанный в проект Ави насчет ППХ, Фил, который несколько лет назад изобрел новый язык программирования, а в свободное время катается на лыжах с недоступных гор, и Крег — он знает все про шифрование операций с кредитными карточками в Сети и увлекается традиционной японской стрельбой из лука. Кто-то из них в длинном пальто, кто-то нет. Много символики Тайных Обожателей: футболки с числом 56, кодом Ямамото, портреты самого Ямамото или просто жирные красные вопросительные знаки. Они что-то бурно и весело обсуждают, что, впрочем, выглядит несколько наигранным, потому что у одного за спиной охотничий карабин, у двух других — рудиментарного вида ружья с торчащим вбок магазином, как у АК-47. Рэнди думает, но не уверен, что это винтовки ППХ.

Группа, ясное дело, привлекла внимание полицейских, которые окружили четверку патрульными машинами и стоят с помповыми ружьями наготове. В большинстве штатов существуют странные законы: чтобы носить (например) спрятанный однозарядный пистолет 22-го калибра, нужна лицензия, а вот (например) с охотничьим карабином можно ходить свободно. Спрятанное оружие запрещено или строго регламентируется носимое на виду — нет. Поэтому Тайные Обожатели (многие из них помешаны на огнестрельном оружии) взяли за правило расхаживать с ружьями, чтобы показать абсурдность таких правил. Суть их аргументов такова: на черта носить при себе спрятанный револьвер, годный только против разбойного нападения, которое в жизни практически не случается? Конституция дает право носить оружие исключительно для защиты от неправедного правительства, а когда такое происходит, револьвер бесполезен. Поэтому (считают ребята) если уж осуществлять свое право на ношение оружия, так делать это в открытую и не размениваться на мелочи.

По экрану бежит всякая муть. Она начинается со слов «ДОБРО ПОЖАЛОВАТЬ В КРИПТУ», дальше идет инфа о том, какая это классная штука и как всякий, кого хоть сколько-нибудь колышет защита информации, должен открыть в ней счет. Рэнди нажатием клавиши пресекает рекламу и входит как Рэнди. Потом вводит команду:


telnet tombstone.epiphyte.com


и получает в ответ два радующих сообщения: что установлена связь с Гробом и что автоматически согласовано соединение S/WAN. Наконец он получает:


tombstone login:


это значит, что он может войти в компьютер на противоположной стороне улицы. И теперь надо принимать решение.

Пока он чист. Биты, идущие с его ноутбука, зашифрованы; если кто-то и прослушивает местную сеть пакетной радиосвязи, он знает только, что вокруг витают зашифрованные биты. Чтобы проследить, откуда они идут, надо направить на Рэнди немалых размеров сложный радиопеленгатор. Зашифрованные биты попадают на laundry.org в Окленде: огромный сервер, через который каждую секунду проходят тысячи пакетов. Если кто-то, не жалея оборудования и средств (поскольку дело это дорогостоящее), прослушивает Т3 канал laundry.org, он узнает только, что небольшое количество зашифрованных пакетов ушло на адрес crypt.kk в Кинакуте. Однако из laundry.org эти пакеты вышли без опознавательных признаков. В свою очередь, crypt.kk — тоже анонимайзер: некто или нечто, прослушивающее ее мощный канал T5 (работа для телекоммуникационной системы небольшого государства), теоретически мог бы различить обмен пакетами между crypt.kk и Гробом. Но опять-таки все они лишены опознавательных признаков, так что невозможно проследить их даже до laundry.org, не говоря уже о компьютере Рэнди.

А вот чтобы войти в Гроб и по-настоящему уничтожить улики, надо ввести имя пользователя. Будь это плохо защищенный сервер, каких в Интернете тьма, Рэнди просто воспользовался бы какой-нибудь из бесконечных дырок в защите и вошел несанкционированно. Тогда в случае чего можно было бы отпереться: Мол, какой-то неведомый хакер случайно взломал сервер в ту минуту, когда его изымала полиция. Но Рэнди посвятил последние несколько лет жизни тому, чтобы сделать такие машины неуязвимыми, и знает, что это невозможно.

Более того, нет смысла входить как обычный пользователь, например, с гостевого входа. Гостям не позволяют копаться в системных файлах. Чтобы уничтожить улики, Рэнди должен войти как суперюзер. Имя суперюзера, к несчастью, «randy», и нельзя войти как «randy», не вводя пароль, который, кроме него, никто не знает. Так что, воспользовавшись самыми современными криптографическими методиками и трансокеанской пакетной радиосвязью, Рэнди оказался перед необходимостью ввести в чертов компьютер свое имя.

В голове проносится короткий сценарий, в котором он, Рэнди, рассылает сообщение всем пользователям laundry.org: «пароль пользователя randy на tombstone.epiphyte.com такой-то, просьба как можно скорее распространить эту информацию по всему Интернету». Идейка была бы стоящая, приди она ему в голову час назад. Теперь поздно: любой вменяемый прокурор, сличив время, докажет, что это сделано для отвода глаз. И потом, надо поторапливаться. Перепалка у входа, звучавшая приглушенным гулом, становится громче и яростнее.

Рэнди тем временем запустил браузер и зашел на домашнюю страничку ordo.net. Обычно это довольно скучный корпоративный сайт, однако сегодня будничные пресс-релизы и краткие аннотации уступили место окну, где идет живой видеопоказ происходящего перед входом (вернее, того, что происходило там секунды две назад; радиоканал хиленький и фреймы сменяются раз в три секунды). Трансляция идет из самого «Ордо»: надо думать, ребята выставили камеру в окно и передают изображение по собственному каналу Т3.

Рэнди отрывает взгляд от экрана как раз вовремя, чтобы увидеть, как через стоянку, увлеченно беседуя с главным редактором журнала «Тьюринг», идет человек, придумавший термин «виртуальная реальность». Их догоняет Брюс, инженер по операционным системам, который на досуге записывает народную музыку аборигенов Огненной Земли и бесплатно распространяет ее через Интернет.

— Брюс! — кричит Рэнди.

Брюс замедляет шаг и поднимает голову.

— Рэнди, — говорит он.

— Как ты здесь оказался?

— Пронесся слух, что федералы штурмуют «Ордо».

— Интересно… какие-нибудь определенные федералы?

— Комсток, — говорит Брюс. Он имеет в виду Пола Комстока, Генерального прокурора США, которому подчиняется ФБР. Рэнди не верит, тем не менее машинально всматривается в толпу, выискивая взглядом фэбээровцев. ФБР ненавидит мощную криптографию и боится ее. Кто-то из Тайных Обожателей кричит: «Я слышал, Секретная служба!». Это еще более зловеще, потому что Секретная служба, агентство в структуре министерства финансов, призвана бороться с электронными махинациями и защищать национальную валюту.

Рэнди говорит:

— А ты не думаешь, что это «утка»? Что просто в «Ордо» изымают оборудование из-за каких-то судебных дрязг?

— Тогда зачем здесь столько полицейских? — спрашивает Брюс.

— Может, из-за вооруженных людей с завязанными лицами?

— А чего бы Тайные Обожатели сбежались, не будь это правительственный рейд?

— Не знаю. Может быть, какой-то феномен спонтанной самоорганизации вроде зарождения жизни в первичном бульоне.

Брюс говорит:

— А вдруг юридические дрязги — только предлог?

— Этакий троянский конь, сооруженный Комстоком?

— Да.

— Зная все участвующие стороны, я сильно в этом сомневаюсь, — говорит Рэнди, — хотя надо подумать.

Перепалка на стоянке «Ордо» становится все более ожесточенной. Рэнди смотрит на видеоокошко, в котором, к сожалению, нет саундтрека. Смена фреймов происходит так: изолированные группы пикселей одна за другой выскакивают на старом изображении, как будто большой рекламный щит заклеивают по частям. Это тебе не телевидение высокого разрешения. Тем не менее Рэнди определенно различает Ави: он стоит, высокий, бледный и спокойный, между какими-то двумя типами. Один, видимо, Лэйв, президент «Ордо», другой, надо полагать, адвокат. Они буквально преграждают вход в здание двум полицейским и лично Эндрю Лоубу. Последний движется быстро и потому представляет собой непосильную задачу для пропускной способности канала. Интернетовская видеосистема достаточно умна, чтобы не возиться с почти неподвижными частями изображения: вросшие в землю полицейские обновляются раза два за минуту, и то фрагментарно. Однако Эндрю Лоуб размахивает руками, подпрыгивает, кидается на Ави, отскакивает назад, подносит к уху сотовый и трясет в воздухе документами. Компьютер определил его как набор пикселей, требующий особого внимания и пропускной способности, соответственно какой-то хиленький алгоритм, изнемогая под натиском сжатых пикселей, составляющих изображение Эндрю Лоуба, из последних сил фиксирует наиболее быстро движущиеся части в дискретные фреймы, рубит их на квадратики и отправляет в виде пакетов по сети. Пакеты попадают на компьютер Рэнди так, как передает их радиосвязь, то есть спорадически и в неверном порядке. Эндрю Лоуб предстает кубистическим глюком цифрового видео, схематической амебой преимущественно пальтово-бежевых пикселей. Время от времени рот или глаза материализуются отдельно от тела и на несколько секунд застывают в немой ярости.

Картинка гипнотизирует. Из транса Рэнди выводит резкий звук. Оказывается, фургон позади его машины не брошенный: он полон гномами, которые теперь открыли задние двери, так что виден клубок проводов и кабелей. Двое гномов затаскивают на крышу фургона тяжелый прямоугольный агрегат. Провода соединяют его с другим, явно электрическим, агрегатом внизу. Не похоже, что из него можно стрелять, и Рэнди решает пока не отвлекаться.

С другой стороны улицы доносятся крики. Рэнди видит, как из полицейского фургона вылезают копы с тараном.

Рэнди печатает:


randy


И нажимает ввод. Гроб отвечает:


password:


и Рэнди вводит пароль. Гроб сообщает, что он вошел в систему и для него есть почта.

То, что Рэнди вошел в систему, сейчас записано в нескольких местах жесткого диска. Другими словами, он только что оставил жирные отпечатки пальцев на орудии, которое вот-вот изымет полиция. Если Гроб отключат и вынесут раньше, чем Рэнди успеет стереть следы, полиция узнает, что он входил в компьютер в самый момент конфискации. Это дело пахнет тюремным сроком. Жалко, Дуглас Макартур Шафто не видит, какую крутую штуку он сейчас проделывает. С другой стороны, Дуг наверняка проделывает всякие крутые штуки, о которых Рэнди ничего не известно, и Рэнди все равно его уважает, просто за то, как он себя держит. Может, чтобы так себя держать, надо, не афишируя проделывать всякие крутые штуки, и тогда это каким-то образом проступает сквозь твою внешнюю оболочку.

Рэнди может просто отформатировать весь жесткий диск одной командой, но (1) потребуется несколько минут, и (2) информация не уничтожится полностью; любой специалист сможет ее восстановить. Рэнди знает, в каких файлах зафиксировано его посещение, и запускает команду поиска этих файлов на диске. Затем печатает команду, по которой эти участки диска будут заполнены случайными числами семь раз кряду.

Рэнди нажимает «ввод», полицейские тем временем бьют тараном в боковую дверь здания. Теперь его практически нельзя обвинить в уничтожении улик, но он еще ничего не уничтожил, а без этого не стоило и огород городить. Нужно отыскать копии всех электронных писем с координатами подлодки и проделать над ними ту же многократную перезапись. Будь эта дрянь не зашифрована, он бы искал нужную последовательность цифр; а так придется искать файлы, созданные в определенный период времени, когда Рэнди отправлял письма с «Глории», стоящей на якоре над подлодкой. Он примерно помнит дату и для надежности задает поиск в интервале плюс-минус пять дней, ограничивая его директориями, отведенными под электронную почту.

Поиск длится вечность или так кажется, потому что копы уже снесли дверь и ворвались в здание. Видеоокошко резко меняется: теперь это монтаж из холла, дверного проема, приемной и, наконец, баррикады. Ребята перетащили камеру от окна на стол у входа. Теперь в окошке груда дешевой офисной мебели, наваленная перед стеклянными дверьми приемной. Камера идет вверх, показывая, что стеклянные двери уже пошли сеткой трещин от (надо думать) удара тараном.

Команда «find» возвращается со списком из примерно ста файлов. Пять-шесть — те самые, с координатами, но Рэнди уже некогда их вычислять. Он запрашивает список блоков на диске, занятых этими файлами, чтобы потом стереть их тщательнее, затем применяет ко всем команду «rm» — удалить. Это жалкий и ненадежный способ стереть информацию с жесткого диска, однако Рэнди боится, что ничего другого не успеет. Выполнение «rm» занимает всего несколько мгновений; после этого Рэнди дает команду забить блоки случайными цифрами семь раз кряду, как прошлый раз. Баррикада уже разметана по всему холлу и копы в самом здании. Вид у них мрачный, они держат автоматы наготове, дулами в потолок.

Остается еще одно дело, причем не быстрое. Эпифитовцы используют Гроб для самых разных целей, и кто знает, не хранятся ли там еще копии широты и долготы. Большинство руководящего состава — старые компьютерные волки, с которых вполне станется составить маленькую программку для еженедельной архивации всей почты. Поэтому Рэнди быстренько набивает свою программку, которая напишет случайную информацию во все сектора всего жесткого диска, потом вернется и сделает это снова, и снова, и снова, и так до бесконечности или пока полицейские не выдернут шнур. Он нажимает «ввод», и тут со стороны фургона доносится электрический треск, от которого волосы на голове встают дыбом. Полицейский в видеоокошке застывает. В следующий миг экран чернеет.

Рэнди оборачивается на старый фургон. Гномы победно жмут друг другу руки.

Слышится скрежет шин и грохот сталкивающихся на малой скорости автомобилей. С десяток машин плавно остановились, часть исправных въехали им в зад. В «Макдоналдсе» погас свет. Телеоператоры чертыхаются над своим оборудованием. Полицейские офицеры и адвокаты стучат рациями и сотовыми по ладоням.

— Простите, джентльмены, — обращается Рэнди к гномам, — не объясните ли вы, что происходит?

— Мы только что вырубили все здание, — говорит один.

— В каком смысле?

— Звезданули по нему мощным электромагнитным импульсом. Спалили все чипы в пределах досягаемости.

— Тактика выжженной земли? Конфискуйте что хотите, паршивые федералы, теперь это бесполезный металлолом?

— Да.

— Что же, на автомобили точно подействовало, — говорит Рэнди. — И на тот металлолом, который прежде был моим компом.

— Не боись, жестким дискам это не вредит, — успокаивает гном, — так что все твои файлы целы.

— Понимаю, что вы хотели меня обрадовать, — говорит Рэнди.

## БУДДА

Подъезжает машина. Звук двигателя старательно заглушен, но похоже, что это дизель. Гото Денго не спит, ждет, как и весь остальной лагерь. Днем в Бандоке заняты только радисты и зенитчики. Никто не сообщил, что Макартур на Лусоне хотя присутствие генерала ощущается. Американские самолеты дни напролет рассекают небо, блестящие и гордые, словно звездолеты из далекого будущего, которого никому из них не увидеть; земля гудит, как колокол, от залпов далеких линкоров. «Материал» завозят меньшими партиями, один-два раздолбанных грузовичка за ночь, задние бамперы едва не скребут дорогу под непосильным бременем золота.

Лейтенант Мори поставил пулемет за густой листвой у главного въезда — на случай, если сюда ненароком занесет американцев на джипе. Где-то в темноте пулеметное дуло следит за подъезжающей машиной. Часовые знают каждую выбоину на дороге и угадывают положение машины по скрежету ходовой части о камни, характерной последовательности металлических точек и тире.

Фары у машины, естественно, выключены, часовые у ворот не смеют зажигать яркий огонь. Кто-то отваживается приоткрыть керосиновую лампу и направить луч на посетителей. Из тьмы возникает серебристая эмблема «мерседес-бенц» над хромированным радиатором. Луч лампы скользит по черным крыльям автомобиля, серебристым выхлопным трубам, подножкам, заляпанным молодой кокосовой мякотью — видимо, автомобиль по дороге задел груду орехов. На водительском месте японец лет сорока-пятидесяти, такой усталый и осунувшийся, что кажется — сейчас зальется слезами. Но это всего лишь шофер. Рядом сержант с обрезом — японские ружья такие длинные, что на переднем сиденье шикарного автомобиля с ними не развернешься. Кто или что на заднем сиденье, не видно — оно задернуто занавеской.

— Открой! — требует солдат, и водитель, заведя руку за голову, раздвигает занавески. Луч лампы ударяет в щель и вспыхивает на бледном лице пассажира. Несколько часовых вскрикивают. Гото Денго ошалело пятится, потом подходит ближе, чтобы всмотреться.

У человека на заднем сиденье огромная голова в странном островерхом уборе, но удивительнее всего кожа: не желтоватая, как у обычного монголоида, а ярко-желтая и блестящая. На губах играет спокойная улыбка — Гото Денго не видел такой с начала войны.

Вспыхивают еще огни, вкруг машины сжимается кольцо солдат и офицеров. Кто-то распахивает главную дверь и отшатывается, словно обжегся о ручку.

Пассажир сидит скрестив ноги, сиденье прогнулось под его весом почти до пола.

Это цельнозолотой Будда — трофей из каких-то других краев Зоны Совместного Процветания Великой Азии. Он прибыл, чтобы безмятежно медитировать на груде сокровищ в сердце Голгофы.

В устье штольни Будда пролезает, однако в вагонетку не помешается, и несколько самых сильных филиппинцев несколько часов дюйм за дюймом толкают его по туннелю.

Поначалу золото везли в крепких ящиках с надписями «патроны», «мины» и тому подобное. Потом пошли ящики без маркировки. С какого-то момента их сменили картонные коробки и чемоданы. Они все время рвутся; заключенные терпеливо собирают золото, несут к устью штольни и бросают в вагонетки. Слитки ударяются с грохотом, от которого с деревьев взлетают тучи перепуганных птиц. Гото Денго поневоле засматривается на слитки. Они разного размера (иные приходится тащить вдвоем), с клеймами банков из таких мест, где Гото Денго бывал, но чаще — из таких, о которых он только слышал: Сингапур, Сайгон, Батавия, Манила, Рангун, Гонконг, Шанхай, Кантон. Есть французское золото, вывезенное в Камбоджу, голландское — в Джакарту, британское — в Сингапур, все для того, чтоб оно не досталось немцам.

Некоторые партии целиком составляет золото из Токийского банка. Его привозят пять караванов подряд. Согласно описи, которую Гото Денго ведет у себя в голове, две трети сокровищ Голгофы поступили непосредственно из центрального резерва Японии. Золото холодное на ощупь и уложено в крепкие старые ящики. Надо думать, оно дожидалось этого часа в каком-нибудь манильском подвале. Видимо, на Филиппины его доставили примерно тогда же, когда Гото Денго вывезли с Новой Гвинеи, в конце сорок третьего.

Они знали. Они уже тогда знали, что проигрывают войну.

К середине января Гото Денго вспоминает рождественскую резню с какой-то почти ностальгией по наивному неведению, сделавшему убийство необходимым. До того утра даже он мог убедить себя, что Голгофа — склад оружия, которым императорские солдаты когда-нибудь отвоюют Лусон. Верили в это и заключенные. Теперь все знают про золото, и настроение изменилось. Ясно: отсюда живым не выйти.

К началу января заключенные разделились на две категории одни смирились со своей участью, другие — нет. Непокорные предпринимают несколько стихийных попыток к бегству и гибнут под пулями. Патроны больше не экономят, а может, охранники слишком измотаны и голодны, чтобы спускаться с вышки и лично закалывать штыком каждого, кто напрашивается. Беглецов просто расстреливают, а тела оставляют чернеть и раздуваться. Весь Бандок пронизан их смрадом.

Впрочем, Гото Денго почти не замечает вони, потому что в атмосфере лагеря висит безумное, томительное напряжение, которое всегда предшествует бою. Или так ему кажется; он много чего испытал на войне, но ни разу не был в настоящем бою. То же распространяется на всех его соотечественников в Бандоке; японцы, побывавшие в бою, по большей части мертвы. В этой армии ты или зеленый новичок, или покойник.

Иногда вместе с золотом прибывает чемоданчик. Он всегда пристегнут наручниками к руке солдата, обвешанного гранатами, чтобы взорвать себя при нападении партизан. Чемоданчик отправляется прямиком на радиостанцию Бандока, и его содержимое прячут в сейф. Гото Денго догадывается, что там не обычные кодовые книги, а какие-то особые однодневные шифры, поскольку каждое утро после восхода офицер-радист выходит из домика, выполняет церемонию сожжения единственного листка бумаги и растирает пепел между пальцами.

Сюда, на радиостанцию, придет последний приказ. Все готово: Гото Денго раз в день обходит Голгофу с проверкой.

Две недели назад диагональную штольню наконец соединили с короткой выработкой на дне озера Ямамото. За несколько месяцев выработка наполнилась водой, просочившейся через цемент; когда два туннеля соединили, несколько тонн воды хлынуло в диагональную штольню. Этого ждали и были готовы: вода стекла в зумпф и оттуда в реку Тодзио. Теперь можно пройти вдоль всей штольни и посмотреть снизу на цементную затычку. За ней — озеро Ямамото. Гото Денго ходит туда каждые два дня, якобы проинспектировать затычку и заложенную под нее взрывчатку, а на самом деле — проверить, как продвигаются работы, которые, неведомо для капитана Ноды, ведут Ин и Родольфо с помощниками. Они по большей части пробивают все новые короткие слепые вертикальные стволы и расширяют выемки в их верхней части. Система (включая новые «вентиляционные шахты», пробитые по указанию генерала) теперь выглядят так:

Внутри главного комплекса есть помещение, которое капитан Нода нарек Залом славы. Пока ничего славного здесь нет, только бесконечные провода сходятся сюда со всего подземного комплекса. Провода провешены под кровлей или тянутся по подошве и снабжены написанными от руки бирками, например «ПОДРЫВНЫЕ ЗАРЯДЫ ГЛАВНОГО ВХОДА». Здесь же стоят несколько свинцовых аккумуляторов; их цель — обеспечить энергию для детонации и дать Гото Денго несколько минут электрического света, чтобы прочесть бирки. В конце Зала славы сложены запасные ящики с динамитом и детонаторами на случай, если какие-то туннели надо будет разрушить чуть более основательно, и мотки бикфордова шнура на случай, если не сработает электрическая цепь.

Однако приказ взрывать еще не прибыл, и Гото Денго делает то же, что любой солдат в ожидании смерти. Пишет близким письма, которые никогда не будут отправлены. Курит. Играет в карты. Снова и снова проверяет оборудование.

Проходит неделя, в течение которой золото не подвозят ни разу. Двадцать заключенных пытаются бежать вместе. Те, кто не подрывается на минной полосе, запутываются в колючей проволоке, и два солдата — один с фонариком, другой с ружьем — отстреливают их по очереди. Капитан Нода каждую ночь до рассвета расхаживает перед главными воротами, потом мертвецки напивается и ложится спать. Радисты сидят перед рациями, смотрят на светящиеся лампы и гальванически дергаются всякий раз, как на их частоте слышится слабый писк. Однако приказов все нет.

И вот однажды ночью снова, как в первый раз, приезжают грузовики. Видимо, это все японские машины, сколько их осталось на острове. Они гремят так, что слышно за полчаса до появления первого грузовика. Когда ящики вынимают и складывают на землю, солдаты, охранявшие колонну, остаются в Бандоке. Уезжают только водители.

На то, чтобы доставить в туннель последнюю партию золота, уходит два дня. Один из грузовичков безнадежно сломался, и его разобрали на запчасти, чтобы поддержать на ходу второй. У того не работает половина цилиндров, он еле тянет; заключенным приходится толкать его по дороге, а на самых трудных участках тащить тросами. Дожди все-таки начались, река Тодзио поднимается.

Главная камера почти заполнена, ложная — тоже. Новую партию приходится распихивать кое-как: ящики взламывают и слитки засовывают в пустые промежутки. На ящиках — орлы и свастики, сами слитки — из Берлина, Вены, Варшавы, Праги, Парижа, Амстердама, Риги, Копенгагена, Будапешта, Бухареста, Милана. Еще есть картонные коробки с алмазами. Картон местами подмочен и пахнет морем. Гото Денго понимает, что из Германии недавно пришла большая подлодка с фашистской казной. Становится понятно, чего они две недели сидели без дела — ждали эту самую лодку.

Два дня он, в шахтерской каске с фонариком, распихивает по щелям алмазы и золотые слитки. Он впал в своего рода транс, из которого его наконец выводит гулкий, прокатившийся по штольне грохот.

Артиллерия, думает Гото Денго. Или бомба с американского самолета.

Он по главной вентиляционной шахте выбирается на вершину водораздела. Там день. Внизу все спокойно, никакого боя. У Гото Денго падает сердце: Макартур его не спасет. Лейтенант Мори согнал наверх почти всех заключенных, они тросами втаскивают на гору оборудование и сбрасывают в недавно пробитые «вентиляционные шахты». Здесь же оба грузовика: их кувалдами разбивают на куски, чтобы прошли в устье. Гото Денго успевает увидеть, как мотор электрогенератора радиостанции летит в черноту. Следом отправляется остальное радиооборудование.

Рядом, за деревьями, кто-то тяжело сопит от натуги. Это сопение опытного бойца, от самой диафрагмы.

— Лейтенант Гото! — говорит капитан Нода. Он пьян в стельку. — Ваше место внизу.

— Что это был за грохот?

Нода ведет его на скальный выступ, откуда видна долина реки Тодзио. Гото Денго по многим причинам плохо соображает и сейчас едва не падает от внезапного головокружения. Дело в дезориентации: он не узнал реку. До сих пор это было сплетение струй в каменистом ущелье. Еще до того, как построили дорогу, можно было, прыгая с камня на камень, добраться почти до самого водопада. Теперь это широкая, глубокая, мутная река, из которой там и сям торчат верхушки каменных глыб.

Гото Денго вспоминает, как сто лет назад, в прошлом рождении, на другой планете видел простыню из гостиницы «Манила» с набросанным на ней планом. Реку Тодзио, проведенную жирной синей авторучкой.

— Мы устроили обвал, — говорит капитан Нода. — Согласно плану.

Давным-давно у пережима реки насыпали гору камней, чтобы после взрыва образовалась небольшая плотина. Однако взрывать динамит предполагалось непосредственно перед тем, как они замуруют себя внизу.

— Но мы не готовы! — говорит Гото Денго.

Нода смеется. Он в отличном настроении.

— Вы уже месяц убеждаете меня, что все готово.

— Да, — медленно и хрипло отвечает Гото Денго. — Вы правы. Все готово.

Нода хлопает его по спине.

— Вы должны добраться до главного входа, пока его не затопило.

— Мой взвод?

— Дожидается там.

Гото Денго спешит по дороге к главному входу в штольню. По пути он минует еще одну вентиляционную шахту. Здесь под охраной солдат с примкнутыми штыками стоит вереница из нескольких десятков заключенных; руки у всех связаны за спиной проволокой. Один за другим филиппинцы опускаются на колени перед устьем. Лейтенант Мори с жутким сопением рассекает каждому шею офицерским мечом. Голова и тело падают в шахту и секунды через две глухо шмякаются на другие тела далеко внизу. Каждая травинка и камешек в радиусе трех метров пропитаны алой кровью, и лейтенант Мори — тоже.

— Об этом не беспокойтесь, — говорит капитан Нода. — Я прослежу, чтобы шахты засыпали щебнем, как мы и планировали. Джунгли скроют их раньше, чем американцы найдут это место.

Гото Денго отводит глаза и собирается идти.

— Лейтенант Гото! — раздается голос.

Гото Денго оборачивается. Это лейтенант Мори остановился перевести дух. Филиппинец, стоящий перед ним на коленях, бормочет латинскую молитву, за спиной перебирая четки связанными руками.

— Да, лейтенант Мори.

— Согласно моим спискам, за вами закреплено шесть заключенных. Они мне понадобятся.

— Эти шестеро внизу, помогают разместить последнюю партию.

— Вся последняя партия уже в туннеле.

— Да, но не уложена. От ложной камеры не будет проку, если рассыпанные алмазы и золото приведут грабителя к главной. Мне нужны эти люди, чтобы завершить работу.

— Вы берете на себя полную ответственность за них?

— Да, — отвечает Гото Денго.

— Если их всего шестеро, — замечает капитан Нода, — Ваш взвод сумеет с ними справиться.

— Встретимся в Ясукуни, Гото Денго, — говорит лейтенант Мори.

— Буду ждать. — Гото Денго не добавляет, что в Ясукуни наверное, очень тесно и скорее всего трудновато будет друг друга отыскать.

— Завидую. Для тех из нас, кто останется снаружи, смерть не будет такой быстрой и легкой. — Лейтенант Мори опускает меч на шею филиппинца, обрывая того между «Аве» и «Мария».

— Ваш героизм не останется без награды, — говорит Гото Денго.

Взвод лейтенанта Мори, четверо отборных солдат, ждет его внизу, перед норой, ведущей в Голгофу. У каждого на голове повязка в тысячу стежков. Оранжевые круги напоминают Гото Денго не Восходящее Солнце, а пулевую рану во лбу. Вода уже выше колена, вход наполовину залит. Когда подходят Гото Денго и капитан Нода, солдаты вежливо приветствуют их боевым кличем.

Гото Денго садится на корточки у входа. Только голова и плечи его торчат из воды. Впереди чернота. Требуется огромное усилие воли, чтобы в нее войти. Впрочем, там не страшнее, чем в заброшенных рудниках его детства.

Правда, заброшенные рудники не взрывали у него за спиной.

Путь вперед — единственный шанс спастись. Если он проявит нерешительность, капитан Нода убьет его на месте, а дело довершат другие. Нода позаботился, чтобы незаменимых не было.

— Увидимся в Ясукуни, — говорит Гото Денго капитану и, не дожидаясь ответа, плещет во тьму.

## ПОНТИФИК

К тому времени, как Рэнди добирается до регистрационной стойки «Эйр Кинакута», он уже не помнит, как попал в аэропорт. Память отшибло начисто. Поймал такси? В центре Лос-Альтоса — маловероятно. Подбросил кто-то из коллег-компьютерщиков? На своей машине он точно доехать не мог, потому что электромагнитный импульс спалил ей всю электронику. Он вытащил документы из бардачка, отыскал через два квартала фордовского дилера и загнал «акуру» за пять штук наличными.

Ах да, дилер и подбросил его в аэропорт.

Рэнди всегда мечтал подойти к кассе экзотической авиалинии, небрежно достать деньги и сказать: «Дайте мне билет на ближайший рейс до X». В жизни это оказалось совсем не так клево и романтично, просто нервно и дорого. Пришлось взять билет в первый класс, приложив почти все деньги за «акуру». Однако он не склонен заниматься самобичеванием по поводу непомерных трат в то время, как его состояние выражается отрицательной величиной и может быть вычислено лишь по сложной математической формуле. Вполне вероятно, что он не сумел стереть жесткий диск Гроба и Дантист выиграет процесс.

По пути через аэропорт Рэнди останавливается и некоторое время смотрит на телефонные кабинки. Велик соблазн известить Шафто о последних событиях. Вот бы они побыстрее извлекли из подлодки золото, снизив тем самым ее стоимость и соответственно урон, который Дантист может нанести «Эпифиту».

Математически все просто. Дантист уверяет, что «Эпифит» причинил ему ущерб. Размер ущерба — х , где х — сумма, которую Дантист, как миноритарный акционер, получил бы, заключи Рэнди правильный контракт с «Семпер марин». Предположим, контракт предусматривал бы пятидесятипроцснтный раздел прибыли, тогда х составляет 50% от стоимости лодки, умножить на одну десятую — долю Дантиста в «Эпифите» — минус несколько процентов налогов и прочих диссипативных потерь реального мира. Значит, если лодка стоит десять миллионов долларов, то х — где-то полмиллиона.

Чтобы захватить «Эпифит», Дантисту нужно еще 40% акций. Цена этого пакета (если бы он продавался) — ноль целых четыре десятых от стоимости «Эпифита». Назовем ее у .

Если x] у , Дантист побеждает. Судья скажет: «Вы, „Эпифит“, должны этому бедному, обиженному миноритарному акционеру x долларов. Но я смотрю на жалкое состояние вашей компании и понимаю, что столько денег вам не собрать. Единственный способ загладить ущерб — расплатиться тем, чего у вас завались, — вашими паршивыми акциями. А поскольку стоимость всей компании очень, очень близка к нулю, вам придется отдать ему практически все».

Как сделать х{y ? Либо уменьшить стоимость лодки, сняв с нее золото, либо увеличить стоимость «Эпифита» — но как?

В более удачное время они могли бы преобразоваться в открытое общество, однако на это уйдут месяцы. И ни один инвестор не притронется к их акциям, пока над «Эпифитом» висит иск Дантиста.

У Рэнди возникает видение: он едет в джунгли с автопогрузчиком, сгребает слитки, которые нашел с Дугом, везет в банк и кладет на счет «Эпифита».

Левее движется некий рой женщин и детей, слышатся знакомые голоса. Мозг Рэнди, как голодный спрут, обволокся вокруг идеи золота в джунглях; чтобы на секунду вернуться к реальности, надо разомкнуть щупальца, отрывая присоску за присоской Наконец он фокусируется на беспорядочной группе и узнает семью Ави: Дебору, выводок детей и двух нянь, сжимающих паспорта и билеты в конвертах «Эль Аль». Дети маленькие и норовят брызнуть в разные стороны, взрослые сосредоточены на том, чтобы этого не допустить, в итоге группа движется примерно как мешок такс по направлению к куску мяса. Рэнди, вероятно, лично виновен в их исходе. Он охотно сбежал бы в мужской туалет и забился в толчок. Однако что-то сказать надо, поэтому он догоняет Дебору и для начала предлагает взять у нее сумку с детскими шмотками. Сумка оказывается неожиданно тяжелой; Рэнди предполагает, что там несколько галлонов яблочного сока плюс целая противоастматическая установка и, может быть, слиток-другой золота на случай мирового финансового обвала.

— В Израиль?

— «Эль Аль» не летает в Акапулько.

Ого! Дебора на пике формы.

— Ави как-то это объяснил?

— Ты меня спрашиваешь? Мне казалось, ты должен быть в курсе, — говорит Дебора.

— Ну, все так быстро меняется, — мямлит Рэнди. — Я не знал, что надо рвать когти.

— Тогда почему у тебя из кармана торчит билет «Эйр Кинакута»?

— Ой, знаешь ли… кой-какие дела.

— Что-то ты невеселый. У тебя проблемы? — спрашивает Дебора.

Рэнди вздыхает.

— Как сказать. А у тебя?

— У меня? Проблемы? С какой стати?

— Ну, тебя вырвали из дома и велели в десять минут отправляться черт-те куда…

— Мы летим в Израиль, Рэнди. Это не из дома, а домой.

— И все-таки это нервотрепка…

— По сравнению с чем?

— С тем, чтобы оставаться на месте и жить своей жизнью.

— Это моя жизнь, Рэнди.

Дебора явно на взводе. Рэнди предполагает, что она зла как черт, но соблюдает некое эмоциональное соглашение о неразглашении. Это, наверное, лучше, чем два других варианта, которые приходят в голову Рэнди, а именно: (1) истерические взаимные упреки и (2) ангельское спокойствие. Поведение Деборы означает: «У меня свои дела, у тебя свои дела, вот и проваливай». Рэнди внезапно чувствует себя полным идиотом. И зачем только он взял у нее сумку? Дебора тоже явно не понимает, какого хрена Рэнди набился в носильщики, как будто ему больше не фига делать. Можно подумать, они с нянями не дотащат сумку до самолета. Когда она, Дебора, последний раз предлагала Рэнди написать за него программу? А если Рэнди и впрямь нечем себя занять, уж лучше бы, как мужчина, обвязался гранатами и хорошенько обнял Дантиста.

Рэнди говорит:

— Ты, наверное, еще свяжешься с Ави перед отлетом. Передашь ему от меня сообщение?

— Какое?

— Ноль.

— И все?

— Да.

Дебора, вероятно, не в курсе, что Ави и Рэнди, экономя пропускную способность канала, пользуются двоичным кодом, а-ля Пол Ревир со Старой Северной церковью. В данном случае «ноль» означает, что Рэнди не сумел стереть всю информацию с жесткого диска Гроба.


Как ни заманчиво выглядит зал ожидания первого класса компании «Эйр Кинакута» с бесплатной выпивкой и безупречным восточным сервисом, Рэнди туда не идет. Если он плюхнется в мягкое кресло, то неизбежно впадет в кому, и на самолет его придется доставлять автопогрузчиком. Он бредет по аэропорту, судорожно хватаясь за бок всякий раз, как не обнаруживает там сумки с ноутбуком. В голове все никак не уляжется, что большая часть ноутбука отправилась в помойку перед конторой дилера, где он освобождал «акуру». Пока дилер бегал в банк за пятью штуками, Рэнди отверткой от складного ножа вывинтил винчестер, а все остальное выбросил.

В большом зале висят под потолком огромные телевизоры, показывающие аэропортовский канал, на котором новости сменяются еще быстрее и отрывочнее, чем в обычных телевизионных выпусках, часто перемежаясь прогнозами погоды и биржевыми курсами. Рэнди потрясен, но не то чтобы по-настоящему, удивлен, когда начинается сюжет, в котором одетые по-ковбойски Тайные Обожатели осуществляют свое право носить оружие на улицах Лос-Альтоса, баррикада в «Ордо» рушится перед камерой и полицейские с автоматами врываются в офис. Показывают Лола Комстока — он, садясь в лимузин, отвечает на вопрос корреспондента, очень вальяжный и довольный собой. Общеизвестно, что для телевизионщиков главное — картинка; в таком случае «Ордо» крупно повезло. Все видели, как тупые копы громят высокотехнологическую компанию. «Эпифиту» это ничего не дает, потому что «Ордо», в сущности, ни при чем. Частный конфликт между Дантистом и «Эпифитом» превратился в публичный конфликт между Комстоком и «Ордо». Рэнди зол и растерян.

Он садится в самолет и начинает есть черную икру. Вообще-то не в его правилах налегать на бесплатную жрачку в самолете, но поглощение икры дает декадентское ощущение пира во время чумы, что сейчас как раз в жилу.

Как истинный технарь Рэнди обычно читает листки, засунутые между глянцевыми журналами и санитарными пакетами. На одном из листков написано, что пассажиры султанского класса (так называется первый класс в «Эйр Кинакута») могут не только звонить со своих мест, но и принимать входящие звонки. Поэтому Рэнди звонит Дугласу Макартуру Шафто на сотовый. Номер австралийский, но телефон должен работать в любой точке земного шара. На Филиппинах сейчас шесть утра, однако Дуг уже наверняка не спит. Он и впрямь отвечает со второго гудка. Судя по звукам, он застрял в манильской пробке, возможно, на заднем сиденье такси.

— Это Рэнди, из самолета, — говорит Рэнди. — «Эйр Кинакута».

— Рэнди! Мы только что видели тебя по телику, — говорит Дуг. Рэнди требуется примерно минута, чтобы осознать услышанное; он запил икру двумя стопками водки.

— Да, — продолжает Дуг. — Я, как проснулся, включил Си-эн-эн. Ты сидел на крыше машины и печатал. Что происходит.

— Ничего! Ровным счетом ничего! — До Рэнди доходит, что это большая удача. Увидев его по Си-эн-эн, Дуг скорее сподвигнется на какие-то радикальные подвиги. Он опрокидывает еще стопку и говорит: — Да, сервис в султанском классе просто обалденный. Вообще если ты поищешь в инете на «Ордо», то увидишь, что эта лабуда не имеет к нам ни малейшего отношения.

— Забавно, Комсток тоже отрицает, что это наезд на «Ордо». — Когда вьетнамские ветераны вроде Дуга говорят о правительственных заявлениях, они умеют изобразить скупую иронию, явную, как зубоврачебный бур, приставленный к твоему зубу, но куда более забавную. Рэнди давится водкой.

— Он говорит, это пустяковый гражданский иск, — продолжает Дуг вкрадчиво-шелковистым тоном оскорбленной невинности.

— То, что «Ордо» распространяет ненавистную правительству криптографию, — чистейшей воды совпадение, — догадывается Рэнди.

— Ага.

— Что ж, в таком случае я уверен, это просто наши нелады с Дантистом, — говорит Рэнди.

— Какие нелады?

— Все произошло глубокой ночью по вашему времени. Уверен, утром ты найдешь несколько занятных факсов.

— Ладно, взгляну, — говорит Дуг Шафто.

— Я, наверное, звякну тебе из Кинакуты, — говорит Рэнди.

— Счастливо долететь, Рэндалл.

— Удачного тебе дня, Дуглас.

Рэнди кладет телефон обратно в гнездо на ручке кресла и готовится впасть в заслуженную кому. Однако через пять минут телефон звонит. Так непривычно, чтобы тебе звонили в самолет, что он в первый миг совершенно ошарашен. Еще несколько секунд уходит на то, чтобы посмотреть в инструкции, как ответить на звонок.

Когда он наконец подносит включенную трубку к уху, голос говорит:

— По-вашему, это очень умно? Думаете, кроме вас и Дуга Шафто, никто в мире не знает, что пассажиры султанского класса могут принимать входящие звонки?

Рэнди убежден, что никогда не слышал этого голоса. Голос старческий, но не надтреснутый, а словно отполированный временем, как ступени церкви.

— Кто это?

— Вы рассчитываете, что мистер Шафто перезвонит вам из автомата, я правильно угадал?

— Пожалуйста, ответьте, кто это?

— Думаете, так безопаснее, чем по сотовому? Уверяю вас, нет. — Говорящий делает длинные паузы до, после и в середине фраз, как будто редко общается с людьми и никак не может набрать темп.

— Ладно, — говорит Рэнди. — Вы знаете, кто я и кому звонил. Очевидно, вы держите меня под наблюдением. Надо понимать, вы работаете не на Дантиста. Так на кого же? Правительство Соединенных Штатов? Агентство Национальной Безопасности, верно?

— Обычно ребята из Форт-Мида не звонят людям, чьи телефоны прослушивают. — Для американца неизвестный говорит чересчур четко; скорее он откуда-нибудь из Северной Европы. — Хотя в вашем случае АНБ могло бы сделать исключение — когда я был там, они все восхищались трудами вашего деда. До такой степени, что решили их украсть.

— Полагаю, это самый высокий комплимент.

— Вы могли бы стать миллиардером, Рэнди. Слава богу, этого не произошло.

— Чего ж тут хорошего?

— Вы были бы очень умным человеком, которому не приходится принимать трудных решений — не приходится упражнять свой мозг. Это куда хуже, чем быть тупицей.

— Дед работал на вас в АНБ?

— Ему это было неинтересно. Он говорил, что у него более высокое призвание. Поэтому, пока он строил все более и более мощные компьютеры, чтобы решить задачу Гарварда-Уотерхауза о разложении на простые сомножители, мои друзья из АНБ смотрели на него и учились.

— И вы тоже.

— Я? О нет, паять железки — не мой профиль. Я следил за тем, как АНБ следит за вашим дедом.

— По чьей указке? Погодите, не отвечайте — eruditorum.org?

— Молодцом, Рэнди.

— Как мне вас называть? Понтифик?

— Понтифик — хорошее слово.

— Да, — говорит Рэнди. — Я смотрел в словаре, искал подсказки в этимологии. Это старое латинское слово, и значит оно «священник».

— Католики зовут Папу «Pontifex Maximus», или «понтифик» для краткости, — соглашается понтифик, — но этим же словом язычники называли своих жрецов, а иудеи — раввинов, настолько оно внеконфессиональное.

— Однако буквальное его значение — «строитель мостов», поэтому прекрасно подходит для криптосистемы, — говорит Рэнди.

— И, надеюсь, для меня, — сухо отвечает понтифик. — Приятно, что вы так думаете, Рэнди. Для многих людей криптосистема скорее стена, чем мост.

— Да, черт возьми. Рад познакомиться с вами по телефону.

— Взаимно.

— Что-то последнее время от вас не было почты.

— Не хотел вас смущать. Вы могли подумать, будто я пытаюсь вас обратить.

— Ничуть. Кстати, знающие люди говорят, что ваша система чудная, но толковая.

— Она вовсе не чудная, если в ней разобраться, — вежливо отвечает понтифик.

— Ну… а чему я обязан этим звонком? Очевидно, ваши друзья меня прослушивают — по чьим указаниям?

— Не знаю, — говорит понтифик. — Но мне известно, что вы пытаетесь взломать «Аретузу».

Рэнди не помнит, чтобы когда-нибудь произносил это слово вслух. Оно было напечатано на обертках старых перфокарт, которые он прогонял через перфосчитыватель в Сиэтле. В памяти всплывает коробка из дедушкиного сундука, подписанная «ГАРВАРД-УОТЕРХАУЗ: ЗАДАЧА О РАЗЛОЖЕНИИ НА ПРОСТЫЕ СОМНОЖИТЕЛИ, 1949—1952». Теперь он по крайней мере может привязать понтифика к определенной дате.

— Вы работали в АНБ в конце сороковых — начале пятидесятых, — говорит Рэнди. — Вероятно, участвовали в разработке «Харвеста».

«Харвестом» назывался уникальный суперкомпьютер для взлома шифров, на три десятилетия опередивший свое время и построенный для АНБ инженерами «ЭТК».

— Как я упоминал, — говорит понтифик, — труды вашего деда пришлись очень кстати.

— У Честера работает бывший инженер «ЭТК», — вспоминает Рэнди. — Он помогал мне считывать перфокарты. Он ваш друг. Он вам позвонил.

Понтифик издает смешок.

— В нашей маленькой компании вряд ли найдется более памятное слово, чем «Аретуза». Бедняга чуть об пол не грохнулся, когда его увидел. Позвонил мне с моторки, Рэнди.

— В чем дело? Что в этой «Аретузе» такого особенного?

— Мы убили десять лет жизни, пытаясь ее взломать! И все напрасно!

— Наверное, это и впрямь было очень досадно, — говорит Рэнди. — У вас до сих пор в голосе слышится обида.

— Я зол на Комстока.

— Это не тот, который…

— Нет, не генеральный прокурор Пол Комсток. Его отец. Эрл Комсток.

— Что?! Тот тип, которого Дуг Шафто сбросил с фуникулера? Который устроил Вьетнамскую войну?

— Нет, нет! То есть да. Эрл Комсток во многом определил вьетнамскую политику. И Дуг Шафто действительно заработал свои пятнадцать минут славы, выбросив его из фуникулера, если не ошибаюсь, в семьдесят девятом. Но весь вьетнамский бред был только эпилогом его настоящей карьеры.

— А в чем она тогда состояла?

— Эрл Комсток, под началом которого ваш дед служил во время Второй мировой войны, был одним из создателей АНБ и моим шефом с 49-го до примерно 60-го. Он был одержим «Аретузой».

— Почему?

— Он считал, что это шифр коммунистов. Что, взломав «Аретузу», мы сможем применить этот подход к последним советским шифрам, которые нам никак не давались. Нелепость, конечно. Однако он верил в это — или по крайней мере так утверждал, — и мы бились лбом об «Аретузу». Сильные люди зарабатывали нервный срыв. Гении убеждали себя в том, что они тупицы. В итоге все оказалось шуткой.

— Шуткой? Как это?

— Мы бесконечно гоняли перехваты через «Харвест». У нас говорили, что в Вашингтоне и Балтиморе пригасает свет, когда мы работаем над «Аретузой». До сих пор помню наизусть первые группы: AADAA FGTAA и так далее. Эти двойные А! Люди писали о них диссертации. В конце концов мы решили, что это просто флюктуации. Мы изобрели абсолютно новые системы криптоанализа, чтобы к ней подступиться — написали новые тома «Криптономикона». Данные были очень близки к случайным. Искать в них закономерности было все равно что читать книгу, которую сожгли, а пепел смешали с цементом в плотине Гувера. Мы ничего толком не получили.

Лет через десять мы стали использовать «Аретузу», чтобы сбить спесь с новичков. К тому времени АНБ фантастически разрослось, мы набирали лучших молодых математиков со всех концов Соединенных Штатов. Когда кто-нибудь из них слишком о себе мнил, его сажали за «Аретузу» — пусть не воображает. Многие обломались. Однако примерно в 59-м появился один парнишка — самый способный из всех, кого мы видели. Он ее расколол.

— Полагаю, вы позвонили не для того, чтобы раззадорить мое любопытство, — говорит Рэнди. — Что он выяснил?

— Что перехваты «Аретузы» — вовсе не шифрованные сообщения, а просто результаты определенной математической функции — римановской дзета-функции, которая применяется в разных целях, в частности, как генератор случайных чисел в некоторых криптосистемах. Парень доказал, что если задать определенные параметры и ввести некую ключевую последовательность, то функция выдаст в точности ту же последовательность, что и перехваты. Больше ничего она не пишет. И на этом карьера Комстока чуть не закончилась.

— Почему?

— Отчасти потому, что он вбухал в это дело безумное количество людских ресурсов и денег. Но главным образом потому, что ключевой последовательностью — затравкой для генератора случайных чисел — оказалась фамилия шефа. К-О-М-С-Т-О-К.

— Шутите.

— У нас были все доказательства, неопровержимые математически. Получалось, либо Комсток сам сгенерировал перехваты, причем имел глупость использовать для затравки собственную фамилию — поверьте, с него бы сталось, — либо над ним чудовищно подшутили.

— А вы как думаете?

— Ну, он никогда не говорил, откуда взял эти перехваты, так что трудно строить гипотезы. Я склонен верить в теорию розыгрыша: уж очень у многих подчиненных был на него зуб. Но не в этом суть. Его с треском вышибли из АНБ в сорок шесть лет. Седовласого ветерана, технократа с самым высоким допуском и кучей влиятельных друзей. Отсюда он более или менее прямиком попал в Совет Национальной Безопасности Кеннеди. Остальное история.

— Ничего себе, — потрясенно говорит Рэнди. — Ну и фруктец!

— Палец в рот не клади, — соглашается понтифик. — А теперь его сынок… ладно, не буду заводиться.

Понтифик надолго замолкает, и Рэнди спрашивает:

— Так почему вы мне сейчас позвонили?

Понтифик несколько мгновений не отвечает, как будто сам не знает ответа. Однако Рэнди думает иначе. Тебе что-то хотят этим сказать.

— Думаю, меня ужаснуло, что талантливые молодые люди будут снова убиваться над «Аретузой». До звонка с моторной лодки я думал, что она мертва и похоронена.

— Но вам-то что?

— Вы и так лишились миллиардных компьютерных патентов, — говорит понтифик. — Это было бы несправедливо.

— Значит, из жалости.

— И потом, я уже говорил, что человек, который вас подслушивает, — мой друг. Он услышит каждое слово, которое вы скажете в ближайшие несколько месяцев, или по крайней мере прочтет в записи. Если вы, Кантрелл и другие будете все это время говорить об «Аретузе», он просто не выдержит. Абсолютно кафкианское дежа-вю. Так что, пожалуйста, бросьте это дело.

— Что ж, спасибо за намек.

— На здоровье. Позволите совет?

— Понтифику положено советовать.

— Прежде должен предупредить, что давно не вращаюсь свете и не усвоил постмодернистского стремления воздерживаться от оценочных суждений.

— Я приготовился.

— Мой совет: создайте самую лучшую Крипту, какую только можете. Ваши клиенты — по крайней мере их часть — в практическом смысле настоящие аборигены. Они или обогатят, или убьют, как в первобытных мифах.

— Вы про наркобаронистых персонажей?

— И про некоторых белых людей в костюмах. Довольно одного поколения, чтобы вернуться к первобытной дикости.

— Что ж, мы предоставляем самые современные криптографические услуги всем нашим клиентам — даже тем, кто носит кольцо в носу.

— Прекрасно! А теперь — как ни жаль заканчивать на грустной ноте — мне пора прощаться.

Рэнди вешает трубку, и телефон почти сразу звонит снова.

— Ну ты, братец, крут, — говорит Дуг Шафто. — Звоню тебе в самолет, а у тебя занято.

— Я знаю анекдот, — отвечает Рэнди, — про одного чувака, с которым ты встретился на горнолыжном подъемнике. Только с этим придется повременить.

## ГЛОРИЯ

Голый по пояс, в камуфляжной раскраске, с ножом в руке и кольтом 45-го калибра за поясом, Бобби Шафто сгустком тумана крадется по джунглям. Между мохнатыми стволами двух финиковых пальм отчетливо проглядывает японский военный грузовик. Бобби останавливается. Боевой строй муравьев ползет по его ноге от сандалии вверх. Шафто не обращает внимания.

Японцы явно остановились по нужде. Двое рядовых вылезают из грузовика и обмениваются несколькими словами. Один отходит в джунгли, другой прислоняется к крылу машины и закуривает. Кончик сигареты алеет, как закат позади грузовика. Японец отошедший в джунгли, спускает штаны, садится на корточки и прислоняется спиной к дереву, чтобы посрать.

Сейчас они — идеальная мишень. Закат такой яркий, а джунгли такие темные, что оба практически ничего не видят. Тот, что присел по-большому, беспомощен; второй, с сигаретой, выглядит изможденным. Бобби Шафто сбрасывает сандалии, выходит из джунглей и, бесшумно переступая искусанными ногами, прячется за бампером. Из кармана извлекается диверсионный набор. Не сводя глаз с курильщика — его ноги отчетливо видны под осью машины, — Шафто отделяет бумажку и лепит полезную нагрузку на задний откидной борт. Потом, просто для надежности, лепит вторую. Миссия выполнена. Получай, Тодзио!

Через мгновение он снова в джунглях, смотрит, как отъезжает японский грузовик, неся на заднем борту две сине-красно-белые наклейки «Я ВЕРНУСЬ». Бобби поздравляет себя с очередным успешно выполненным заданием.

Уже сильно затемно он добирается до лагеря хукбалахап на склоне вулкана. Преодолевая минное заграждение, несколько раз подает голос, чтобы часовые не подстрелили в темноте, но предосторожность оказывается излишней: все пьяны. По рации сообщили: Макартур возвращается! Генерал высадился на Лейте.

Бобби Шафто варит крепкий кофе и начинает отпаивать им радиста Педро. Как только сказывается волшебное действие кофеина, Шафто хватает блокнот, огрызок карандаша и в седьмой раз пишет свое предложение: «ЕСТЬ ВОЗМОЖНОСТЬ ПЕРЕДАТЬ ПРОАМЕРИКАНСКИЕ МАТЕРИАЛЫ В КОНСЕПСЬОН ТЧК ГОТОВ ОТПРАВИТЬСЯ ЛИЧНО ТЧК ЖДУ УКАЗАНИЙ ТЧК ШАФТО».

Он заставляет Педро зашифровать и отправить радиограмму. Теперь остается только ждать и молиться. Эта ерунда с наклейками не может тянуться бесконечно.

Тысячу раз его подмывало дезертировать и самому отправиться в Консепсьон. Но то, что он в джунглях с шайкой партизан, еще не отменяет дисциплину. Дезертиров по-прежнему вешают или расстреливают, и правильно — считает Шафто, хотя сам был дезертиром в Швеции.

Консепсьон лежит в низине к северу от Манилы. С гор Самбалес можно увидеть и сам городок среди рисовых полей. Низины по-прежнему в руках у японцев. Однако генерал наверняка высадится севернее этого места, в заливе Лингаен, как японцы в 41-м, и тогда Консепсьон будет точно между ним и Манилой. Ему понадобятся там глаза.

Действительно, через пару дней приходит приказ: «ВСТРЕЧА ТАРПОНОМ ЗЕЛЕНЫЙ МЫС 5 НОЯБРЯ ТЧК ДОСТАВИТЬ РАЦИЮ КОНСЕПСЬОН ТЧК ЖДАТЬ ДАЛЬНЕЙШИХ УКАЗАНИЙ ТЧК».

«Тарпон» — подводная лодка, которая доставляет им боеприпасы, медикаменты, наклейки «Я ВЕРНУСЬ», американские сигареты с вкладышами «Я ВЕРНУСЬ» в каждой пачке, спичечные коробки «Я ВЕРНУСЬ» и презервативы «Я ВЕРНУСЬ». Презервативы Шафто копит у себя, поскольку знает, что в католической стране они пойдут плохо. Он прикинул, что, отыскав Глорию истратит тонну презервативов примерно за неделю.

Через три дня они с отрядом хукбалахап поджидают «Тарпон» у Зеленого мыса. Это кодовое название бухточки на севере Лусона, под горой Пинотубо, чуть севернее залива Субик. Подлодка появляется около полуночи, бесшумно скользя на электрических моторах. Партизаны на резиновых лодках и прао забирают груз. Лодка доставила обещанную рацию и никаких больше паршивых наклеек и спичечных коробков. Кроме боеприпасов, на ней несколько проамериканских коммандос, встречавшихся с главой разведки Макартура, и двое американцев — передовые лазутчики генерала.

В следующие несколько дней Шафто и несколько отборных партизан вместе с рацией переваливают через горы Самбалес. Они останавливаются там, где предгорья сменяются наконец рисовыми полями. Прямо впереди, пересекая им путь, тянется с севера на юг шоссе Лингаен — Манила.

Через несколько напряженных дней удается погрузить рацию на телегу и закрыть навозом. В телегу запрягают тощего буйвола, которого одолжил верный, но бедный крестьянин, и трогаются через японскую территорию в сторону Консепсьона.

Здесь, впрочем, они вынуждены разделиться, поскольку голубоглазому Шафто невозможно идти в открытую. Двое партизан под видом местных уходят с навозной телегой. Шафто по ночам пробирается полями, днем отлеживается в канавах или в домах у надежных людей.

На то, чтобы преодолеть пятьдесят километров, уходит полторы недели, но вот благодаря терпению и осторожности он в городе Консепсьон, около полуночи стучится в дверь местной явки. Хозяин — солидный человек, управляющий единственным городским банком, мистер Калагуа — явно удивлен визиту американца. Шафто понимает: что-то не так. Ребята с рацией должны были добраться сюда неделю назад. Однако управляющий говорит, что никто не приходил. По слухам, японцы недавно поймали двух местных крестьян, перевозивших в телеге контрабанду, и убили на месте.

В итоге Шафто застревает в Консепсьоне без всякой возможности получить приказ или отправить сообщение. Очень жаль погибших ребят, но в каком-то смысле для него все складывается скорее удачно. Он рвался в Консепсьон, потому что Альтамира — выходцы из здешних краев. Половина местных крестьян так или иначе связаны с Глорией.

Шафто проникает на конюшню семьи Калагуа и устраивается спать. Его бы уложили в спальне, но он говорит, что так безопаснее: если его найдут японцы, Калагуа по крайней мере смогут откреститься. Сутки-другие Бобби отлеживается на соломе, потом начинает наводить справки об Альтамира. Сам он по соседям ходить не может, однако Калагуа знают весь город и чувствуют, кому можно доверять. Дня через два расследование приносит плоды.

Мистер Калагуа излагает добытые сведения за бокалом бурбона в своем кабинете. Он переживает, что почетный гость ночует в конюшне, поэтому беспрерывно подливает ему бурбон. Бобби такой расклад вполне по душе.

— Часть информации надежна, часть… э-э… не проверена, — говорит мистер Калагуа. — Начну с надежной. Во-первых, ваши догадки верны. Когда японцы захватили Манилу, многие Альтамира бежали сюда к родственникам, полагая, что тут безопаснее.

— Вы хотите сказать, что Глория здесь?

— Нет, — печально говорит мистер Калагуа, — здесь ее нет. Но она определенно была здесь тринадцатого сентября сорок второго года.

— Откуда вы знаете?

— Потому что в этот день у нее родился мальчик. Запись о рождении есть в городском архиве. Дуглас Макартур Шафто.

— Греби меня вперегреб! — Шафто начинает сопоставлять даты.

— С тех пор многие Альтамира вернулись в Манилу — якобы в поисках работы. Некоторые из них стали ушами и глазами сопротивления.

— Я не сомневался, — говорит Шафто.

Мистер Калагуа осторожно улыбается.

— В Маниле полно людей, которые якобы служат ушами и глазами сопротивления. Легко быть ушами и глазами, труднее — руками и ногами. Однако многие Альтамира и впрямь сражаются — они ушли в горы к хукбалахап.

— В какие? В горах Самбалес я их не встретил.

— На юг от Манилы и озера Бай много вулканов и густых джунглей. Здесь сражаются некоторые родичи Глории.

— Она тоже там? И ребенок? Или они в городе?

Мистер Калагуа явно нервничает.

— Дальше начинается непроверенная часть. Говорят, что Глория — прославленная героиня сопротивления.

— Вы хотите сказать, что она погибла? Если так, выкладывайте прямо.

— Нет, я не слышал, чтобы она погибла. Но она героиня. Это точно.

На следующий день Шафто сваливает очередной приступ малярии. Неделю он мечется в жару. Калагуа переносят его в дом и приглашают городского врача — того, кто два года назад принял Дугласа Макартура Шафто.

Чуть окрепнув, Бобби отправляется на юг. За три недели он добирается до северных окраин Манилы, прячась в поездах и грузовиках или прокрадываясь в темноте затопленными рисовыми полями. Убивает двух японских солдат, подкравшись к ним сзади, и еще троих в перестрелке. Оба раза приходится временно лечь на дно, чтобы не попасть под облаву. Однако Манилы он достигает.

Он не сумасшедший, чтобы идти через центр города, к тому же это только лишняя трата времени. Вместо этого Шафто с помощью подпольщиков перебирается из одного окраинного барангая в другой, пока не оказывается на прибрежной равнине между Манилой и озером Бай. Теперь от гор, где сражаются Альтамира, его отделяют рисовые поля протяженностью в несколько миль. По пути он наслушался самых разных рассказов о Глории, частью явно вымышленных — люди говорили то, что он хотел услышать. Хотя кое-что смахивало на правду.

Говорили, что у Глории здоровый мальчик — живет в Малате на попечении родственниц, пока мать воюет в горах.

Говорили, что Глория стала полевой медсестрой, партизанской Флоренс Найтингейл.

Говорили, что она работает связной, бесстрашно носит через японские КПП тайные вести и контрабанду.

Шафто в недоумении. Связная она или медсестра? Может, ее с кем-то путают? А может, она и то и другое — контрабандой носит медикаменты через японские посты?

Чем дальше на юг, тем правдоподобнее звучат рассказы. Одни и те же истории повторяются снова и снова, отличаясь только в деталях. Человек пять твердо убеждены, что Глория в горах над Каламбой, работает связной в отряде хукбалахап. Рождество Бобби встречает в рыбачьей лачуге на берегу большого озера, Лагуна-де-Бай. Вся местность кишит москитами. Его снова настигает малярия. Две недели в горячечном бреду один кошмар о Глории сменяет другой.

Слегка оклемавшись, Бобби на лодке переправляется в прибрежный городок Каламба. Черные вулканические конусы, подступившие совсем близко, выглядят обнадеживающе — прохладные и безмятежные, они в точности как те горы, откуда Бобби ведет свой род. Согласно семейному преданию, первые Шафто попали в Америку по кабальному контракту; обливаясь потом на табачных и хлопковых полях, они с тоской смотрели на прохладные горы и, получив свободу, сразу перебрались туда. Точно так же Бобби стремится в Лусонские горы — из малярийных низин к Глории. Путешествие почти окончено.

Однако он застревает в Каламбе и вынужден прятаться в лодочном сарае. Японские десантные войска собирают силы для какой-то большой операции, а партизаны не дают им покоя. Японцы сатанеют и усиливают карательные меры.

Наконец местный партизанский вожак отправляет к Шафто эмиссара. Тот выслушивает его историю и уходит, а через несколько дней возвращается с двумя хорошими вестями: американцы высадились в заливе Лингаен; Глория жива. Она у партизан всего в нескольких милях отсюда.

— Помоги мне выбраться из города, — молит Шафто. — Переправь в лодке через озеро, дальше я пойду сам.

— Куда? — прикидывается дурачком эмиссар.

— В горы! К хукбалахап!

— Ты не дойдешь. Там везде минные поля. Партизаны очень осторожны.

— Но…

— Почему бы тебе не отправиться в другую сторону? В Манилу?

— Зачем?

— Там твой сын. И там ты нужнее. Скоро в Маниле будут серьезные бои.

— Ладно, — говорит Бобби, — отправлюсь в Манилу. Но прежде я хочу увидать Глорию.

— А… — До эмиссара наконец доходит. — Ты говоришь, что хочешь увидать Глорию.

— Не просто говорю. Я действительно хочу ее увидать.

Эмиссар выпускает облачко табачного дыма и мотает головой.

— Нет, — спокойно говорит он.

— Что такое?

— Нет, не хочешь.

— С чего ты взял? У тебя мозги не в порядке?

Лицо у эмиссара каменеет.

— Ладно, — говорит он наконец. — Я спрошу. Может, Глория придет с тобой повидаться.

— Это безумие. Слишком опасно.

Эмиссар смеется.

— Ты не понимаешь. Ты — белый человек в провинциальном филиппинском городке, где хозяйничают голодные, озверевшие японцы. Тебе нельзя высовывать нос. Нельзя. А Глория, напротив, может ходить свободно.

— Ты говорил, людей обыскивают на каждом посту.

— Глорию не тронут.

— А разве японцы не… не обижают женщин?

— А. Ты боишься, что Глорию изнасилуют… — Эмиссар снова глубоко затягивается. — Уверяю тебя, этого не случится. — Он встает, явно утомленный разговором, и заканчивает: — Жди здесь. Копи силы для битвы за Манилу.

И уходит, оставив Шафто изводиться еще сильнее.

Через два дня владелец лодочного сарая будит Шафто задолго до рассвета. Он почти не говорит по-английски и жестами зовет его в лодку, потом на веслах отправляется к песчаной косе примерно в полумиле дальше вдоль берега.

Первые лучи солнца пробиваются из-за края озера, подсвечивая огромные, с целые планеты, кучевые облака. Впечатление, будто самое большое в мире нефтехранилище взорвалось в небо, расчерченное на огромные трапеции следами американских патрульных самолетов.

Глория прогуливается по косе. Лицо закрыто шелковым платком, но фигуру Бобби узнал бы где угодно. Она расхаживает туда-сюда по самой кромке воды, теплые волны накатывают на босые ступни. Рассвет совершенно ее заворожил, она любуется небом, старательно держась спиной к Шафто. Вот кокетка. У Шафто встает со страшной, нечеловеческой силой. Он похлопывает по задним карманам, убеждаясь, что не забыл презервативы «Я ВЕРНУСЬ». Трудно будет трахнуться на косе при этом старом сморчке, но может, за деньги он согласится часок где-нибудь погулять.

Старик постоянно оглядывается через плечо, прикидывая расстояние до косы. Примерно на расстоянии броска камня он останавливается и поднимает весла над водой. Лодка по инерции проплывает несколько ярдов и останавливается.

— Чего тебе надо? — Шафто подавляет вздох. — Денег? — Он трет пальцы. — Вот это?

Однако старик просто смотрит ему в лицо с каменным выражением, которое Шафто сотни раз видел в бою. Потом, дождавшись, когда Бобби заткнется, движением головы указывает на Глорию.

Она как раз обернулась к лодке. Культяпками, замотанными, как у мумии, Глория поднимает платок, показывая лицо.

Вернее, то, что было лицом. Теперь это череп.

Бобби судорожно набирает воздух и издает крик, который, вероятно, слышно в центре Манилы.

Старик беспокойно оглядывается на город, потом встает, загораживая Глорию. Шафто как раз набирает в грудь воздух, но вскрикнуть не успевает, потому что старик с размаху бьет его веслом по башке.

## ПЕРВОИСТОЧНИК

Солнце рухнуло на Малайский полуостров в нескольких сотнях километров к западу, раскололось и расплескало свое термоядерное топливо на полгоризонта. Малиновые и розовые облака выбросило из атмосферы и разметало по космосу. Гора, в которой заключена Крипта, — кусок угля на фоне красочной декорации.

Рэнди злится, потому что закат мешает ему разглядеть участок. Впрочем, шрам в джунглях уже почти затянулся, во всяком случае, голая, цвета губной помады, глина покрылась какой-то зеленью. У входа еще сияют неестественным светом ртутных ламп несколько контейнеров «ГОТО ИНЖИНИРИНГ», но большая их часть переместилась в Крипту или вывезена в Японию. По серпантину ползут огни исполинского самосвала, наверное, с дробленой породой для очередного искусственного полуострова.

Рэнди сидит в передней части самолета и видит в иллюминатор новую посадочную полосу, частично проложенную на насыпи из такого же материала. Высотные дома — как черточки зеленовато-голубого света по обе стороны самолета, в них замерли черные фигурки: мужчина зажал телефонную трубку между плечом и ухом, женщина в юбке прижимает к груди стопку книг, думая о чем-то далеком. Самолет заходит на посадку, иллюминатор темнеет, синеет, и вот уже Рэнди смотрит на море Сулу: в сумерках, под парусами, похожими на воздушных змеев, возвращаются с промысла морские бродяги баджао, их лодки обвешаны выпотрошенными скатами, свежие акульи плавники полощутся, как флаги. Недавно все это было для него неимоверной экзотикой, сейчас ближе и роднее, чем Калифорния.

Для пассажиров султанского класса все происходит в темпе ускоренной съемки. Самолет садится, красивая девушка возвращает билет, и вы можете выходить. У самолетов азиатских авиалиний, вероятно, есть в хвосте мусоропровод, из которого стюардесс по достижении двадцати восьми лет выбрасывают в стратосферу.

Пассажиров султанского класса обычно кто-то встречает. Рэнди встречает Джон Кантрелл, по-прежнему с хвостом на затылке однако чисто выбритый — видимо, жара действует на всех. Он даже выбрил шею сзади — хороший способ сбросить несколько лишних кВт-час. Кантрелл пожимает Рэнди руку и в то же время неловко похлопывает его по спине.

— Рад тебя видеть, — говорит Рэнди.

— А я тебя, — отвечает Кантрелл, и оба смущаются.

— Кто где?

— Мы с тобой — в аэропорту. Ави на время переехал в отель в Сан-Франциско.

— Отлично. Думаю, ему небезопасно оставаться дома одному.

Кантрелл, видимо, такого не ожидал.

— А что? Были угрозы?

— Я не слышал. Просто в дело втянуты довольно мрачные личности.

— Ясно. Ави надо беречь. Берил летит в Сан-Франциско из Амстердама — наверное, уже долетела.

— Я слышал, она в Европе. Зачем?

— Всякие странные правительственные заморочки. После расскажу.

— А где Эб?

— На неделю засел в Крипту со своей командой, не спит, не ест, пожарным порядком заканчивает систему биометрической идентификации. Мы его не трогаем. Том мотается между своим домом и Криптой, проводит все новые садистские испытания ее внутренней сети. Проверяет нижнюю границу надежности. Туда мы и едем.

— На нижнюю границу надежности?

— Нет! Прости. К нему в дом. — Кантрелл мотает головой. — Это… ну, это не тот дом, какой бы я построил себе.

— Интересно взглянуть.

— Паранойя Тома слегка выходит за рамки нормальности.

— Кстати… — Рэнди осекается. Он хотел рассказать Кантреллу про понтифика, но они идут мимо халяльной[18] пончиковой, и народ смотрит в их сторону. А может, кто-то и слушает. — После расскажу.

Кантрелл смотрит ошарашенно, потом ухмыляется, сочтя это удачной шуткой.

— У нас есть машина? — спрашивает Рэнди.

— Я взял у Тома его «хамви». Не какой-нибудь гражданский, настоящая военная модель.

— Класс. И пулемет сзади?

— Том наводил справки — здесь бы ему дали лицензию, да жена уперлась, и ни в какую. Говорит, автоматы я терплю, но пулемета у нас в хозяйстве не будет.

— А твои ощущения? Ты как относишься к огнестрельному оружию?

— Оно у меня есть, и я умею им владеть, как тебе известно, — отвечает Кантрелл.

Они пробираются между магазинчиками дьюти-фри, похожими скорее на целый торговый центр. Рэнди не может себе представить, кто покупает все эти бутыли с ликером и дорогущие кожаные ремни. На каких разудалых прожигателей жизни рассчитан подбор товара?

За то время, пока они шли мимо магазинов, Кантрелл, видимо, созрел для более вдумчивого ответа.

— Но чем больше я упражняюсь в стрельбе, тем поганее мне становится.

— В каком смысле? — Сейчас Рэнди работает в непривычном для себя режиме психотерапевтического прощупывания, помогает Кантреллу вытащить и сформулировать свои чувства. Джон провел полный впечатлений день, и с некоторыми чувствами явно необходимо разобраться.

— Когда держишь эту штуку в руках, чистишь ствол, заряжаешь обойму, поневоле ощущаешь, какая это крайняя мера. То есть если дойдет до того, что мы начнем стрелять в людей, а они в нас, значит, мы приехали. Короче, хочется сделать все, чтобы этого избежать.

— И потому Крипта? — спрашивает Рэнди.

— Безусловно, заняться Криптой меня подтолкнули несколько очень неприятных снов про оружие.

Иногда просто необходимо вот так поговорить по душам, хотя обычно им такое не свойственно. Оба гадают, следовало ли вообще лезть в эту историю. Бездумная уверенность куда приятнее.

— Ну а как насчет Тайных Обожателей, которые толклись перед «Ордо»? — спрашивает Рэнди.

— Что насчет них? Тебя интересуют их взгляды?

— Да. Именно.

Кантрелл пожимает плечами.

— Точно не знаю. Думаю, там были один-два действительно оголтелых фанатика. Если их отбросить, примерно треть слишком молоды и незрелы, чтобы чего-то соображать. Для них это просто прикольно. Другим двум третям, думаю, было сильно не по себе.

— Они явно изо всех сил старались держаться бодрячками.

— Думаю, они были счастливы разбежаться по тихим прохладным комнатам и залить это дело пивом. Во всяком случае с тех пор я получил от них довольно много почты по поводу Крипты.

— Как альтернативы вооруженному сопротивлению? Открытой войне с правительством США?

— Да, конечно. Я хочу сказать, ведь именно этим Крипта становится, верно?

Рэнди кажется, что вопрос звучит несколько жалобно.

— Верно, — отвечает он, гадая, почему в отличие от Кантрелла не сильно переживает. Ах да, ему уже нечего терять.

Рэнди последний раз набирает в грудь кондиционированного воздуха и, задержав его в легких, выходит во влажную вечернюю духоту. Климат нельзя побороть, с ним надо смиряться. Перед аэропортом затор: черные «мерседес-бенцы» ждут пассажиров султанского и визирского классов. Из пассажиров дехканского класса лишь несколько сошли в Кинакуте, остальные летят транзитом в Индию. Поскольку в Кинакуте все всегда идет как по маслу, через двадцать секунд они уже в «хамви», а еще через двадцать со скоростью 120 км/час мчат по горизонтальному туннелю неприятного голубовато-зеленого света.

— «Хамви» вроде не прослушивается, — говорит Кантрелл. — Если что-то хотел сказать, выкладывай.

Рэнди пишет в блокноте: Не будем полагаться на «вроде» , и показывает листок Джону. Тот слегка приподнимает брови, но, естественно, не удивляется; он привык, что все вокруг норовят перещеголять друг друга в паранойе. Рэнди пишет: Мы под колпаком у бывш. сотрудника АНБ , потом добавляет: Вероят. работающего на 1 или более клиентов Крипты.

Откуда ты знаешь? — одними губами спрашивает Кантрелл.

Рэнди вздыхает, потом пишет: На меня вышел волшебник.

Затем, пока Джон старательно объезжает группу столкнувшихся автомобилей, добавляет: Считай это должным вниманием по-нашенски.

Кантрелл говорит вслух:

— Том постарался, чтобы его дом не прослушивался. Все, начиная с фундамента, строили по его указаниям.

Он сворачивает на съезд и углубляется в джунгли.

— Отлично. Там и поговорим, — отвечает Рэнди и пишет: Вспомни здание американского посольства в Москве, которое пришлось снести — КГБ подмешало «жучков» в цемент.

Кантрелл хватает блокнот и, не глядя, пишет на приборной доске, левой рукой ведя «хамви» по серпантину в джунгли: Что за секреты? Аретуза? Список тем, пожалуйста.

Рэнди: (1) иск и будет ли существовать «Эп». (2) тип из АНБ и волшебник (3) М.б. «Аретуза».

Кантрелл ухмыляется и пишет: У меня хорошие новости re: Tombstone/.

«/» в данном контексте означает корневой каталог. В случае Гроба это синоним жесткого диска, который Рэнди пытался стереть. Рэнди недоверчиво поднимает брови. Кантрелл снова ухмыляется и чиркает себя пальцем по горлу.

Дом Тома Говарда — бетонное сооружение под плоской крышей. С определенных углов он выглядит как очень большая дренажная труба, воткнутая в кучу цемента на вершине холма. С одного из таких углов Рэнди смотрит минут десять, потому что дорога бесконечно петляет по склону, фрактализованному неумолимой эрозией. Даже когда здесь не идет дождь, влага из морского воздуха конденсируется на листьях и беспрерывно капает вниз. Дождь и растительность — страшная сила в этих краях, и Рэнди становится не по себе при взгляде на горы. В такой обстановке горы могут существовать, только если тектонические силы со свистом выталкивают их вверх. Впрочем, он, наверное, потому такой нервный, что его собственный дом недавно разрушило землетрясение.

Кантрелл теперь рисует сложную диаграмму и даже сбросил скорость почти до нуля, чтобы рисовать лучше. Сначала на бумаге появляется высокий прямоугольник, потом, внутри него, параллелограмм того же размера, но скошенный вниз, с кружочком у одного края. Рэнди понимает, что смотрит на дверной проем с приоткрытой дверью, и что кружок — это ручка. СТАЛЬНАЯ РАМА , пишет Кантрелл, полые металлические трубки . Быстрой штриховкой он изображает стены и пол, а там, где в пол упираются боковые косяки, рисует маленькие овалы — кружки в перспективе. Дыры в полу. Потом он обводит дверную раму петлей, которая начинается от одной дырки, обходит прямоугольник по периметру и возвращается в ту же точку. Раза два он повторяет эту операцию довольно тщательно, потом все небрежнее и небрежнее, в итоге весь прямоугольник оказывается опутан огромным вытянутым торнадо. Много витков проволоки. Наконец Кантрелл рисует два хвостика, идущих от мотка к сандвичу из коротких и длинных черточек, в котором Рэнди узнает символическое изображением аккумулятора. Схему довершает большая стрелка мощно направленная в дверь, как летящий по воздуху таран, и подписанная «В», что означает магнитное поле. Вход в компьютерное помещение «Ордо».

— Обалдеть! — говорит Рэнди.

Кантрелл нарисовал классический школьный электромагнит; Рэнди в детстве делал такие, наматывая проволоку на гвоздь и подсоединяя ее к батарейке. Только в этом электромагните проволока обвита вокруг дверной рамы и, надо полагать, спрятана в стенах и полу, так что обнаружить ее можно, только разобрав здание. Магнитные поля — стилосы современного мира, ими и пишут биты на дисках, и стирают. Пишущие/стирающие головки жесткого диска по сути такие же, только гораздо меньше. Если они — тоненькие чертежные перышки, то электромагнит на рисунке — шланг с черной тушью. Он, вероятно, не действует на компьютеры, стоящие в нескольких метрах, однако то, что пронесли через дверь, должно смыться начисто. После выстрела из импульсной пушки с улицы (уничтожившего все чипы в радиусе поражения) и трюка с дверью (после которого не осталось ни одного бита на диске) организаторы рейда, будь то Эндрю Лоуб или (согласно Тайным Обожателям) гнусные федералы генпрокурора Комстока, использующие Энди в качестве прикрытия, разжились всего лишь грудой металлолома. Уцелеть могла только информация на CD-диске или другом немагнитном накопителе, а в Гробе таких не было.

Наконец они въезжают на холм, который Том выбрил на манер монашеской тонзуры, счистив почву до скального основания — не из ненависти к живой природе (хотя вряд ли он питает особую любовь к травкам-букашкам), а для защиты от эрозии. Кроме того, расчищенная полоса служит оборонительным рубежом, где упрятанные в стенах видеокамеры следят за перемещениями крайне ядовитых змей, насекомых размером с белку, низших и высших приматов (жадных и хитрых соответственно). Странное дело: вблизи дом не производит того тягостного впечатления, что издали. Отсюда он гораздо меньше похож на фортецию: это не одна большая труба, а несколько, разных высоты и диаметра, как связка бамбука. Довольно много окон с видом на море. Они утоплены в глубокие ниши, отчасти для защиты от почти вертикальных солнечных лучей, отчасти потому, что каждое закрывается упрятанной в стене выдвижной ставней. Вполне приличный дом. Интересно, согласится ли Том отдать его Дантисту, заложить бесчисленную мебель от Гомера Болструда и переехать с семьей в городскую малометражку, чтобы сохранить контроль над «Эпифитом»?

Впрочем, может, это и не понадобится.

Джон и Рэнди выбираются из «хамви» под звуки пальбы. Искусственный свет бьет вверх из аккуратной прорези в джунглях неподалеку. Из-за влажности и скопления насекомых свет здесь — материя почти осязаемая. Джон Кантрелл ведет Рэнди через абсолютно стерильную парковку в огороженный туннель, пробитый в черной растительности. Под ногами черная пластмассовая сетка, чтобы не увязнуть в раскисшей грязи. Шагов через двадцать — тридцать туннель переходит в длинную, узкую просеку — источник света. В дальнем ее конце земля круто вздымается, образуя уступ, частью, вероятно, естественный, частью подсыпанный землей из котлована при строительстве. На нем укреплены две большие бумажные мишени в виде человеческих силуэтов. С ближнего края двое мужчин осматривают винтовку, у обоих на шее болтаются защитные наушники. Рэнди вздрагивает, но не то чтобы очень удивляется, узнав во втором Дугласа Макартура Шафто, видимо, только что из Манилы. Винтовка, похоже, той же модели, что у вчерашних ребят из Лос-Альтоса: трубка с отходящим вбок изогнутым магазином и примитивным ложем, свинченным из металлических деталей.

Дуг что-то говорит, а не в его правилах обрывать мысль и бросаться с объятиями только из-за того, что Рэнди сегодня пересек Тихий океан.

— Я отца не знал, — говорит он, — но филиппинские дядья пересказывали мне его истории. На Гуадалканале они — морские пехотинцы — были по-прежнему вооружены «спрингфилдами-03» образца 1903 года, и тут начали появляться М-1. Они взяли одну старую винтовку, одну новую, бросили в воду, повозили по песку и еще бог весть что с ними проделали — но ничего такого, чего не может случиться в настоящем бою. Оказалось, что трешка после этого стреляет, а М-1 — нет, и они решили дальше держаться «спрингфилдов». Я бы советовал провести такого рода проверку, если вы и впрямь конструируете винтовку для сил самообороны. Добрый вечер, Рэнди.

— Привет, Дуг. Как жизнь?

— Спасибо, отлично! — Дуг всегда воспринимает этот вопрос не как формальное приветствие, а как трогательную заботу. — Мистер Говард говорит, тогда на крыше машины ты делал что-то очень умное. И опасное. По крайней мере с точки зрения закона.

— Ты меня отследил? — спрашивает Рэнди Тома.

— Я заметил, что через Крипту идут пакеты, потом увидел тебя по ящику и сложил два и два. Молодчина. — Он вразвалку подходит и пожимает Рэнди руку. Со стороны Тома это почти невероятное проявление чувств.

— То, что я делал, скорее всего не удалось. Если диск стерся, то благодаря обмотке в двери, а не моими усилиями.

— Ладно, не прибедняйся, друзья делают тебе комплимент. — Дуг слегка раздражен его тупостью.

— Я бы предложил выпить, расслабиться и все такое, — Том оборачивается в сторону дома, — но Дуг говорит, ты летел султанским классом.

— Давайте поболтаем здесь, — произносит Рэнди, — хотя вообще-то одну вещь ты мог бы мне дать.

— Что именно? — спрашивает Том.

Рэнди вынимает из кармана миниатюрный винчестер с болтающимся шлейфом и поднимает его к свету.

— Ноутбук и отвертку.

— Заметано. — Том пропадает в туннеле. Дуг тем временем, как бы от нечего делать, начинает разбирать винтовку. Снимая каждую деталь, он с интересом ее разглядывает.

— Что вы думаете о винтовках ППХ? — спрашивает Кантрелл.

— Думаю, это не такая дурость, как мне сперва показалось, — говорит Дуг, — но если ваш приятель Ави думает, что можно у себя в подвале изготовить нарезной ствол, то он здорово ошибается.

— С нарезными стволами сложно, — кивает Кантрелл. — Их придется добывать на стороне, иначе никак. Идея в том, что, скачав ППХ, каждый сможет при помощи несложных инструментов смастерить остальное.

— Как-нибудь сядем и я объясню, чем еще плоха эта идея, — говорит Дуг.

Рэнди меняет тему:

— Как Ами?

Дуг поднимает глаза и пристально смотрит на Рэнди.

— Тебя интересует мое мнение? По-моему, ей одиноко, хочется тепла и поддержки.

Теперь, когда Дуг отшил обоих, на стрельбище становится совсем тихо — видимо, этого он добивался. Том возвращается с ноутбуком и упаковкой из шести бутылок воды, с которой уже струйками бежит конденсат.

— У меня есть список тем, — говорит Кантрелл, поднимая блокнот.

— Ого! Ну вы, ребята, деловые, — замечает Том.

— Пункт первый: процесс и будет ли существовать «Эпифит».

Рэнди кладет ноутбук на тот же стол, где Дуг разбирает винтовку, и начинает выкручивать винты.

— Я так понимаю, все уже знают про иск и прикинули, чем это грозит, — говорит он. — Если Дантист докажет, что Дуг нашел лодку в ходе съемки, которую проводил для нас, а стоимость лодки сопоставима со стоимостью нашей компании, то Дантист становится владельцем «Эпифита» и, в практическом смысле, хозяином Крипты.

— Минуточку. Крипта принадлежит султану, — перебивает Том. — Если Дантист захватит «Эпифит», он всего лишь получит контракт на оказание определенных технических услуг.

Рэнди чувствует, что все на него смотрят. Он демонстративно молчит и выкручивает винтики.

— Или я во что-то не въезжаю, — добавляет Том.

— Может, я просто слегка тронулся умом и вообразил, будто Дантист каким-то образом связан с антикриптографическими и антиприватными силами в правительстве США, — говорит Рэнди.

— Другими словами, с генпрокурором Комстоком и его каббалой, — уточняет Том.

— Да. Сам я не видел ни малейших тому свидетельств. Однако после наезда на «Ордо» все в этом убеждены. Если дело и впрямь обстоит так и если Дантист будет оказывать Крипте технические услуги, то она скомпрометирована. Придется исходить из допущения, что у Комстока есть в ней свой человек.

— Не только у Комстока, — говорит Кантрелл.

— Ладно, у правительства Соединенных Штатов.

— Не только, — говорит Кантрелл. — У Черного Кабинета.

— Это еще что за черт? — спрашивает Дуг.

— Недели две назад в Брюсселе прошла конференция на высоком уровне. Как мы полагаем, созванная впопыхах. Под председательством генерального прокурора Комстока. Представители всей «Большой семерки» и еще нескольких стран. Мы знаем, что там были люди из АНБ. Из налогового управления. Из министерства финансов — секретная служба. Их коллеги из других стран. Плюс многие математики, и раньше сотрудничавшие с правительством. Приехал вице-президент США. Мы думаем, что их цель — создать какой-то международный орган, чтобы утопить криптографию и, в частности, электронные деньги.

— Создать международную организацию по контролю над передачей данных, — говорит Том Говард.

— И вы зовете ее Черный Кабинет? — спрашивает Дуг.

— Это название появилось в рассылке Тайных Обожателей, — сообщает Кантрелл.

— Зачем создавать ее сейчас? — задумчиво произносит Рэнди.

— Потому что Крипта скоро заработает, и они это знают.

— Они наложили полные штаны от страха, что не смогут собирать налоги, если все будут пользоваться такими системами, — объясняет Дугу Том.

— Тайные Обожатели всю последнюю неделю обсуждали это в Интернете и наезд на «Ордо» восприняли очень болезненно.

— Ясно, — говорит Рэнди. — Я гадал, чего народ так быстро сбежался с ружьями и еще более странными хреновинами. — Он уже вскрыл ноутбук и отсоединил жесткий диск.

— Вы отклонились от повестки дня, — напоминает Дуг, проводя промасленной ветошью по винтовочному стволу. — Вопрос, держит вас Дантист за яйца или только за стриженые чубчики? И этот вопрос вращается главным образом вокруг меня, грешного, верно?

— Да! — с излишним жаром откликается Рэнди. Ему отчаянно хочется сменить тему. Вся эпопея Кеплер-«Эпифит»-«Семпер марин» сама по себе достаточно тягостна; Рэнди злит публика, для которой это — стычка в войне за судьбы Свободного Мира, предварительный раунд Апокалипсиса. Он нормально относился к тому, что Ави повернут на Холокосте, пока холокосты были чем-то давно прошедшим и умозрительным; ему абсолютно не улыбается самому участвовать в вооруженном конфликте. Надо было остаться в Сиэтле. Но он не остался, и теперь все, что в его силах, — свести разговор к простым и понятным вещам вроде золотых слитков.

— Чтобы выиграть иск, Дантист должен доказать, что мы нашли лодку при съемке под кабель, верно?

— Верно, — отвечает Кантрелл прежде, чем Рэнди успевает сказать, что все не так просто.

— Ну, я полжизни болтаюсь в этих краях и могу засвидетельствовать, что нашел ее раньше. Хрен этот стервец докажет, что я вру, — говорит Дуг.

— Эндрю Лоуб — его адвокат — ушлый малый и наверняка предусмотрел такую возможность. Он не станет вызывать тебя в суд. — говорит Рэнди, привинчивая свой винчестер на место старого.

— Отлично. В таком случае у него есть лишь косвенная улика — близость лодки к коридору, в котором производилась съемка. — Что подразумевает корреляцию, — вставляет Кантрелл.

— Не так она и близко, — говорит Дуг, — я довольно сильно закосил в сторону.

— У меня дурные новости, — сообщает Рэнди. — Во-первых, это гражданский иск, и достаточно косвенных улик. Во-вторых, я звонил Ави из самолета и узнал, что Эндрю Лоуб подает второй иск, о нарушении контракта.

— Какого еще к черту контракта? — спрашивает Дуг.

— Эндрю предусмотрел все, что ты сейчас сказал, — объясняет Рэнди. — Он по-прежнему не знает, где лодка, но если она окажется в милях и милях от трассы кабеля, он заявит, что ты, расширяя коридор в поисках клада, рисковал деньгами Дантиста, и, значит, Кеплеру причитается его доля.

— Чего ради Дантисту тянуть меня в суд? — спрашивает Дуг.

— Тогда он сможет на тебя нажать, чтобы ты свидетельствовал против «Эпифита». Золото останется тебе и станет ущербом. Ссылаясь на него, Кеплер завладеет «Эпифитом».

— Вот черт! — восклицает Дуг. — Хрен он от меня дождется.

— Знаю, — говорит Рэнди, — но когда он это поймет, то просто сменит тактику и подаст другой иск.

Дуг начинает:

— Так что теперь, сложить лапки…

— Я к тому, что мы не можем сражаться с Дантистом на его территории, то есть в суде, как Вьетконг не мог бы дать генеральное сражении армии США на открытой местности. Самое лучшее — незаметно поднять золото, пока Дантист не доказал, что оно было.

Дуг возмущен.

— Рэнди, ты пробовал плыть с золотым слитком в руке?

— Должны быть способы. Сверхмалые подводные лодки или что-нибудь в таком роде.

Дуг хохочет и, из милосердия, решает замять вопрос о сверхмалых подводных лодках.

— Предположим, это возможно. И что я буду с ним делать? В банк положить или потратить на что-нибудь нельзя — иначе у вашего Эндрю Лоуба будет косвенная улика, что я нашел бешеные бабки. Выходит, я должен до конца жизни сидеть на этом золоте, чтобы спасти вас от иска.

— Дуг, выход есть, — говорит Рэнди. — Ты достаешь золото грузишь на лодку. Остальное мои друзья тебе объяснят. — Рэнди закрывает корпус ноутбука и начинает вставлять винтики на место.

Кантрелл говорит:

— Вы приводите лодку сюда…

Том подхватывает:

— В эту бухту, прямо под холмом. Я жду на «хамви»…

— И вы с Томом едете в город и кладете золото в сейф Центрального банка Кинакуты, — заключает Кантрелл.

Наконец хоть кому-то удалось вывести Дуга Шафто из равновесия.

— И что я за это получаю? — с подозрением спрашивает он.

— Электронные деньги из Крипты. Анонимные. Неотслеживаемые. И не облагаемые налогом.

Дуг уже оправился от изумления и снова хохочет.

— А что я на них куплю? Фотки голых девок в Сети?

— Скоро на них можно будет купить все, что продается за деньги, — отвечает Том.

— В этом надо будет разобраться подробнее, — говорит Дуг, — но мы снова ушли в сторону. Давайте остановимся вот на чем: вам надо, чтобы я быстро и незаметно очистил лодку.

— Не только нам. Очень может быть, это и в твоих интересах, — говорит Рэнди, нащупывая выключатель ноутбука.

— Пункт второй. Мы под колпаком у бывшего аэндэшника и что-то насчет волшебника? — говорит Джон.

— Да.

Дуг как-то странно смотрит на Рэнди, и тот коротко объясняет свою классификацию на волшебников, эльфов, гномов и людей, не говоря уже о голлумах. Для Дуга, не читавшего «Властелина колец», все это — китайская грамота.

Дальше Рэнди рассказывает про телефонный разговор с понтификом. Он предполагал, что Том и Джон заинтересуются, но никак не думал, что Дуг Шафто будет слушать с таким вниманием.

— Рэнди! — почти кричит Дуг. — Ты не догадался спросить этого типа, с какой стати Папаша Комсток заинтересовался «Аретузой»?

— По совпадению она стоит третьим пунктом нашей повестки дня, — говорит Кантрелл.

— Что же ты его сам не спросил на подъемнике? — шутит Рэнди.

— Я был занят кратким объяснением, почему собираюсь разлучить его подлую душонку с безобразным надушенным телом, — отвечает Дуг. — Серьезно! Перехваты хранились у твоего деда с войны, верно?

— Да.

— И откуда твой дедушка Уотерхауз их вывез?

— Судя по датам, с Манилы.

— И чего, по-твоему, в это время творилось на Филиппинах такого важного для Эрла Комстока?

— Я сказал. Комсток считал «Аретузу» коммунистическим шифром.

— Но это лапша! — кричит Дуг. — Черт! Вы что, совсем не видели таких, как Комсток? Не чувствуете, когда вам вешают лапшу? Не считаете полезным добавлением к своей интеллектуальной копилке умение различать, когда вам на уши вываливают целую макаронную фабрику? Как по-твоему, почему на самом деле Комсток рвался расколоть «Аретузу»?

— Понятия не имею, — отвечает Рэнди.

— Ради золота.

Рэнди фыркает.

— Тебе всюду мерещится золото.

— Возил я тебя в джунгли кое-что показать или нет? — спрашивает Дуг.

— Возил. Извини.

— Все это можно объяснить только золотом. Больше в пятидесятых на Филиппинах ничего не происходило, ради чего стоило бы так париться.

— Здесь шло восстание хукбалахап, — вспоминает Том. — Но вообще-то ты прав. Все самое серьезное — по крайней мере в этом регионе — происходило во Вьетнаме.

— Знаете что? — выпаливает Дуг. — Во время Вьетнамской войны — за которую ратовал Папаша Комсток — на Филиппинах стоял огромный американский контингент. Этот сукин сын заставлял солдат и морских пехотинцев ползать по Лусону, якобы для тренировки. Но я думаю, он что-то искал. Полагаю, что Первоисточник.

— Как коренной первоисточник золотой россыпи?

— В яблочко!

— И его-то в конце концов нашел Маркос?

— Мнения расходятся, — говорит Дуг. — Многие убеждены, что Первоисточник еще предстоит найти.

— В общем, в этих перехватах нет ни про Первоисточник, ни про что другое, — говорит Рэнди. Ноутбук загрузился в режиме UNIX и теперь выдает поток сообщений об ошибках, не находя различных устройств, которые были в компьютере у Рэнди (и остались в помойке рядом с конторой дилера), и которых нет у Тома. Однако ядро ОС работает, и Рэнди проверяет, цела ли файловая система. Директория «Аретуза» на месте, с длинным списком коротких файлов, каждый из которых соответствует одной стопке перфокарт. Рэнди открывает первый и видит несколько строк случайных заглавных букв.

— Откуда ты знаешь, что в перехватах ничего нет? — спрашивает Дуг.

— АНБ десять лет не могло их расшифровать, — говорит Рэнди. — Потом выяснилось, что это розыгрыш. Продукт генератора случайных чисел.

Рэнди возвращается к списку файлов, печатает.


grep AADAA


и нажимает «ввод». Эта команда должна отыскать начальную группу букв, ту самую, знаменитую, о которой говорил понтифик. Машина почти сразу отвечает пустым приглашением, означающим, что искомая последовательность не найдена.

— Ма-а-ама родная, — выдыхает Рэнди.

— Что такое? — спрашивают все разом. Рэнди глубоко вдыхает.

— Это не те сообщения, которые Эрл Комсток десять лет пытался взломать.

## ПОТОП

Примерно полминуты Гото Денго бредет по шею в воде через узкий вход в туннель. Он ведет одной рукой по кровле, чувствуя пальцами ложбинки от перфоратора. Слышно, как сзади, спокойно переговариваясь, пробираются четверо солдат из его взвода.

Рука соскальзывает с камня в пустоту — он в магистральной штольне. Гото Денго выпрямляется и бредет дальше. Полная тьма умиротворяет — можно думать, что он все еще мальчик в заброшенных рудниках на Хоккайдо. Убедить себя, что последних лет жизни попросту не было.

Однако на самом деле он взрослый, в замкнутом подземелье на Филиппинах, окружен полчищами демонов. Гото Денго поворачивает краник ацетиленового фонаря на каске, и во тьме вспыхивает огонек. Сам он знает Голгофу как свои пять пальцев и мог бы отыскать путь даже в темноте, но солдаты не могут и далеко отстали. Гото Денго больно ушибает ногу о забытый рядом с рельсами золотой слиток и чертыхается.

— Все в порядке, лейтенант? — кричит сзади один из солдат. Их с Гото Денго разделяет полсотни метров.

— Да, — громко и отчетливо отвечает Гото Денго. — Вы, четверо, осторожнее, не споткнитесь о слиток.

Теперь Ин, Родольфо и остальные, ждущие впереди, знают, сколько солдат им предстоит убить.

— Где последние несколько рабочих? — кричит один из японцев.

— В ложной камере.

Несколько минут требуется, чтобы пробраться через главную камеру, настолько она заставлена сокровищами. Так, наверное, выглядит звездное ядро галактики. Они взбираются по вертикальному стволу и доходят до Зала славы. Гото Денго находит оголенные провода, идущие к электрической лампочке, и прикручивает их к контактам аккумулятора. Напряжения не хватает, и лампочка похожа на плавающий в чернилах мандарин.

— Погасите фонари, — говорит Гото Денго, — чтобы не тратить газ. Свой я оставлю гореть на случай, если откажет электричество.

Он вытаскивает из стерильного бокса комок ваты — много лет ему не приходилось видеть ничего столь белого и чистого, — разрывает на кусочки, словно отец Фердинанд, преломляющий хлеб за мессой, и раздает солдатам. Те церемониальным жестом затыкают уши.

— Теперь быстрее за дело! — кричит Гото Денго. — Капитан Нода, наверное, уже ждет.

— Хай! — Один из солдат вытягивается по струнке и подает ему два провода с биркой «ПОДРЫВНОЙ ЗАРЯД МАГИСТРАЛЬНОЙ ШТОЛЬНИ».

— Отлично. — Гото Денго прикручивает провода к контактам на деревянной доске с выключателями.

Надо бы сказать что-то торжественное, но ничего не идет в голову. Японцы гибнут по всему Тихому океану, не произнося перед этим громких речей.

Он стискивает зубы, зажмуривается и щелкает выключателем.

Взрывная волна доходит сначала через пол и лупит по ступням, как доска трамплина. В следующий миг она достигает камеры по воздуху и ударяет, как движущаяся каменная стена. Затычки в ушах совершенно не спасают. Гото Денго чувствует, как глаза вдавливаются в глазницы. Зубы словно выбили из десен холодными стамесками. Весь воздух вытеснен из легких; впервые с рождения они совершенно пусты. Он и солдаты, как новорожденные, могут только корчиться и в панике озираться по сторонам, пока тело вновь обретет способность дышать.

Один из солдат захватил бутылку сакэ, и она разбилась. По кругу передают отбитое донышко — каждому достается по глотку. Гото Денго пытается вынуть из ушей затычки и понимает, что это невозможно — так глубоко их загнало взрывной волной. Поэтому он просто кричит:

— Сверим часы!

Когда это сделано, он продолжает:

— Через два часа капитан Нода взорвет перемычку на дне озера и затопит ловушки. До тех пор надо многое успеть. Каждый из вас знает свои обязанности — приступайте!

Солдаты кричат «Хай!», поворачиваются на каблуках и уходят каждый в свою сторону. Первый раз в жизни Гото Денго по-настоящему отправил людей на смерть. Впрочем, они и так здесь все покойники, поэтому он не знает, что и чувствовать.

Если бы он по-прежнему верил в Императора, верил в победу, то не переживал бы. Впрочем, если бы он верил, не стал бы делать того, что делает.

Важно сохранить видимость, что все идет как положено, поэтому Гото Денго спускается в главную камеру, дабы осмотреть магистральную штольню — вернее, то, что от нее осталось. Горло ловит густой от каменной пыли воздух, словно утопающий — спасительную веревку. Тусклый свет ацетиленового фонаря пробивает сантиметров на двадцать. Ничего не видно, только золото по-прежнему поблескивает сквозь пелену дыма и пыли. Взрывная волна обрушила аккуратные штабеля ящиков и слитков, груда все еще осыпается, стараясь найти угол естественного откоса. Семидесятипятикилограммовый слиток срывается с нее и возникает среди облака пыли, как сошедший с рельсов товарный вагон; Гото Денго едва успевает отскочить. С растресканной кровли на каску по-прежнему сыплются камешки.

Дыша через вату, Гото Денго осторожно перелезает на другую сторону груды, чтобы взглянуть на магистральную штольню. Динамит сделал свое дело: раздробил кровлю на мириады осколков. Теперь они занимают куда больший объем, чем когда были скальным массивом. Штольня заполнена дробленой породой до самого устья в ущелье реки Тодзио, где люди капитана Ноды сейчас заваливают камнями крошечную рваную рану в скале.

Гото Денго скорее ощущает, чем слышит, взрыв и понимает: что-то не так. Сейчас ничего не должны были взрывать.

Двигаешься здесь мучительно медленно, как в кошмаре, когда пытаешься бежать от демона. На обратный путь уходит столько времени, что возвращаться в Зал славы, наверное, бессмысленно: все уже произошло.

В Зале славы его ждут три человека: Ин, Родольфо и филиппинец по имени Бонг.

— Солдаты?

— Все мертвы, — отвечает Родольфо, досадуя на глупый вопрос.

— Один взорвал гранату, убил себя и двух моих людей, — добавляет Ин.

— Еще один солдат услышал взрыв и успел выхватить нож. — Бонг печально качает головой. — Думаю, Августин был не готов убить человека. Он промедлил.

Гото Денго смотрит на Бонга как зачарованный.

— А ты?

В первый миг Бонг не понимает вопроса. Наконец до него доходит.

— О нет, я не медлил, лейтенант Гото. Японский солдат однажды очень нехорошо обидел мою сестру.

Гото Денго мгновение стоит молча, пока не соображает, что остальные смотрят на него выжидательно. Он глядит на часы. Невозможно поверить, но с первого взрыва прошло только полчаса.

— У нас полтора часа до того, как вода заполнит ловушки. Если к этому времени мы не окажемся в Пузыре, то будем отрезаны, — произносит Гото Денго.

— Идемте туда и будем ждать, — предлагает Ин на шанхайском.

— Нет. Капитан Нода слушает, снаружи, когда будут новые взрывы, — говорит Гото Денго, тоже по-китайски, потом, по-английски, филиппинцам: — Надо взорвать все заряды в определенное время, иначе Нода-сан заподозрит неладное.

— Тот, кто будет их взрывать, останется здесь навсегда, — говорит Родольфо, обводя рукой Зал славы.

— Мы не будем взрывать их отсюда. — Гото Денго снимает крышку с ящика. Внутри несколько больших мотков двухжильного телефонного провода. Гото протягивает мотки Родольфо, Ину и Бонгу. Те, не спрашивая объяснений, начинают наращивать провода, ведущие в Зал славы.

Все четверо постепенно отступают по штольням, таща за собой аккумуляторы и разматывая провод, взрывают секции туннелей одну за другой. По ходу дела Родольфо, Ину и Бонгу становятся наконец понятны некоторые особенности комплекса. Впервые они осознают, что Гото Денго проектировал Голгофу под две совершенно разные задачи. Для верноподданных японских офицеров вроде капитана Ноды это сокровищница, окруженная множеством ловушек. Однако для четырех человек, запертых внутри, Голгофа имеет совершенно иную функцию. Это орудие бегства. Как только до них доходит назначение определенных штреков и выемок, они выпрямляются, моргают и оборачиваются на Гото Денго с тем же выражением, с каким солдаты несколько недель назад смотрели на золотого Будду в «мерседесе».

Беглецы идут к Пузырю, выемке, которую по поручению Гото Денго пробивали последние два месяца. На все вопросы он отвечал, что готовит резервуар, призванный увеличить эффективность одной из ловушек. Пузырь — вертикальный ствол четыре метра в диаметре, который начинается в кровле одной из боковых выработок и через несколько метров заканчивается тупиком. К стенам по-прежнему прислонены лестницы. Забравшись, беглецы оказываются на каменном уступе, где все могут поместиться сидя. Ин и его люди заранее пронесли сюда фляжки с водой и сухари.

К этому времени трое рабочих взирают на Гото Денго как на высшее существо и готовы повиноваться каждому его слову. Он это чувствует и страдает неописуемо.

Ждать еще пятнадцать минут. Остальные пьют воду и грызут сухари. Гото Денго полон раскаяния.

— Я гнусный червь, — говорит он. — Дерьмо собачье, предатель, недостойный чистить нужники истинным солдатам Японии. Я — изгой, полностью отрезанный от нации, которую предал. Теперь я часть мира, ненавидящего Японию — а значит, и меня — и в то же время ненавистен своим сородичам. Я останусь здесь и умру.

— Вы живы, — говорит Родольфо. — Вы спасли нам жизнь. И вы богаты.

— Богат?

Ин, Родольфо и Бонг озадаченно переглядываются.

— Ну конечно! — говорит Бонг.

Гото Денго по-прежнему не понимает. Думая, что он то ли оглох, то ли отупел от взрыва, Бонг вытаскивает из кармана самодельный мешочек, распускает завязки и показывает две добрые пригоршни алмазов. Ин и Родольфо ничуть не удивлены.

Гото Денго в отчаянии отводит взгляд. Сам он не спас никаких сокровищ, кроме жизни этих людей. Но горько ему по другой причине. Он надеялся, что, получив такой дар, они все будут благородны и не станут думать о сокровищах. Похоже, он слишком много хотел.

Уступ, на котором они сидят, вздрагивает от далекого взрыва. У Гото Денго странно зудит голова: начинает расти давление. Воздух в штольне, как поршнем, сжимает хлынувшая из озера вода. Капитан Нода взорвал перемычку.

Гото Денго так взбудоражен, что забывает умереть.

Он инженер, запертый в собственный машине. Машина сконструирована, чтобы спасти ему жизнь, и он не узнает, работает ли она, пока она не сработает. Он должен убедиться в правильности своих выкладок, а покончить с собой успеет и потом.

Он зажимает пальцами нос, стискивает губы и начинает вдувать воздух в евстахиевы трубы, выравнивая давление. Остальные следуют его примеру.

Принцип действия всех ловушек Голгофы примерно одинаков и основывается на том, что давление воды в штольне — такое же, как на дне озера Ямамото. Алчный грабитель, не подозревая о западне, пробивает какую-то стенку либо выгребает песок, после чего она рушится сама; вода ударяет в дыру с такой силой, что грабитель гибнет, не успев даже захлебнуться.

В конце Голгофы диагональная штольня начинает ветвиться, как расходящаяся на рукава река. Старшим Гото Денго объяснил это через аналогию с современным отелем, где давление воды в магистральной трубе создается за счет водонапорной башни и передается в те трубы, по которым вода поступает в номера.

Голгофа хрипит, сипит и стонет по мере того, как освобожденный взрывом потоп заливает систему туннелей. Воздух ищет выход и частью просачивается через щели в породе, частью вытесняется в диагональную штольню. Поверхность озера Ямамото наверняка бурлит, как котел, и капитан Нода, видя это, с удовлетворением потирает руки. В мгновение ока туннели заполняются мутными водоворотами. Брошенные бочки и вагонетки начинают всплывать и с грохотом сталкиваются бортами.

Однако большая часть воздуха устремляется не в озеро Ямамото, а в Пузырь, потому что так задумал Гото Денго. Он знает, что система работает, потому что у него закладывает уши.

Вода прибывает и в самом Пузыре, но медленно, потому что давление воздуха здесь уже достаточно высоко. Поднимаясь, она еще увеличивает давление в камере, где сидят Гото Денго и трое рабочих. Давление воздуха растет постепенно, пока не сравняется с давлением воды. Как только равновесие достигнуто, подъем воды прекращается. Одновременно устанавливается другое равновесие: люди дышат сжатым воздухом, и азот, проникая сквозь мембраны легких, растворяется у них в крови.

— Теперь будем ждать. — Гото Денго выключает ацетиленовый фонарь на каске, и все погружается во тьму. — Если не жечь лампы, воздуха должно хватить на несколько дней. Примерно столько потребуется людям капитана Ноды, чтобы скрыть следы работ и покончить с собой. Нам надо пересидеть это время, иначе нас убьют, как только мы выберемся на берег озера Ямамото. А пока, пользуясь случаем, я хотел бы рассказать вам о воздушной эмболии, которая зовется еще кессонной болезнью.


Через двое суток они наконец взрывают последний, относительно маленький заряд динамита и пробивают в стене Пузыря отверстие, сквозь которое как раз может пролезть человек. По ту сторону начинается диагональная штольня к озеру Ямамото.

Родольфо перепуган больше других, поэтому его отправляют первым. Следом вылезает Бонг, потом Ин. Последним спертый, отработанный воздух Пузыря покидает Гото Денго. Через несколько мгновений они находят восходящий вертикальный туннель. Плывут в полной тьме. Каждый ведет рукой по кровле, ища отверстие вертикального ствола. Родольфо должен остановиться, как только его найдет, но остальным не следует терять бдительность на случай, если он промахнется.

Они налетают друг на друга в темноте, как вагоны резко затормозившего поезда. Родольфо остановился — если все хорошо, это значит, что он отыскал вертикальный ствол. Наконец Ин продвигается вперед, и Гото Денго вслед за остальными всплывает по вертикальному стволу в камеру с зажатым в ней воздушным пузырем. Места еле-еле хватает на четверых. Тесно прижимаясь телами, они выпускают насыщенный азотом и углекислотой воздух, на котором прожили последние секунд шестьдесят, и вбирают свежий. От перепада в давлении закладывает уши.

Беглецы преодолели лишь малую голику четырехсот пятидесяти метров, отделяющих Голгофу от озера по горизонтали . Однако половина расстояния по вертикали уже позади. Давление воздуха, которым они сейчас дышат, в два раза меньше, чем в Пузыре.

Гото Денго не ныряльщик и мало знает о водолазной медицине. Однако отец рассказывал ему, как людей опускали на большую глубину в водолазных куполах — что-то строить или добывать. Так Гото Денго узнал про кессонную болезнь и усвоил золотое правило: большинство людей не испытывают симптомов кессонной болезни, если пройдут декомпрессию при давлении в половину начального. То есть если задержаться и подышать, азот выйдет из тканей. После этого давление можно снова уменьшить вдвое.

— Пора. — Гото Денго в темноте находит Родольфо и ободряюще хлопает его по плечу. Родольфо делает несколько глубоких вдохов, а Гото Денго тем временем повторяет цифры, которые все уже знают наизусть.

— Двадцать пять гребков прямо. Дальше будет крутой перегиб. Сорок гребков вверх. Сразу после следующего перегиба — воздушная камера.

Родольфо кивает, крестится, перекувыркивается в воде и плывет вниз. За ним Бонг, Ин и, наконец, Гото Денго.

Этот отрезок очень длинный. Последние пятнадцать метров — вертикальный подъем в воздушную камеру. Гото Денго надеялся, что естественная плавучесть вытолкнет их наверх даже полузадохнувшихся. Однако он плывет вверх по узкой шахте, судорожно толкая ноги Ина, который движется совсем не так быстро, как хотелось бы. Гото Денго чувствует растущую панику в легких и соображает наконец, что надо перебороть порыв во что бы то ни стало задержать дыхание. Его легкие заполнены воздухом под давлением куда большим, чем окружающая вода, и, если не выпустить часть, грудь разорвется. Вопреки инстинкту, требующему удержать бесценный воздух, Гото Денго несильно выдыхает в воду. Он надеется, что остальные почувствуют пузырьки и последуют его примеру. Но вскоре после этого они застревают.

Секунд десять Гото Денго заперт в абсолютно черном столбе воды шириной примерно с его тело. Из всего, пережитого на войне, это — худшее. Когда он уже отчаялся и готов умереть, движение возобновляется. До камеры они добираются полумертвыми.

Если выкладки Гото Денго верны, то давление здесь не более двух-трех атмосфер. Однако он начинает сомневаться в точности расчетов. Раздышавшись и придя в чувство, он ощущает острую боль в коленях; судя по тому, как остальные стонут и охают, с ними то же самое.

— На этот раз будем ждать как можно дольше, — говорит Гото Денго.

Следующий отрезок короче, но плыть дольше из-за боли в коленях. Снова Родольфо отправляется первым. Однако, когда Гото Денго всплывает в следующую камеру, где давление около полутора атмосфер, там только Ин и Бонг.

— Родольфо пропустил отверстие, — говорит Бонг. — Видимо, заплыл в вентиляционную шахту.

Гото Денго кивает. Всего в нескольких метрах дальше этой камеры начинается вентиляционная шахта, идущая до самой поверхности. За счет резкого излома посередине, сделанного по указанию Гото Денго, щебенка (которой люди капитана Ноды наверняка ее уже завалили) не засыпала диагональную штольню — их путь к бегству. Если Родольфо заплыл в нее, то оказался в ловушке без воздушного пузыря наверху.

Нет надобности говорить остальным, что Родольфо мертв. Бонг крестится и читает молитву. Некоторое время они отдыхают, дыша воздухом, который пришлось бы делить с Родольфо. Боль в коленях сперва становится хуже, но потом больше не усиливается.

— Дальше перепад высот небольшой, необходимость в декомпрессии меньше. Теперь главное — расстояние, — говорит Гото Денго.

Им предстоит преодолеть еще более трехсот метров по горизонтали с четырьмя воздушными камерами по дороге. Последняя, по совместительству — законная вентиляционная шахта.

Они плывут и отдыхают, плывут и отдыхают. Наконец стены туннеля расступаются — они в озере Ямамото.

Гото Денго вырывается на поверхность и некоторое время просто плывет, дыша свежим воздухом. Ночь. Впервые за этот год Бандок совершенно тих. Слышно только, как Бонг, стоя на коленях у воды, крестится и быстро-быстро бормочет молитвы.

Ин уже ушел, даже не попрощавшись. Гото Денго потрясен, пока не осознает, что тоже волен идти. Для всего мира он мертв, а значит, свободен от любых обязательств. Впервые в жизни он может делать что вздумается.

Он подплывает к берегу, встает и начинает идти. Колени болят. Невозможно поверить, что он все выдержал, и теперь его единственная беда — боль в коленях.

## АРЕСТ

— Копи, — говорит Рэнди стюардессе, но тут соображает, что летит третьим классом и добраться до туалета может быть непросто. Это маленький «Боинг-757» компании «Малайзиан Эйр». Стюардесса видит его колебания и замирает в нерешительности. Ее лицо обрамляет пестрый, смутно мусульманский платок — самый символический поклон в сторону женской стыдливости, который Рэнди когда-либо видел.

— Копи ньякафеина, — говорит Рэнди.

Стюардесса ослепительно улыбается и наливает ему из оранжевого графина. Разумеется, она понимает английский, просто Рэнди уже вполне освоился с местным пиджином. Он понимает, что это первый шаг к превращению в загорелого космополитического живчика, которыми кишат аэропорты и гостиницы «Шангри-ла» по всему Тихоокеанскому кольцу.

За иллюминатором параллельно курсу самолета тянется длинный тощий остров Палаван. В тумане пилот может долететь от Кинакуты почти до самой Манилы, следуя его побережью, но в такой ясный день в этом нет надобности. Берега полого уходят в прозрачную воду Южно-Китайского моря. Может быть, когда стоишь на песке и смотришь под углом через волны, она не такая и прозрачная, но с самолета видно вниз на много морских саженей; любой остров, даже коралловый, предстает одетым в юбку, бурую или бежевую вблизи, дальше желтую и, наконец, аквамариновую по краю, перед самым растворением в океанической синеве. Каждый крохотный коралловый атолл или коса — переливчатый глаз в павлиньем пере.

После вчерашнего разговора Рэнди переночевал у Тома Говарда в гостевой спальне, а весь следующий день провел в Кинакуте: сперва покупал новый ноутбук с новым жестким диском, потом переносил на него данные со старого, попутно их шифруя. Просто не верится, что нудные и бессмысленные корпоративные документы он шифровал с помощью сверхсовременных методов, а вот «Аретузу» возил на жестком в открытом виде, несколько дней, через две государственные границы. И это еще не считая самих перфокарт, которые теперь надежно спрятаны у Тома в сейфе. Разумеется, они и без того зашифрованы, но это было сделано в сорок пятом году, и Рэнди подозревает, что шифр по современным стандартам абсолютно детсадовский. По крайней мере в это хочется верить. Сегодня утром он сделал еще одно дело — скачал последнюю версию «Криптономикона» с ftp-сервера в Сан-Франциско. Рэнди никогда не смотрел его подробно, однако слышал, что там содержатся образцы кода или по крайней мере алгоритмы, с помощью которых можно подступиться к «Аретузе». Есть надежда, что открытый криптоанализ сейчас примерно на уровне секретных методов, которыми понтифик и его коллеги работали тридцать лет назад в АНБ. Им не удалось взломать «Аретузу», но, вероятно, лишь потому, что это не сообщения, а цепочка случайных цифр. Теперь, когда у Рэнди в руках, как он подозревает, настоящие сообщения, он может сделать то, что не удалось Комстоку в пятидесятых.

Сейчас на их пути терминатор — не робот-убийца из киномира, а линия между ночью и днем, под которой беспрерывно вращается планета. На востоке мир погружен в сумерки; облака во тьме отражают лишь самую красную часть солнечного спектра и пламенеют скрытым огнем, как уголья в перистых шлейфах пепла. Самолет все еще в дневной половине и его неотступно преследуют загадочные радужные полоски — призрачные двойники, возможно, некое новейшее шпионское изобретение АНБ. Одни палаванские реки синие и сразу теряются в океане, другие несут тонны размытой почвы, длинные бурые шлейфы. На Кинакуте леса истребляют не столь быстро, но лишь потому, что там есть нефть. Все эти страны с фантастической скоростью расходуют свои ресурсы, чтобы подхлестнуть экономику в надежде вырваться в киберпространство — некую, надо думать, наукоемкую экономику, — прежде чем исчерпают сырье и превратятся в Гаити.

Рэнди листает начало «Криптономикона», но в самолете ему никогда не удается сосредоточиться. Вступительные разделы содраны с руководств времен Второй мировой. Их только десять лет назад рассекретили; тогда один из друзей Джона Кантрелла наткнулся на экземпляр в Кентуккской библиотеке, приехал с мешком десятицентовиков и все отксерил. Как только материалы попали в открытый доступ, гражданская криптография скакнула на уровень, которого правительство достигло в сороковых. Ксерокопии отсканировали, распознали и перевели в HTML-формат, используемый для веб-страниц, чтобы люди могли вставлять ссылки, пометки, поправки и комментарии, не портя исходный текст, что они тут же и принялись делать. Все замечательно, только очень трудно читать. Исходный текст дан нарочито старомодным шрифтом, чтобы сразу отличить его от вставок и добавлений кибер-эры. Введение написано, вероятно, еще до Перл-Харбора, неким Уильямом Фридманом. Он рассыпал по тексту афоризмы, вероятно, чтобы удержать новичков от желания хлопнуть себя по башке гранатой, вызванного японскими машинными шифрами.


Мало кто понимает, что пятьдесят процентов своего времени ученый работает внерациональными методами.


Озарение, как вспышка молнии, длится всего секунду. Обычно оно приходит, когда дешифровщик измучен трудной задачей и мысленно перебирает уже испробованные безуспешные пути. Внезапно его осеняет, и он в несколько секунд находит решение, которое не мог отыскать за долгие дни упорного труда.


Рэнди больше всего нравится:

Что до удачи, есть старая горняцкая поговорка: «Золото там, где ты его нашел».


Все хорошо, но после нескольких нажатий клавиши «Page Down» он утыкается в бесконечные ряды случайных букв (какие-то дочисловые методы дешифровки). Ясно, что авторы не привели бы их, если бы не хотели преподать читателю полезный урок. Рэнди с тоской осознает, что, не научившись читать эти ряды, не выйдет даже на уровень начинающего дешифровщика времен Второй мировой. Для примера приведены сообщения вроде «ОДИН САМОЛЕТ ПРОПАЛ НАД МОРЕМ» или «НЕ УДАЕТСЯ УСТАНОВИТЬ СВЯЗЬ С СОРОК ПЯТЫМ ПЕХОТНЫМ ПОЛКОМ ТЧК». На взгляд Рэнди это мура, пока он не вспоминает, что авторы книги жили в эпоху, когда самолеты действительно пропадали над морем и пилоты не возвращались к своим близким, а человека, назвавшего это мурой, вероятно, пожалели бы, или начали сторониться, или даже отправили к психиатру.

Вспоминая Честера, Рэнди чувствует себя последним ничтожеством. Интересно, разбитый «Боинг» под потолком — просто колоссальная пошлость или некое Заявление с большой буквы? Возможно ли, что задвинутый технарь Честер на самом деле — глубокий мыслитель, поднявшийся над предрассудками своего времени? Эти самые вопросы пространно обсуждают серьезные люди, вот почему статьи о доме-музее то и дело появляются в самых неожиданных местах. Рэнди гадает, произойдет ли в его жизни что-нибудь серьезное, такое, что стоило бы кратко записать прописными буквами, разделить тчк и прогнать через криптосистему?

Они летят, вероятно, как раз над затонувшей подлодкой. Через несколько дней Рэнди вернется сюда, чтобы в меру сил помочь с подъемом золота. В Манилу он летит, чтобы уладить кое-какие мелкие дела: филиппинские партнеры «Эпифита» настояли на срочной встрече. То, ради чего он полтора года назад приехал на Филиппины, теперь по большей части функционирует в автоматическом режиме; Рэнди страшно злит, когда снова приходится лезть в это самому.

Он понимает, что современный взгляд на «Криптономикон» не очень-то поможет расшифровать «Аретузу». Авторы стремились расшифровывать и читать эти чертовы сообщения, чтобы спасти жизнь соотечественникам. Однако современных комментаторов не интересует чужая переписка как таковая: они стремятся создать новые криптосистемы, которые не сумеет взломать АНБ или недавно созданная ОКПД. Черный Кабинет. Современные криптографы не поверят в криптосистему, пока не попытаются ее одолеть, а для этого им необходимо знать основные средства криптоанализа, отсюда нужда в таких документах, как прокомментированная версия «Криптономикона». Однако атака обычно не идет дальше умозрительных указаний на слабые места системы. Современным исследователям достаточно сказать, что в теории эта криптосистема уязвима, потому что по формальным стандартам теории чисел принадлежит к такому-то классу задач, которые в целом решаются таким-то количеством процессорных циклов. Все это отлично согласуется с современным мышлением, когда для собственного удовлетворения и признания коллег достаточно доказать, что ты способен разложить нечто новое по существующим интеллектуальным полочкам.

Тем не менее доказать уязвимость криптосистемы и прочесть написанные этим шифром послания — совсем не одно и то же. Та же разница, как между умением отнести фильм к определенному жанру или творческому направлению и способностью взять камеру, пленку и по-настоящему снять кино. Чтобы выудить из «Криптономикона» что-то полезное, надо зарыться в самые глубокие и древние слои, часть из которых, как подозревает Рэнди, написана его дедом.

Динамик что-то говорит на разных языках. При каждом переходе на новый язык по всему пассажирскому салону пробегает недоуменный гул: сперва англоговорящие пассажиры спрашивают друг друга, что сейчас объявили; как только они умолкают, уяснив, что никто ничего не понял, заканчивается кантонская версия, и пассажиры-китайцы начинают задавать соседям тот же вопрос. Малайская версия вопросов не вызывает, поскольку никто не говорит по-малайски, кроме, может быть, Рэнди, когда он просит кофе. Видимо, объявление как-то связано с предстоящей посадкой. В темноте внизу раскинулась Манила; целые районы вспыхивают и гаснут по мере того, как отдельные сегменты электроснабжения по-своему борются с чрезмерной нагрузкой. Мысленно Рэнди уже перед телевизором над миской «Капитанских кранчей». Может быть, в аэропорту Ниной Акино удастся купить пакет холодного молока, тогда не придется заезжать в «24 часа».

Стюардессы провожают его улыбками. Как известно всякому кочующему технократу, работники сервиса любят — или притворяются, будто любят, — когда пытаешься говорить с ними на любом языке, кроме английского. Скоро он уже в старом добром МАНА с его кое-где кондиционированным воздухом. Около багажного круга под табличкой «СМЕРТЬ НАРКОТОРГОВЦАМ» щебечет стайка девчушек в одинаковых ветровках.

Ждать приходится довольно долго. Рэнди вообще не стал бы сдавать багаж, если бы не разжился кое-какими книгами и памятными вещицами, частью из разрушенного дома, частью из дедушкиного сундука. Кроме того, на Кинакуте он приобрел водолазное снаряжение, которое рассчитывает скоро пустить в ход. Пришлось купить сумку на колесиках. Рэнди приятно смотреть на девушек — это какая-то школьная или институтская команда по хоккею с мячом. Для них даже ожидание у багажного круга — увлекательное приключение, полное волнующих моментов, например, когда крут медленно начинает ползти, а потом снова замирает. Наконец на свет выезжает целый ряд одинаковых спортивных сумок, того же цвета, что ветровки на девушках, а среди них и сумка Рэнди. Он берет ее с круга и проверяет кодовые замки — на молнии главного отделения и на кармане. Есть еще один кармашек, сверху. Что туда класть, Рэнди не придумал, поэтому и запирать его не стал.

Он вытаскивает раздвижную ручку, ставит сумку на колесики и направляется к таможне. По пути смешивается с группой хоккеисток. Им это страшно уморительно, что несколько смущает Рэнди, пока девушек не начинает смешить собственная смешливость. Работают лишь несколько таможенных коридоров, и кто-то вроде регулировщика распределяет поток пассажиров; он указывает девушкам на зеленый коридор, а Рэнди, разумеется, на красный.

Впереди, за таможней, Рэнди видит встречающих. Среди них девушка в нарядном платье. Это Ами. Рэнди застывает как вкопанный. Она выглядит сногсшибательно. Рэнди гадает, очень ли большая наглость предположить, будто Ами надела платье специально для него. Наглость это или нет, так уж он думает — и едва не бухается в обморок. Не хочется сходить с ума до окончания таможенных формальностей, но, может быть, сегодня у него впереди кое-что получше «Капитанских кранчей».

Рэнди входит в таможенный коридор. Ему хочется сломя голову рвануть к Ами, однако таможенники не поймут. Впрочем, так тоже хорошо. Еще никто не умер от предвкушения. Предвкушение даже приятно. Как там сказал Ави? Иногда лучше желать, чем получить. Рэнди уверен, что не разочаруется, получив Ами, но желать ее тоже здорово. Он несет ноутбук впереди себя, а сумку тащит сзади, постепенно тормозя, чтобы она по инерции не сломала ему колени. Вот и длинный стальной стол. Тощий, как глиста, господин стотысячный раз в своей жизни спрашивает: «Национальность? Пункт отправления?» Рэнди отдает ему документы и, продолжая отвечать на вопросы, нагибается, чтобы поставить сумку на стол. «Откройте замки, пожалуйста», — говорит инспектор. Рэнди наклоняется и щурится на крохотные бронзовые колесики, которые нужно выставить в правильной комбинации. Инспектор тем временем возится у самого его уха, расстегивая молнию на пустом кармашке. Что-то шуршит.

— Что это? — спрашивает инспектор. — Сэр? Сэр?

— В чем дело? — говорит Рэнди, выпрямляясь и глядя инспектору в глаза.

Инспектор, словно в рекламном ролике, поднимает на уровень головы герметичный полиэтиленовый пакетик и указывает на него свободной рукой. Дверь позади открывается, выходят люди. Пакетик наполнен сахаром или чем-то еще — может быть, сахарной пудрой — и скатан в трубку.

— Что это, сэр? — повторяет инспектор.

Рэнди пожимает плечами.

— Откуда я знаю? Где вы его взяли?

— Это лежало в вашей сумке, сэр. — Инспектор указывает на кармашек.

— Ничего подобного. Кармашек был пуст.

— Это ваша сумка, сэр? — спрашивает инспектор, одной рукой разворачивая к себе картонную бирку. Позади него собралась уже порядочная толпа, которую Рэнди не замечает, поскольку ясное дело, смотрит только на инспектора.

— Да, думаю… я только что расстегивал замок, — говорит Рэнди.

Инспектор оборачивается и делает знак рукой. Люди, стоявшие за ним, разом бросаются вперед. Они в форме и по большей части вооружены. Очень скоро некоторые из них оказываются у Рэнди за спиной; собственно, они его окружают. Рэнди смотрит на Ами, но видит лишь пару брошенных туфель: она босиком рванула к телефону-автомату. Возможно, ему никогда больше не увидеть ее в платье.

Рэнди гадает, будет ли тактической ошибкой немедленно потребовать адвоката.

## БИТВА ЗА МАНИЛУ

Бобби Шафто просыпается от запаха дыма. Пахнет не забытым в духовке печеньем, не тлеющей кучей осенней листвы и не бойскаутским костром. Это смесь дымов, которых он последние года два изрядно нанюхался: например, от горящих зданий, резины, топлива.

Бобби приподнимается на локте и видит, что плывет в длинной узкой лодке. Недобрый, пахнущий гарью ветер раздувает грязный парус над головой. Глубокая ночь.

Он поворачивается, чтобы взглянуть вперед. Голове это не нравится. Острая боль ломится в двери сознания. Слышны глухие удары ее кованых башмаков.

А! Кто-то вколол ему морфий. Шафто довольно ухмыляется, жизнь хороша.

Темно, как в погребе: над озером опрокинута плотная черная полусфера. Однако по левому борту лодки в ней есть трещинка, в которую сочится желтоватый свет. Он искрится и дрожит, словно звезды, если смотришь на них сквозь марево над капотом черной машины.

Бобби садится и всматривается, постепенно осознавая расстояния. Желтое зарево начинается примерно на восьми часах, если считать, что нос лодки указывает на двенадцать, и продолжается до часа. Наверное, какой-то невероятно чудной предрассветный феномен.

— Майниила, — говорит голос сзади.

— Что?

— Это Манила, — говорит по-английски другой голос, ближе.

— А чего она освещена? — Бобби не видел освещенного города с сорок первого и забыл, как это выглядит.

— Японцы ее подожгли.

— Жемчужина Востока, — говорит кто-то ближе к корме. Слышны горькие смешки.

В голове у Шафто наконец проясняется. Он трет глаза. Милях в двух по левому борту в небо взлетает бочка с бензином, проносится ракетой и пропадает. Бобби начинает различать силуэты пальм по берегу озера, черные на фоне пожарища. Лодка бесшумно скользит по темной воде, маленькие волны плещут о ее борт. Шафто чувствует себя только что родившимся, новым человеком в совершенно новом мире.

Любой другой спросил бы, почему они направляются в горящий город, а не бегут прочь. Однако Шафто не спрашивает, как не мог бы спросить младенец, только смотрит широко открытыми глазами на мир, который ему открылся.

Тот, что говорил с ним по-английски, сидит рядом на планшире. Во тьме маячит бледное лицо над темной одеждой и белый, с прямоугольной выемкой, воротничок. Шафто ложится на дно лодки и некоторое время смотрит на спутника.

— Мне вкололи морфий.

— Я вколол вам морфий. Вы были неуправляемы.

— Прошу прощения, сэр, — с искренним раскаянием говорит Шафто. Он вспоминает китайских морпехов на пути из Шанхая и как те позорно себя вели.

— Нельзя было шуметь. Нас бы обнаружили японцы.

— Понятно.

— Конечно, увидеть Глорию было для вас ударом.

— Валяйте начистоту, падре, — говорит Шафто. — Мой сын. Он тоже прокаженный?

Черные глаза закрываются, бледное лицо качается из стороны в сторону: нет.

— Глория заразилась вскоре после его рождения, работая в горном лагере.

Шафто фыркает.

— Все ясно, Шерлок!

Наступает долгая, томительная пауза. Потом падре говорит:

— Я уже исповедовал остальных. Хотите теперь вы?

— Это то, что католики делают перед смертью?

— Они делают это постоянно. Хотя вы правы, желательно исповедаться непосредственно перед смертью. Это… как бы сказать… сглаживает шероховатости. В будущей жизни.

— Падре, мне думается, что до берега час-два, не больше. Если я начну исповедоваться прямо сейчас, придется начать с кражи печенья из буфета в возрасте восьми лет.

Падре смеется. Кто-то протягивает Шафто зажженную сигарету. Тот глубоко затягивается.

— Мы не успеем добраться до интересного, вроде того как я трахнул Глорию и укокошил целую кучу нипов и фрицев. — Шафто мгновение думает, с удовольствием затягиваясь сигаретой. — Но если в предстоящей заварушке мы все погибнем — а я так понимаю, к этому идет, — то одно дело я должен сделать. Лодка вернется в Каламбу?

— Мы надеемся, что хозяин сможет переправить через озеро еще женщин и детей.

— Есть у кого-нибудь карандаш и бумага?

Кто-то передает ему огрызок карандаша, но бумаги ни у кого нет. Бобби роется в карманах и находит только пачку презервативов «Я ВЕРНУСЬ». Он распечатывает один, аккуратно расправляет обертку, а резинку бросает в озеро. Потом кладет обертку на ружейный ящик и начинает писать: «Я, Роберт Шафто, в здравом уме и твердой памяти, завещаю все свое мирское достояние, включая военное пособие по утрате родственников, моему внебрачному сыну Дугласу Макартуру Шафто».

Он смотрит на горящий город, думает добавить: «если тот еще жив», но решает, что лучше не каркать, поэтому просто ставит свою подпись. Падре подписывается в качестве свидетеля. Для большей достоверности Шафто снимает личные знаки, вкладывает в завещание и обматывает цепочкой. Все это он передает на корму. Хозяин лодки прячет завещание в карман и бодро обещает, добравшись до Каламбы, переправить бумагу кому следует.

Лодка узкая, но очень длинная, и в нее набились больше десятка партизан. Все они вооружены до зубов; оружие новое, видимо, с американской субмарины. Лодка так просела под весом людей и железа, что волны иногда перехлестывают через планширь. Шафто в темноте шарит по ящикам. Ни хрена не видать, но рука нащупывает детали автомата Томпсона.

— Запчасти к автоматам, — объясняет ему один партизан. — Не рассыпь!

— Запчасти, говоришь, — произносит Шафто через несколько секунд возни и достает из ящика полностью собранный «томми». Красные огоньки сигарет «Я ВЕРНУСЬ» прыгают партизанам в рот — те освобождают руки для легкого всплеска аплодисментов. Кто-то передает Шафто магазин с патронами сорок пятого калибра.

— Знаете, такие патроны изобрели специально, чтобы стрелять вашего брата-филиппинца, — объявляет Бобби.

— Знаем, — отвечает один из партизан.

— Для нипов калибр великоват, — продолжает Шафто, вставляя магазин на место. Партизаны гогочут. Один из них перебирается с кормы, раскачивая лодку. Он очень юный и худой. Парнишка протягивает Бобби руку.

— Дядя Роберт, вы меня помните?

Обращение «дядя Роберт» не самая большая неожиданность на этой войне, бывали и почуднее, и Бобби не выказывает изумления. Он всматривается в мальчишеское лицо, тускло освещенное заревом горящей Манилы.

— Ты — Альтамира, — догадывается Бобби.

Парнишка молодцевато берет под козырек и улыбается.

Шафто вспоминает. Квартира Альтамира три года назад, он под рев сирен вносит по лестнице Глорию, которую только что обрюхатил. Комната полна родственниками. Взвод мальчишек с деревянными мечами и ружьями восторженно смотрит на Бобби. Он отдает им честь и выбегает на улицу.

— Мы все сражались с нипами. — Мальчик мрачнеет и крестится. — Двое погибли.

— Часть из вас были совсем маленькие.

— Самые младшие по-прежнему в Маниле, — говорит мальчик. Они с Шафто молча смотрят через воду на пламя, которое уже встало сплошной стеной.

— В квартире? В Малате?

— Думаю, да. Меня зовут Фидель.

— Мой сын там же?

— Думаю, да. Точно не знаю.

— Мы их разыщем, Фидель.


Кажется, что по меньшей мере пол-Манилы собралось на берегу или в воде и ждет спасительных лодок. Макартур наступает с севера, японские десантные войска — с юга, перешеек между манильским заливом и озером Бай с двух сторон стиснут воюющими армиями. По обоим берегам идет паническая эвакуация в духе Дюнкерка, но лодок не хватает. Часть беженцев ведет себя цивилизованно, однако многие плывут к лодкам, пытаясь первыми взобраться на борт. Мокрая рука высовывается из воды и хватается за планширь. Шафто бьет по ней прикладом. Пловец срывается в воду и хватается за ушибленную руку. Шафто говорит ему что он — урод.

Примерно полчаса разные уроды атакуют лодку, пока она курсирует вдоль берега и падре выбирает из толпы женщин с маленькими детьми. Их одну за другой втаскивают в лодку, партизаны один за другим спрыгивают в воду, лодка разворачивается и пропадает во тьме. Шафто и хукбалахап бредут к берегу, таща боеприпасы. Шафто весь обвешан гранатами, они болтаются, как соски у супоросой свиньи. Партизаны шагают медленно и скованно, силясь не рухнуть под весом патронташей, которыми замотались, как мумии. Отряд направляется в город, преодолевая встречный поток беженцев.

Низменная местность на берегу озера — еще не сам город, а предместье, застроенное традиционными хижинами со стенами из ротанговых циновок и с камышовыми крышами. Домики жарко полыхают, отбрасывая красные отблески, которые они видели с лодки. В нескольких милях к северу начинаются каменные здания. Их японцы тоже подожгли, но прочные строения горят спорадически, как изолированные башни огня и дыма.

Шафто и его спутники думали, что высадятся из лодки под огнем и полягут прямо на берегу. Однако они проходят мили полторы, прежде чем видят реального неприятеля.

Шафто рад, что им наконец-то попались настоящие японцы; он нервничал, потому что партизаны, не встречая сопротивления, раздухарились и утратили всякую бдительность. Полдюжины японцев высыпают из магазинчика, который, вероятно, громили — в руках у них бутылки, — и останавливаются на тротуаре, чтобы поджечь здание. Пока они из бутылок со спиртом готовят «коктейль Молотова», Шафто выдергивает чеку, бросает гранату на тротуар, некоторое время смотрит, как она летит, потом ныряет в подворотню. Раздается взрыв, осколки разбивают стекло стоящего рядом автомобиля. Бобби выскакивает на улицу, готовый дать очередь, но в этом уже нет надобности: все японцы корчатся в канаве. Шафто и партизаны ждут, когда другие японцы придут на выручку товарищам… Никто не появляется.

Партизаны ликуют. Шафто в мрачном раздумье стоит посреди улицы, пока падре обходит мертвых и умирающих японцев, совершая над ними последнее помазание. Видимо, дисциплина полностью утрачена. Япошки поняли, что спасения нет. Макартур сметет их, как газонокосилка — попавшийся на пути муравейник. Они превратились в толпу. Шафто легче сражаться с толпой пьяных, деморализованных мародеров, но страшно подумать, что они могут сотворить с мирным населением дальше к северу.

— Мы только на хрен теряем время, — говорит Шафто. — Давайте двигать в Малате, избегая новых стычек.

— Здесь не ты командуешь, — говорит один из партизан, — а я.

— Кто такой? — спрашивает Шафто, щурясь в свете горящей винной лавки.

Это оказывается командир проамериканского отряда, который сидел на корме лодки и до сих пор никак себя не проявил. Шафто нутром чует, что командир из него никудышный.

— Сэр! Есть, сэр! — говорит он и козыряет.

— Я — лейтенант Моралес, и если у тебя есть еще предложения, обращай их ко мне или держи при себе.

— Сэр, есть, сэр! — отвечает Шафто; он не потрудился запомнить фамилию лейтенанта.

Часа два они пробираются на север по узким, дымным улочкам. Встает солнце. Над городом летит маленький самолет. Пьяные, обессиленные японцы открывают по нему редкую стрельбу.

— Это П-51 «Мустанг»! — кричит лейтенант Моралес.

— Это «Пайпер Каб», язви его в душу. — До сих пор Шафто сдерживался, но тут не стерпел. — Артиллерийский корректировщик.

— Тогда почему он летит над Манилой? — самодовольно вопрошает Моралес. Примерно тридцать секунд он наслаждается своим торжеством, потом на севере начинает бить артиллерия. От некоторых зданий отлетают куски.

Первая серьезная стычка происходит полчаса спустя. Японцы засели в здании банка на пересечении двух улиц. Лейтенант Моралес составил исключительно сложный план, по которому надо разбиться на группки. Сам он с тремя партизанами перебегает под укрытие большого фонтана в центре площади. Японцы немедленно открывают огонь. Примерно четверть часа Моралес и его люди прячутся за фонтаном, пока американский снаряд, описав идеальную параболу, не попадает точно в мраморную чашу. Это фугас, который не взорвется, пока во что-нибудь не ударит — например, как сейчас, в фонтан. Падре молится над Моралесом и его людьми с безопасного расстояния в сто ярдов Ближе подходить незачем, поскольку от них все равно ничего не осталось.

Бобби Шафто единодушно выбирают новым командиром. Он ведет людей через площадь, не приближаясь к зданию на углу. Американская батарея старательно бьет по этому самому банку и уже разнесла пару соседних кварталов. «Пайпер Каб» выписывает в небе ленивые восьмерки, передавая по радио указания: «Почти в цель… чуть левее… нет, не так сильно… теперь чуть дальше».

Целый день уходит на то, чтобы преодолеть еще милю на север. Самое быстрое — выскочить на главную улицу и побежать, но чем дальше к северу, тем интенсивнее становится обстрел. Хуже того, стреляют в основном осколочными снарядами с радиолокационными взрывателями; они рвутся в нескольких метрах над землей, что значительно увеличивает радиус поражения. Взрыв в воздухе — как крона горящей кокосовой пальмы.

Шафто не хочет, чтобы их перебили, поэтому они перебегают от подворотни к подворотне и внимательно осматривают дома — не притаились ли за окнами японцы с винтовками. Когда такое случается, они отступают, считают окна и двери, прикидывают внутренний план дома, посылают разведчиков проверить разные линии видимости. Обычно выбить японцев из здания не так трудно, хотя времени требуется много.

После заката они залегают в наполовину выгоревшем доме и по очереди кемарят часа два. Ночью обстрел немного затихает, и они продвигаются дальше. Примерно к четырем утра Шафто приводит весь оставшийся отряд, девять человек включая падре, в Малате. На рассвете они добираются до улицы, где живут, или жили, Альтамира. Прямо на их глазах весь квартал, дом за домом, разрушают фугасы.

Никто не выбегает на улицу; в промежутках между взрывами не слышно криков и стонов. Квартал пуст.

Они врываются в забаррикадированную дверь аптеки, где укрылись последние оставшиеся жители — семидесятипятилетняя старуха и шестилетний мальчик. Японцы прошли через район дня два назад, в сторону Интрамуроса, сказала старуха; вытащили из зданий женщин и детей и погнали в одном направлении, мужчин и мальчиков старше определенного возраста увели в другом. Сама она вместе с внуком сумела спрятаться в шкафу.

Шафто и его взвод выходят на улицу, падре остается в аптеке сгладить кое-какие небесные шероховатости. Через несколько минут двоих убивает осколочным снарядом. Остальные отступают и напарываются на вышедших из-за угла японских мародеров. Происходит безумная перестрелка. Партизан больше, но половина из них в полной растерянности. Они привыкли к джунглям. Некоторые никогда, даже в мирное время, не были в городе и просто стоят разинув рот. Шафто отступается в дверной проем и начинает строчить из «томми». Японцы бросают гранаты, как шутихи, причиняя себе столько же вреда, сколько филиппинцам. Чудовищная неразбериха продолжается до тех пор, пока очередной снаряд не убивает нескольких японцев. Остальные настолько оглушены, что Шафто может выйти из укрытия и перестрелять их из кольта.

Двух раненых уносят в аптеку и оставляют там. Один убит. Остаются пятеро бойцов и все более занятой падре. Перестрелка вызвала очередной шквал осколочных снарядов, так что они до конца дня прячутся в подвале и пытаются хоть немного поспать.

Шафто практически не спит. На рассвете он принимает пару таблеток амфетамина, вкалывает немного морфия — только чтобы снять трясучку — и выводит отряд на улицу. Следующий район к северу зовется Эрмита. Здесь много гостиниц. За Эрмитой начинается парк Рисаля, на северном его краю вздымаются стены Интрамуроса. За Интрамуросом — река Пасиг, Макартур на другом ее берегу. Если сын Шафто и другие Альтамира еще живы, они должны быть где-то на этих двух милях между парком и фортом Сантьяго на ближнем берегу реки Пасиг.

В районе Эрмита отряду попадается место, где кровь течет прямо по улице: из-под двери, по тротуару, в канаву. Они рывком открывают дверь и видят, что весь первый этаж завален трупами филиппинцев — их несколько десятков. Все заколоты штыками. Один еще жив. Шафто и партизаны вытаскивают раненого на улицу и думают, куда бы его отнести. Падре обходит здание, касается каждого из убитых и произносит несколько слов по-латыни. Выходит он в крови по колени.

— Женщины? Дети? — спрашивает Шафто.

Падре отрицательно качает головой.

Всего в нескольких кварталах отсюда — Центральная Филиппинская больница; раненого несут туда. Больничный корпус наполовину разрушен артиллерией Макартура, люди лежат на одеялах прямо на улице. Только тут до Шафто и его спутников доходит, что люди с винтовками, расхаживающие вокруг, — японцы. Несколько пуль летят в их сторону. Приходится юркнуть проулок и положить раненого на мостовую. Минуты спустя появляются нипы. Шафто успел это предусмотреть и дает им пройти несколько шагов, после чего партизаны бесшумно пускают в дело ножи. К тому времени как прибывает подкрепление, отряд исчсзает в проулках Эрмиты, где еще не раз натыкается на мостовые красные от крови филиппинских мужчин и мальчиков.

## ТЮРЬМА

— Вам что-то хотят этим сказать, — говорит адвокат Алехандро в первые же минуты встречи с новым клиентом.

Рэнди не удивлен.

— Почему на Филиппинах любят столь сложные средства общения? У вас тут что, нет электронной почты?

Филиппины — одна из тех стран, где «адвокат» ставится перед именем, как «доктор». У адвоката Алехандро зачесанные назад седые пышные волосы, чуть вьющиеся на затылке. Шевелюра придает ему сходство с маститым государственным мужем девятнадцатого столетия — вероятно, сознательное. Он много курит, но Рэнди уже все равно — последние два дня он провел в таком месте, где курят все. В тюрьме не обязательно иметь сигареты и спички. Просто дыши, и получишь эквивалент двух пачек в день с превышенным содержанием смол и никотина.

Адвокат Алехандро решает пропустить реплику мимо ушей и сосредоточенно закуривает. При желании он может сделать это молниеносно и без помощи рук; сигарета оказывается во рту, как будто он прятал ее, горящую, за щекой. Однако, когда требуется вставить ритмическую паузу в разговор, он умеет придать выбору, подготовке и прикуриванию сигареты торжественность чайной церемонии. В суде это должно убивать наповал. Рэнди уже чувствует себя лучше.

— Что, по-вашему, мне хотят сказать? Что могут меня убить, когда захотят? Это я и так знаю. Делов-то воз! Сколько стоит убить человека в Маниле?

Адвокат Алехандро сильно хмурится. Он неправильно понял вопрос: как будто Рэнди считает, что ему известны расценки и адреса киллеров. Учитывая, что адвоката лично рекомендовал Дуглас Макартур Шафто, допущение скорее всего справедливое, хотя, похоже, бестактное.

— Вы навоображали невесть чего, — говорит он, — и чересчур раздули проблему смертного приговора.

Как адвокат Алехандро, наверное, и ожидал, от такого легкомыслия Рэнди надолго лишается дара речи; как раз настолько, чтобы его защитник успел исполнить еще один профессиональный трюк с сигаретой и стальной зажигалкой, украшенной армейской символикой. Адвокат Алехандро уже дважды упомянул, что он — полковник в отставке и долго жил в Штатах.

— Мы восстановили смертную казнь в девяносто пятом, после примерно десятилетнего перерыва. — Слова щелкают у него во рту, как искры от трансформатора Тесла. Филиппинцы говорят по-английски четче американцев и этим гордятся.

Рэнди и Алехандро беседуют в длинном узком помещении примерно на полпути между тюрьмой и зданием суда в Макати. Тюремный охранник оставался с ними, смущенно сутулясь, пока адвокат Алехандро не заговорил мягким, отеческим тоном и не вложил что-то ему в руку. Помещение на втором этаже, окно открыто, и снизу доносятся автомобильные гудки. Рэнди почти ждал, что Дуг Шафто с друзьями в сияющем плаще осколков войдет через разбитое окно и освободит его, пока адвокат Алехандро, навалившись всем телом, будет баррикадировать дверь полутонным столом из дерева нара.

Такие фантазии помогают скрасить тюремную скуку и, возможно, объясняют любовь сокамерников Рэнди к определенного сорта видеофильмам. Лишенные возможности смотреть боевики, те постоянно обсуждают их на смеси английского и тагальского, которую Рэнди уже почти понимает. Видеофильмы, вернее их отсутствие, породили своеобразный феномен обратной эволюции жанров: устное повествование, основанное на виденной ленте. После особо впечатляющих рассказов — скажем, о том, как Сталлоне в «Рэмбо-3» прижигает себе пулевую рану на животе, всыпая в нее горящий порох из разорванного патрона, — камера на несколько минут погружается в почтительное молчание. Теперь это практически все тихое время в жизни Рэнди, и у него зреет план: пользуясь своим калифорнийским происхождением, объявить, будто он видел новые боевики, еще не доставленные видео-пиратами на улицы Манилы, и пересказывать их настолько красочно, что камера на несколько минут превратится в место монашеского созерцания, как та идеализированная тюрьма «третьего мира», какой Рэнди хотел бы ее видеть. В детстве он раза два прочел «Папийон» от корки до корки и всегда воображал тюрьму «третьего мира» как место высшего и гордого одиночества: влажный и дымный тропический воздух светится под лучами тропического солнца из зарешеченного окошка в толстой стене. Потные, голые по пояс мужчины меряют шагами камеры размышляя, где допустили ошибку, и украдкой пишут на папиросной бумаге тюремные дневники.

Тюрьма, в которую попал Рэнди, оказалась обычным перенаселенным городским сообществом, которое некоторым людям запрещено покидать. Все очень молоды, за исключением Рэнди и постоянно меняющихся пьянчуг. Он чувствует себя стариком. Если он увидит, как в камеру входит очередной малолетний видеонаркоман в контрафактной футболке «Хард-рок кафе» и с ухватками приблатненных американских реперов, то может и вправду сделаться убийцей.

Адвокат Алехандро произносит риторически:

— Почему «Смерть наркоторговцам»? — (Рэнди не спрашивал, но адвокат Алехандро все равно хочет ему объяснить.) — Американцы очень злятся, что некоторые люди в этой части мира упорно хотят продавать им наркотики, которые они так стремятся купить.

— Простите. Что я могу сказать? Мы — дерьмо. Я знаю, что мы — дерьмо.

— Поэтому, в качестве дружественного жеста между двумя народами, мы снова ввели смертную казнь. Закон указывает два, и только два способа исполнения приговора, — продолжает адвокат Алехандро, — газовую камеру и электрический стул. Здесь мы тоже взяли пример с американцев, как во многом другом, мудром и глупом. Так вот, в данное время на Филиппинах нет газовой камеры. Исследования проведены. Планы составлены. Вы знаете, что такое построить настоящую газовую камеру? — Адвокат Алехандро пускается в пространное объяснение, но Рэнди не может сосредоточиться, пока по тону защитника не понимает, что дело идет к финалу. — …Тюремное начальство сказало: «Как нам строить это сверхсовременное сооружение, когда у нас нет средств на покупку крысиного яда для наших переполненных тюрем?» Разумеется, они просто выпрашивали деньги. Понятно?

Адвокат Алехандро выразительно поднимает брови и втягивает щеки, превращая в пепел сразу два-три сантиметра «Мальборо». То, что он так старательно объясняет мотивы тюремного начальства, подразумевает невысокое мнение об умственных способностях Рэнди, вполне, впрочем, справедливое, учитывая, как глупо тот попался в аэропорту.

— Остается электрический стул. Но вы знаете, что случилось с электрическим стулом?

— Представить не могу, — говорит Рэнди.

— Он сгорел. Неисправная проводка. Так что нам нечем убивать людей. — Адвокат Алехандро, до сих пор не проявлявший особого веселья, внезапно решает рассмеяться. Смех деланный, и к тому времени, как Рэнди выдавливает из себя улыбку, уже смолкает, и адвокат продолжает прежним серьезным тоном: — Однако филиппинцы изобретательны. И снова мы обратили взгляды к Америке. Нашему другу, покровителю, нашему старшему брату. Вам знакомо выражение «нинонг»? Ах да, я же забыл, что вы долго здесь жили.

Рэнди знает, что слово «нинонг» — посаженный отец на свадьбе — употребляется на Филиппинах в том же значении, что в Америке — «крестный отец». Его всегда потрясала та смесь любви, ненависти, надежды, разочарования, восхищения и презрения, с которым филиппинцы относятся к Америке. Недолгое время они входили в состав Штатов и прохаживаются на счет Америки с сарказмом, свойственным, как правило, лишь коренным американцам. То, что Штаты не смогли защитить их от японцев после Перл-Харбора, по-прежнему центральный момент в истории страны. Быть может, чуть более важный, чем возвращение Макартура несколько лет спустя. Если это не означает отношений любви-ненависти…

— Американцы, — продолжает адвокат Алехандро, — тоже стонут от расходов на смертную казнь и мучаются с электрическими стульями. Может, им стоило бы эту проблему сплавить?

— Простите? — Рэнди догадывается, что адвокат Алехандро просто проверяет, не заснул ли он.

— Сплавить. Японцам. Прийти в «Сони», «Панасоник» или куда еще и сказать… — (Адвокат переходит на сельский американский акцент, который дается ему просто великолепно.) — «Эй, парни, нам нравятся ваши видаки и все остальное, что вы нам продаете, может, сделаете электрический стул, который будет работать как следует?» Японцы бы справились — это по их части, — а когда они заполнили бы американский рынок, мы могли бы купить у них остатки с большой скидкой.

Когда филиппинец ругает Америку в присутствии американца, он всегда старается тут же отпустить какую-нибудь гадость про Японию — просто для равновесия.

— И к чему это нас приводит? — спрашивает Рэнди.

— Пожалуйста, простите мое отступление. Американцы перешли на смертельный укол. И снова мы решили им подражать Почему мы не вешаем преступников? У нас много пеньки. Манила — родина пеньки, вы знаете…

— Да.

— Или не расстреливаем? У нас много ружей. Но нет, конгресс хочет быть современным, как дядя Сэм. Мы отправили делегацию к американским специалистам, и знаете, что она доложила по возвращении?

— Что на это требуется уйма специального оборудования.

— Уйма специального оборудования и специальная комната Она до сих пор не построена. Знаете, сколько у нас теперь человек в очереди смертников?

— Не могу представить.

— Больше двухсот пятидесяти. Даже если комнату соорудят завтра, большую их часть все равно казнить не удастся: нельзя приводить в исполнение смертный приговор, пока не прошел год с просьбы о помиловании.

— Погодите! Если в помиловании отказано, то зачем ждать год?

Адвокат Алехандро пожимает плечами.

— В Америке просьбу о помиловании подают, когда человек уже лежит привязанный к столу со шприцем в вене.

— Может быть, ждут в надежде, что за этот год произойдет чудо. Мы очень религиозный народ — даже некоторые смертники очень религиозны. Но сейчас они умоляют, чтобы их казнили. Не могут дольше вытерпеть ожидание. — Адвокат Алехандро смеется и хлопает ладонью по столу. — Так вот, Рэнди, все эти двести пятьдесят человек очень бедны. Все. — Он выразительно замолкает.

— Ясно, — говорит Рэнди. — Кстати, вы в курсе, что мое состояние выражается отрицательной величиной?

— Да, но у вас есть богатые друзья и знакомые. — Адвокат Алехандро начинает хлопать себя по карманам; над головой у него возникает белое облачко с видением нераспечатанной пачки «Мальборо». — Недавно мне звонил ваш друг из Сиэтла.

— Честер?

— Он самый. У него есть деньги.

— Вот уж правда.

— Честер хотел бы обратить свои финансовые ресурсы на то, чтобы вам помочь. Он в растерянности, поскольку, при всех своих ресурсах, не знает, как их использовать в контексте филиппинской юридической системы.

— Вполне в его духе. Не могли бы вы дать ему парочку ценных указаний?

— Я с ним поговорю.

— Я бы хотел спросить вот что, — говорит Рэнди. — Я понял, что финансовые ресурсы, если их с толком направить, могут вытащить меня из тюрьмы. Но что если некий богатый человек решит обратить свои деньги на то, чтобы поставить меня в очередь смертников?

Вопрос повергает адвоката Алехандро в продолжительное молчание.

— У богатых есть более эффективные средства убрать человека. По уже упоминавшимся причинам потенциальный убийца прежде обратил бы свой взгляд отнюдь не на филиппинскую систему исполнения высшей меры наказания. Вот почему я, как ваш адвокат, считаю, что на самом деле…

— Мне что-то хотят этим сказать.

— Вот именно. Как я вижу, вы начали понимать.

— Ну а не могли бы вы примерно прикинуть, сколько мне здесь сидеть? То есть советуете ли вы мне признать себя виновным по менее тяжелой статье и отсидеть несколько лет?

Адвокат Алехандро оскорбленно фыркает и не снисходит до ответа.

— Я тоже так думаю, — говорит Рэнди. — Тогда на каком этапе я смогу отсюда выйти? Я хочу сказать, меня отказались выпустить под залог.

— Ну разумеется! Вы обвиняетесь в тягчайшем преступлении! И хотя все понимают, что это шутка, необходимо соблюсти приличия.

— У меня из сумки вынули подброшенные туда наркотики — на глазах у кучи свидетелей. Это ведь был наркотик, да?

— Малайский героин. Очень чистый. — уважительно произносит адвокат Алехандро.

— И все эти люди смогут подтвердить, что у меня в багаже нашли пакет героина. Трудновато будет после этого вытащить меня из тюрьмы.

— Может, нам удастся не доводить дело до суда, если мы укажем на недостаточность свидетельских показаний, — говорит адвокат Алехандро. Что-то в его тоне, в том, как он глядит в окно, подсказывает: сейчас он впервые задумался, как именно решить эту проблему. — Скажем, грузчик из МАНА засвидетельствует, что видел, как подозрительный человек клал пакет в вашу сумку.

— Подозрительный человек?

— Да, — раздраженно отвечает адвокат Алехандро, предвидя сарказм.

— И много их отирается в МАНА?

— Нам много не надо.

— Сколько же, по-вашему, должно пройти времени, прежде чем в грузчике взыграет совесть и он решит дать показания?

Адвокат Алехандро пожимает плечами.

— Недели две, наверное. Чтобы все было основательно. Как условия содержания?

— Отвратные. Но знаете что? Мне уже абсолютно безразлично.

— Кое-кто из тюремного начальства беспокоится, что, выйдя на свободу, вы будете критиковать условия.

— Им-то что?

— Вы немного известны в Америке. Не очень. Немного. Помните американца в Сингапуре, которого побили палками?

— Конечно.

— Пятно на репутации Сингапура. Поэтому часть тюремного начальства благосклонно отнеслась бы к идее перевести вас в отдельную камеру. Чистую. Тихую.

Рэнди смотрит вопросительно и трет пальцы, изображая деньги.

— Все уже сделано.

— Честер?

— Нет. Другой.

— Ави?

Адвокат Алехандро качает головой.

— Шафто?

— Я не могу ответить на ваш вопрос, Рэнди, потому что не знаю. Я не участвовал в принятии решения. Но тот, кто это сделал, внял также вашей просьбе чем-нибудь занять время. Вы просили книги?

— Да. Вы принесли?

— Нет. Но вам разрешили это. — Адвокат Алехандро открывает портфель, лезет туда двумя руками… и вынимает новенький ноутбук Рэнди. На нем по-прежнему приклеен полицейский инвентарный номер.

— Только не это! — говорит Рэнди.

— Нет! Возьмите!

— Разве это не вещдок или что там еще?

— Полицейские с ним закончили. Вскрыли, проверили, нет ли внутри наркотиков. Сняли отпечатки пальцев — видите, еще порошок остался. Надеюсь, он не повредил тонкий механизм.

— Я тоже надеюсь. То есть мне можно взять его в свою новую, чистую, тихую, отдельную камеру?

— Именно.

— И пользоваться им? Без ограничений?

— Вам предоставят электрическую розетку. Удлинитель, — говорит адвокат Алехандро и многозначительно добавляет: — Я попросил, — явно намекая, что честно отрабатывает будущий гонорар.

Рэнди набирает в грудь воздуха, думая: Это просто фантастическая щедрость — даже невероятная, — что люди, решившие засадить меня в тюрьму и казнить, любезно разрешили мне ковыряться с компьютером в ожидании суда и смерти.

— Слава богу, по крайней мере смогу поработать.

Адвокат Алехандро одобрительно кивает.

— Ваша девушка ждет очереди на свидание, — сообщает он.

— Вообще-то она не моя девушка. Чего ей надо? — говорит Рэнди.

— Как чего ей надо? Увидеть вас. Поддержать эмоционально. Показать, что вы не один.

— Черт! — бормочет Рэнди. — Мне не нужна эмоциональная поддержка. Мне надо скорее выйти из тюрьмы.

— Это по моей части, — гордо заявляет адвокат Алехандро.

— Знаете что? Это из разряда «Мужчины с Марса, женщины с Венеры».

— Никогда не слышал такой фразы, но сразу вас понял.

— Название американской книжки по психологии отношений. Собственно, им все сказано, дальше можно не читать.

— Не буду.

— Мы с вами видим, что кто-то пытается меня поиметь, и мне надо выбраться из тюрьмы. Просто и ясно. Но для нее это гораздо большее: возможность поговорить.

Адвокат Алехандро закатывает глаза и делает универсальный жест, означающий «женские ля-ля»: сводит и разводит большой и указательный пальцы, как щелкающий клюв.

— Разделить глубокие чувства и эмоциональную связь. — Рэнди закрывает глаза.

— Ну, это не так и плохо. — Адвокат Алехандро излучает неискренность, как зеркальный шар на дискотеке.

— Я нормально чувствую себя в тюрьме. На удивление нормально, — говорит Рэнди, — но только за счет того, что полностью исключил всякие чувства. Поставил кучу барьеров между собой и окружающим миром. И меня бесит, что в это самое время она требует, чтобы я разоружился.

— Она знает, что вы слабы. — Адвокат Алехандро подмигивает. — Чует вашу уязвимость.

— Ну, она учует не только это. В новой камере будет душ?

— Там будет все на свете. Только не забывайте с вечера закрывать сливное отверстие чем-нибудь тяжелым, чтобы ночью не вылезли крысы.

— Спасибо. Буду ставить туда ноутбук. — Рэнди откидывается на стуле и ерзает. Вот еще проблема: эрекция. Он не кончал по меньшей мере неделю. Три ночи в тюрьме, перед этим у Тома Говарда, раньше в самолете, еще раньше у Ави — выходит гораздо больше недели. Рэнди необходима отдельная камера хотя бы для того, чтобы снять давление на предстательную железу и вернуть мозги в нормальное состояние. Он от всей души надеется что увидит Ами не ближе, чем через толстую стеклянную перегородку.

Адвокат Алехандро открывает дверь и что-то говорит охраннику. Тот ведет их по коридору в соседнюю комнату — побольше, с длинными столами. Филиппинцы сбились в семейные кучки. Если назначение столов — препятствовать физическому контакту, то о нем давно позабыли; чтобы помешать филиппинцам в проявлении любви, нужна как минимум Берлинская стена. Ами уже здесь, расхаживает вдоль длинного стола. Два охранника старательно смотрят в другую сторону (хотя всякий раз, как она проходит, быстро косят на ее попку). На этот раз никакого платья. Рэнди предсказывает, что пройдет несколько лет, прежде чем он снова увидит ее в платье. Прошлый раз, когда это случилось, у него встало, сердце забилось, рот буквально наполнился слюной, и в следующий миг вооруженные люди надели на него наручники.

Сейчас Ами в старых, порванных на колене джинсах, майке на бретельках и черной кожаной куртке, под которой удобно прятать оружие. Зная Шафто, можно предположить, что их обороноспособность на очень высоком уровне, не хватает только стратегических ядерных сил. Дуг Шафто и в душе, наверное, моется, зажав в зубах десантный нож. Ами, которая обычно обнимается небрежно, одной рукой, сейчас вскидывает обе, как футбольный арбитр, и с размаху вешается Рэнди на шею, давая ему почувствовать все. Низ его живота может пересчитать швы на ее шраме от аппендицита. То, что у него стоит, вероятно, так же очевидно, как и то, что от него воняет. С тем же успехом он мог бы привязать к члену оранжевый велосипедный флаг и выставить его из штанов.

Ами отступает на шаг, смотрит ему на брюки, потом очень пристально глядит в глаза и спрашивает: «Как ты?» — непременный женский вопрос, поэтому невозможно сказать, что это — жесткая ирония или милая наивность.

— Я по тебе скучал, — говорит Рэнди. — И прости, пожалуйста, что моя лимбическая система неверно истолковала твой жест эмоциональной поддержки.

Она спокойно пожимает плечами.

— Не извиняйся. Это тоже часть тебя, Рэнди. Я ведь не должна знакомиться с тобой избирательно, верно?

Рэнди перебарывает желание посмотреть на часы (их, впрочем, все равно конфисковали). Ами явно только что поставила мировой рекорд скорости в категории «разговор между мужчиной и женщиной», сразу свернув на тему его эмоциональной недоступности. Рэнди поневоле восхищен таким нахальством.

— Ты беседовал с адвокатом Алехандро, — произносит она.

— Да. Думаю, он сообщил мне все, что собирался.

— Мне в общем-то нечего добавить, — говорит Ами. На чисто тактическом уровне это означает многое. Если бы приспешники Дантиста нашли подлодку или что-то помешало водолазным работам, она бы как-то на это намекнула. Раз она ничего не говорит, значит, скорее всего прямо в эти минуты с лодки поднимают золото.

Значит, Ами участвует в водолазных работах, где, вероятно, без нее трудно обойтись. Зачем она проделала долгий, местами утомительный, местами опасный путь до Манилы? С какой именно целью? Это какое-то жуткое упражнение на чтение мыслей. Она скрестила руки на груди и холодно смотрит на Рэнди. Тебе что-то хотят этим сказать.

Внезапно у Рэнди возникает чувство, что Ами ситуация вполне устраивает. Может, она и подложила героин ему в сумку. Речь о власти и ни о чем другом.

Большой пласт воспоминаний всплывает у Рэнди в мозгу, как льдина, отколовшаяся от полярной шапки. Они с Ами и младшими Шафто были в Калифорнии, сразу после землетрясения, Разбирали всякий хлам в подвале, ища коробки с важными документами. Рэнди услышал, как Ами прыскает со смеху, и увидел, что та, сидя на ящике со старыми книгами, читает при фонарике Роман в бумажной обложке. Она обнаружила целый склад дамских романов, ни одного из которых Рэнди прежде не видел. Совершенно кошмарные книжонки с обложками, на которых герой разрывает на героине платье. Рэнди решил было, что они остались от прошлых хозяев, но, открыв парочку, проверил годы выпуска — то самое время, когда они жили с Чарлин. Она глотала их примерно со скоростью книжка в неделю.

— Ой, мамочки. — Ами зачитала пассаж, в котором грубый-но-чуткий-но-любящий-но-дерзкий-но-страстный герой овладевает сопротивляющейся-но-покорной-но-молящей-о-пощаде-но-уступающей героиней. — Господи! — Она запустила книжку в лужу на полу.

— Я всегда замечал, что она читает как-то украдкой.

— Теперь мы знаем, чего ей было надо, — сказала Ами. — Ты дал ей то, что она хотела, Рэнди?

С тех пор Рэнди много об этом думал. Когда он оправился от первого изумления, то решил, что пристрастие Чарлин к такого рода книжонкам — не такая уж дурная вещь, хотя в ее кругу признаться в нем было все равно что появиться в остроконечной шапке на улицах Салема, Массачусетс, в 1692 году. Они с Рэнди мучительно пытались установить равноправные отношения. Обращались к платным консультантам. Однако Чарлин все больше и больше бесилась, не объясняя причин, а Рэнди чувствовал себя все более и более озадаченным. Наконец он перестал недоумевать и начал злиться. Чарлин его раздражала. После того как Ами нашла книжки в подвале, в голове у него начала складываться совершенно другая история: лимбическая система Чарлин была настроена так, что ей нравились доминирующие мужчины. Опять-таки, не в смысле цепей и плеток; просто в большинстве пар кто-то должен быть активным, а кто-то пассивным. В этом нет определенной логики, но нет и ничего дурного. В конце концов, пассивный партнер имеет ровно столько же власти и свободы.


Озарение, как вспышка молнии, длится всего секунду. Обычно оно приходит, когда дешифровщик измучен трудной задачей и мысленно перебирает уже испробованные безуспешные пути. Внезапно его осеняет, и он в несколько секунд находит решение, которое не мог отыскать за долгие дни упорного труда.


У Рэнди сильное чувство, что Ами не читает романов про дерзких-но-чутких насильников. Наоборот. Она не хочет никому покоряться. В обществе это создает определенные сложности, она не могла в старших классах сидеть дома, дожидаясь, пока мальчик пригласит ее погулять. Такое свойство души исключительно легко неправильно понять, и она просто сбежала. Предпочла обидам и непониманию в Америке гордое одиночество и верность себе на краю света.

— Я люблю тебя, — произносит он.

Ами отводит глаза и тяжело вздыхает, словно говоря: Ну наконец-то мы до чего-то добрались.

Рэнди продолжает:

— Я полюбил тебя с первой встречи.

Теперь она смотрит на него выжидательно.

— И столько времени никак этого… э-э… не проявлял, потому что сначала сомневался, может, ты лесбиянка.

Ами фыркает и закатывает глаза.

— …а потом из-за собственной неконтактности, которая, увы, такая же часть меня, как и это. — Он на микросекунду опускает взгляд.

Ами изумленно трясет головой.

— Мало кто понимает, что пятьдесят процентов своего времени ученый работает внерациональными методами, — говорит Рэнди.

Ами садится на его сторону стола, закидывает ноги, ловко поворачивается и спрыгивает на другую сторону.

— Я подумаю о твоих словах. Счастливо оставаться.

— Доброго пути, Ами.

Она быстро улыбается через плечо и идет к выходу, но в дверях оборачивается, проверяя, по-прежнему ли Рэнди на нее смотрит.

Он смотрит, и это, без сомнения, правильный ответ.

## ГОРДЫНЯ

Два взвода японских десантников с винтовками и «намбу» преследуют Шафто и его отряд по направлению к набережной. Если остановиться и вступить в перестрелку, они, вероятно, укокошат немало нипов, прежде чем полягут сами. Однако их цель — отыскать Альтамира, а не пасть смертью храбрых. Поэтому они отступают через район Эрмита. Очередной «Пайпер Каб» засек японцев, когда те карабкались через развалины дома, и вызвал огонь — артиллерийские снаряды несутся с севера, как футбольные мячи в передаче через все поле. Шафто и его товарищи пытаются рассчитать интервал между залпами, прикинуть, сколько орудий по ним стреляет, и перебежать из укрытия в укрытие за несколько секунд затишья. Примерно половина японцев убиты или ранены снарядами, но задело и двух партизан Бобби пытается оттащить одного в безопасное место, когда вдруг замечает, что топчет осколки белого фарфора с названием отеля — того самого, где они с Глорией танцевали в день начала войны.

Раненые партизаны еще держатся на ногах, поэтому отступление продолжается. Шафто немного успокаивается и обдумывает ситуацию. Партизаны нашли хорошую оборонительную позицию и несколько минут сдерживают нипов, пока он прикидывает обстановку и составляет план. Через пятнадцать минут партизаны бросают укрытие и бегут якобы в панике. Примерно половина японцев устремляются за ними и попадают в западню: проулок перегорожен рухнувшим зданием. Один партизан открывает огонь из «томми», а Шафто — он остался позади и спрятался в выгоревшем автомобиле — бросает гранаты во вторую половину японского взвода, чтобы те не кинулись на выручку товарищам.

Однако японцы несгибаемы. Они перегруппируются под командованием уцелевшего офицера и продолжают погоню. Шафто, оставшийся теперь один, бежит вдоль цоколя другого отеля, шикарного, на самом берегу, рядом с американским посольством. Он спотыкается о тело девушки, которая выпрыгнула, выпала или была выброшена из окна. Спрятавшись за кустом, чтобы отдышаться, Бобби слышит, что из окон отеля несется пронзительный вой. Он понимает, что здание полно женщинами, и все они либо кричат, либо плачут.

Преследователи, кажется, его потеряли. Партизаны тоже. Шафто некоторое время остается на месте, слушая крики женщин. Очень хочется ворваться внутрь и как-нибудь им помочь, но в здании, очевидно, полно японских солдат, иначе бы женщины так не кричали.

Он некоторое время внимательно прислушается, силясь не обращать внимания на женские вопли. Четырнадцатилетняя девочка в окровавленной ночной рубашке падает из окна пятого этажа и грохается о землю, как мешок с цементом. Шафто закрывает глаза и слушает, пока окончательно не убеждается, что детей в здании нет.

Картина проясняется. Мужчин увели и перебили. Женщин повели в другую сторону. Молодых женщин без детей загнали в это здание. Женщин с детьми должны были отправить куда-то еще. Куда?

Из-за отеля доносится автоматная стрельба. Наверное, это его ребята. Шафто пробирается к углу отеля и снова прислушивается, пытаясь угадать, где они. Кажется, в парке Рисаля. Тут артиллерия Макартура решает наддать жару, и земля под ногами начинает колыхаться, как встряхиваемый ковер. Не слышно больше ни автоматных очередей, ни женских криков. Шафто смотрит на восток и на запад, в сторону Эрмиты и Малате, откуда они недавно пришли, и видит взлетающие в небо куски зданий и клубы дыма. Это, как подсказывает его опыт, значит, что американцы наступают еще и с юга, пробиваясь к Интрамуросу. Шафто и его отряд хукбалахап действовали сами по себе, но, выходит, невольно стали предвестниками мощного пехотного наступления.

Из отеля, напуганные обстрелом, вываливают японские солдаты. Они так пьяны, что еле держатся на ногах, некоторые на ходу натягивают штаны. Шафто с омерзением бросает в их сторону гранату и дает деру, не оборачиваясь взглянуть на результат, убивать японцев уже не доставляет ни малейшего удовольствия. Никакого ощущения сделанного дела. Нудная и опасная работа, которой не видно конца. Когда эти мудаки капитулируют? Они срамятся перед всем миром.

Он находит своих в парке Рисаля, под древней испанской стеной; ребята и остатки японских преследователей спорят за обладание бейсбольным ромбом. Момент и удачный, и неудачный. Чуть раньше нипы в соседних кварталах услышали бы перестрелку, хлынули в парк и всех их перебили. Чуть позже тут была бы американская пехота. Однако сейчас парк Рисаля — в центре сумасшедшего городского боя, и всякая логика утрачена. Надо настоять на своем, а это Бобби Шафто умеет.

Одно на руку — артиллерия пока бьет по другим объектам. Шафто садится на корточки за кокосовой пальмой и прикидывает, как бы преодолеть двести ярдов абсолютно открытой местности до чертова бейсбольного ромба.

Он знает это поле: дядя Джек водил его сюда на игру. Слева и справа за линиями торчат деревянные трибуны, перед каждой — ров. Шафто знает войну и понимает, что в одном засели партизаны, в другом — нипы, и ни те, ни другие не могут высунуться, как солдаты времен Первой мировой в противоположных окопах. Под трибунами кое-какие помещения, в том числе буфет и туалеты. Сейчас и японцы, и партизаны пробираются через эти помещения, высматривая позицию, с которой можно стрелять в ров.

Со стороны левой трибуны в него летит японская граната, задевает крону пальмы, с треском рвет листья. Шафто пригибается за соседним деревом и не видит гранату. Она взрывается и сдирает материю, а также солидный кусок кожи, с руки и с ноги. Однако, как все японские гранаты, она паршиво сделана и не причиняет серьезного вреда. Шафто разворачивает и дает очередь в направлении, откуда прилетела граната, а сам тем временем пытается оценить обстановку.

Идея неудачная, потому что у него кончились патроны. Есть несколько в кольте, и все. И одна граната. Он подумывает, не бросить ли ее на бейсбольное поле, но правая рука в плачевном состоянии. И потом — черт, поле слишком далеко! Даже здоровой рукой он бы туда не добросил. Может, один из трупов на траве, посередине между ним и трибуной, на самом деле не труп? Шафто подползает на животе и убеждается, что лежащие определенно мертвы.

Он начинает огибать открытое место по периметру, в обход основной базы, стараясь добраться до правой линии, за которой его товарищи. Хотелось бы зайти японцам в тыл, но этот нип с гранатой здорово его напугал. Где же он все-таки засел?

С краев поля теперь постреливают совсем редко. Противники поняли, что ситуация патовая, и берегут патроны. Шафто решается привстать. Он пробегает три шага, но тут дверь женского туалета открывается, выскакивает человек и размахивается, как Боб Феллер перед броском. Шафто стреляет из кольта, проклятая отдача выбивает пистолет из раненой руки. Граната летит на него, точно в цель. Шафто падает на землю и тянется к кольту. Граната ударяет в плечо и отскакивает на землю, шипя и крутясь. Но не взрывается.

Шафто поднимает голову. Нип стоит в дверях женского туалета, плечи жалобно обвисли. Шафто узнает его: только один нип мог так бросить гранату. Несколько мгновений он лежит, считая слоги по пальцам, потом вскакивает, складывает ладони рупором и орет:


Граната летит —

Аплодисменты пушек —

Бросок, что надо!


Гото Денго и Бобби Шафто запираются в женском сортире и выпивают по глотку портвейна из бутылки, которую Гото спер в каком-то разграбленном магазине. Несколько мгновений оба приходят в себя. Гото Денго уже слегка пьян, тем больше восхищения вызывает его бросок.

— Я под завязку накачан амфетамином, — говорит Бобби Шафто. — Силы поддерживает, но ослабляет меткость.

— Я заметил! — говорит Гото Денго. От так отощал и осунулся, что похож не столько на себя, сколько на своего гипотетического недужного дядюшку.

Шафто делает вид, что обиделся, и принимает стойку дзюдо. Гото Денго невесело смеется и отмахивается.

— Довольно драк, — говорит он.

Пуля влетает в окно женского туалета и выбивает кратер в фаянсовом унитазе.

— Нам надо составить план, — говорит Шафто.

— План: ты будешь жить, я умру, — отвечает Гото Денго.

— Ну тебя в жопу, — морщится Шафто. — Слушай, неужели вы, идиоты, до сих пор не поняли, что окружены?

— Поняли, — отвечает Гото Денго. — Мы давно это поняли.

— Так сдавайтесь, дураки гребаные! Выбросьте белый флаг и отправляйтесь по домам.

— Это не в японском обычае.

— Так придумайте на хрен другой обычай! Пораскиньте своими гребаными мозгами!

— Зачем ты здесь? — спрашивает Гото Денго, меняя тему. — Какое у тебя задание?

Шафто объясняет, что ищет сына. Гото Денго говорит, где женщины и дети: в церкви святого Августина, в Интрамуросе.

— Слушай, — говорит Шафто. — Если мы вам сдадимся, вы нас убьете, верно?

— Да.

— Если вы нам сдадитесь, мы вас не убьем. Обещаю. Честное бойскаутское!

— Нам не важно, жить или умереть, — отвечает Гото Денго.

— Эй! Смени пластинку! — кричит Шафто. — Вам даже бои выигрывать не важно, да?

Гото Денго пристыженно отводит взгляд.

— Кто-нибудь из ваших допер, что психологические атаки с криками «банзай» НИ ХЕРА НЕ РАБОТАЮТ?!

— Все, кто это понял, погибли в атаках с криками «банзай», — говорит Гото Денго.

Словно в ответ из левого рва раздается «банзай», и нипы один за другим выбегают на поле. Шафто припадает к пулевому отверстию в стене и смотрит, как они бегут, выставив штыки. Передовой японец взбирается на холмик посреди ромба, как будто хочет водрузить там японский флаг, и получает пулю в лицо. Остальные один за другим падают под прицельными выстрелами. Партизаны не сильны в городском бою, но спокойно перебить бегущих в атаку нипов для них дело плевое. Один японец ухитрился доползти до первой базы, потом от его спины отлетают несколько фунтов мяса, и он затихает.

Шафто поворачивается и видит, что Гото Денго навел на него пистолет. Он решает пока не обращать внимания.

— Понял, о чем я?

— Я давно понял.

— Тогда почему ты жив? — Бобби спрашивает весело, но на Гото Денго вопрос производит ужасающее действие. Лицо сморщивается, он начинает плакать.

— Черт! — говорит Бобби. — Ты наставляешь на меня пушку и одновременно начинаешь реветь? Это нечестно. Хоть бы обругал, прежде чем убить.

Гото Денго поднимает револьвер к своему виску, однако Шафто это дело почуял за милю. Он неплохо изучил японцев и может угадать, когда их потянет на харакири. Он прыгает, как только дуло начинает двигаться вверх; когда оно касается виска, его палец уже между курком и ударником.

Гото Денго с рыданиями падает на пол. Бобби хочется его пнуть.

— Прекрати! — орет он. — Какая муха тебя укусила?

— Я пришел в Манилу, чтобы искупить свои проступки… вернуть утраченную честь! — бормочет Гото Денго. — Я мог бы это сделать. Сейчас бы я лежал на этом поле, а мой дух летел в Ясукуни. И тут ты! Ты разрушил мою сосредоточенность.

— Сосредоточься вот на чем, идиот! — кричит Шафто. — Мой сын в церкви по ту сторону стены, там же чертова уйма беспомощных женщин и детей. Если хочешь чего-то искупить, лучше помоги мне вывести их живыми.

Гото Денго впал в какой-то транс. Его лицо, дрожавшее минуту назад, застыло, как маска.

— Хотел бы я верить, как веришь ты, — говорит он. — Я умер, Бобби. Меня похоронили в каменной гробнице. Будь я христианином, я бы сейчас родился заново и стал новым человеком. А вместо этого я должен жить дальше и покоряться своей карме.

— Делов-то! Там во рву сидит падре. Он в пять секунд окрестит твою задницу. — Бобби Шафто проходит через туалет и распахивает дверь.

И застывает. В нескольких шагах от двери стоит человек. На нем старая, но чистая армейская форма без знаков отличия, если не считать пяти звезд на воротнике. Он сунул спичку в трубку из кукурузного початка и пытается ее раскурить, но, похоже, пожар вытянул из воздуха весь кислород. Человек со злостью бросает спичку, поднимает глаза и смотрит прямо на Шафто через лётные очки, придающие его лицу сходство с черепом.

— Шафто… Шафто! ШАФТО! — говорит он. Бобби Шафто замирает по стойке «смирно». Даже будь он мертв, тело все равно бы вытянулось в силу некоего безусловного рефлекса.

— Сэр! Да, сэр!

Полсекунды генерал приводит мысли в порядок, потом говорит:

— Тебе было приказано отправиться в Консепсьон. Ты туда не явился. Твое командование не знало, что и думать. Оно из-за тебя извелось. А департамент флота стал просто невыносим, как только выяснилось, что ты работаешь на меня. Они утверждают, что ты знаешь какие-то военные тайны, поэтому не должен попадать в плен. Короче, твое местопребывание стало в последние несколько недель темой жаркого, нет, лихорадочного обсуждения. Многие полагали, что ты погиб или, хуже того, в плену. И всем этим докучали мне, как раз когда я планировал и осуществлял освобождение Филиппинских островов и совершенно не располагал временем для подобных досадных мелочей.

Артиллерийский снаряд со свистом рассекает воздух и взрывается на трибуне. Летят куски досок размером с лодочное весло. Один из них, как копье, втыкается между генералом и Бобби Шафто.

Генерал пользуется этим, чтобы перевести дыхание, потом продолжает, словно читая по бумаге:

— И вот, когда я менее всего ожидаю тебя увидеть, ты появляешься, во многих лигах от места, где должен быть, одетый не по форме, расхристанный, в обществе японского офицера, совместно с которым нарушил святость дамской уборной. Шафто, неужели у тебя нет ни малейших представлений о воинской чести? О приличиях? Не думаешь ли ты, что представителю вооруженных сил США надлежит вести себя с большим достоинством?

У Шафто колени ходят ходуном. Живот прихватило и что-то булькает в заднем проходе. Зубы стучат, как телетайп. За спиной стоит Гото Денго; интересно, что тот думает?

— Простите, генерал, не то чтобы я увиливал от ответа, но вы здесь один?

Генерал указывает подбородком на мужской туалет.

— Мои адъютанты оправляются. Они были в большой спешке, и крайне удачно, что мы здесь оказались. Тем не менее никто из них не помыслил вторгнуться в комнату для дам.

— Прошу простить меня за это, сэр, — говорит Бобби, — и за все остальное, что вы упомянули. Но я по-прежнему считаю себя морпехом, сэр, а морпехи не оправдываются, поэтому не буду даже и пытаться.

— Недостаточно! Я желаю знать, где ты был.

— Мотался по миру, — говорит Бобби, — пока судьба имела меня в задницу.

Дверь мужского туалета открывается. Один из адъютантов генерала выходит враскоряку, чуть пошатываясь. Генерал не обращает на него внимания: теперь он смотрит за спину Шафто.

— Простите мою невежливость, сэр, — говорит Шафто, поворачиваясь вбок. — Сэр, мой друг Гото Денго. Гото-сап, поздоровайся с генералом армии Дугласом Макартуром.

Гото Денго, стоявший все это время, как соляной столб, в полном недоумении, очухивается и отвешивает очень низкий поклон. Макартур сухо кивает. Его адъютант мрачно смотрит на Гото Денго и уже вытащил кольт.

— Очень приятно, — беззаботно говорит генерал. — Пожалуйста, господа, объясните, что вы делали в дамском клозете?

Бобби Шафто умеет ловить удачный момент.

— Хм, забавно, что вы спросили, сэр, — небрежно говорит он, — но Гото-сан минуту назад прозрел и принял христианскую веру.

Японцы со стены открывают огонь из пулемета. Жидкая очередь глухо ударяет в землю. Генерал армии Дуглас Макартур долго стоит без движения, сжав губы. Один раз шмыгает носом. Потом старательно снимает лётные очки и вытирает глаза безупречно чистым рукавом гимнастерки. Вынимает аккуратно сложенный носовой платок, накрывает им орлиный нос и несколько раз сморкается. Тщательно складывает платок, убирает в карман, расправляет плечи, потом идет прямо к Гото Денго и заключает его в медвежьи объятия. Остальные адъютанты толпой вываливают из сортира и с заметным напряжением на лицах наблюдают за этой сценой. Бобби Шафто, как на иголках, смотрит на свои ноги, переминается, трет длинную шишку на голове, там, куда его несколько дней назад ударили веслом. Пулеметчиков одного за другим снимает из винтовки снайпер; они корчатся и оперно кричат. Партизаны вылезли из укрытия и присоединились к немой сцене; все они стоят неподвижно, челюсти отвисли до пупка.

Наконец Макартур выпускает окаменевшего Гото Денго, театрально отступает на шаг и представляет его своим офицерам.

— Знакомьтесь, Гото Денго, — объявляет он. — Всем известно выражение «хороший японец — мертвый японец»? Так вот, этот молодой человек — пример обратного, а как мы знаем из математики, довольно одного обратного примера, чтобы опровергнуть теорему.

Офицеры хранят осторожное молчание.

— Полагаю, будет уместно, если мы отведем этого молодого человека в церковь святого Августина, что в Интрамуросе для принятия таинства святого крещения.

Один из адъютантов, пригибаясь, как будто боится получить пулю между лопаток, делает шаг вперед.

— Сэр, мой долг напомнить вам, что Интрамурос все еще в руках неприятеля.

— Значит, пора его освободить! — говорит Макартур. — Шафто нас поведет. Шафто и эти замечательные филиппинские джентльмены. — Генерал любовно обнимает Гото Денго за плечи и вместе с ним направляется к ближайшим воротам. — Вот что, молодой человек. Когда я перенесу свою ставку в Токио, а это, с Божьей помощью, произойдет в течение года, извольте в первый же день явиться ко мне с утра пораньше!

— Да, сэр! — отвечает Гото Денго. Учитывая сложившуюся обстановку, от него трудно ждать чего-то другого.

Шафто набирает в грудь воздуха, запрокидывает лицо и смотрит в дымное небо. «Господи, обычно я склоняю голову, обращаясь к Тебе, но думаю, сейчас нам самое время побеседовать лицом к лицу. Ты все видишь и все знаешь, поэтому ситуацию объяснять не буду. Я хотел бы подать Тебе прошение. Знаю, сейчас Ты завален просьбами одиноких солдат по всему этому сраному городу, но поскольку речь о чертовой куче женщин и детей, и о генерале Макартуре, может, Ты рассмотришь мою вне очереди. Ты знаешь, что я хочу. Сделай это».

Он одалживает у партизана маленький, на двадцать четыре выстрела, магазин к «томми», и они отправляются к Интрамуросу. Ворота наверняка охраняют; чем пробиваться в них, Шафто и партизаны взбегают по наклонной стене под уничтоженной огневой точкой. Пулемет разворачивают в Интрамурос и ставят к нему раненого партизана.

Когда Шафто впервые смотрит на город, то чуть не падает со стены. Интрамуроса нет. Практически все здания сровнялись с землей. Манильский собор и церковь святого Августина еще стоят, зияя провалами. Несколько старых испанских домов сохранились как быстрые наброски себя прежних, без крыш, флигелей и стен. Но большая часть кварталов превратилась в груды камней и битой красной черепицы. Повсюду мертвые тела, как семена во свежевспаханных бороздах. Артиллерия почти смолкла — разрушать больше нечего, однако из каждого квартала слышны автоматные и пулеметные очереди.

Шафто думает, что придется брать штурмом ворота, но не успевает составить план, как Макартур вместе с адъютантами взбирается на стену. Похоже, генерал тоже первый раз смотрит на Интрамурос; он потрясен и временно онемел — некоторое время стоит, открыв рот. Японцы из развалин открывают по нему огонь; с ними быстро справляется развернутый пулемет.

До церкви святого Августина добираются несколько часов. Кучка нипов забаррикадировалась вместе со всеми голодным младенцами и разобиженными двухлетками Манилы, во всяком случае, если судить по звукам. Церковь составляет лишь часть большого монастырского комплекса. Многие здания разрушены артиллерийским огнем. Сокровища, которые монахи копили последние пять сотен лет, вывалены на улицу. Разметанные повсюду, как шрапнель, вперемешку с телами заколотых филиппинских парней, валяются огромные масляные полотна со сценами бичевания Христа, фантастические деревянные фигуры римских воинов, вбивающих гвозди в его руки и ноги, мраморные статуи Марии, держащей на коленях мертвого Спасителя, шпалеры с изображением столба, занесенной девятихвостой плетки, крови, бегущей из сотен параллельных ран на спине Христа.

Нипы в церкви защищают главные двери с самоубийственным упорством, которое уже несколько заколебало Шафто, но, спасибо артиллерии, в церковь теперь можно войти с любой стороны. Рота американских пехотинцев еще штурмует главные двери, а Бобби Шафто, партизаны, Гото Денго, генерал и его адъютанты стоят на коленях в боковом приделе, бывшем когда-то частью монастыря. Падре произносит несколько сильно урезанных благодарственных молитв и крестит Гото Денго водой из купели. Шафто выступает в роли счастливого отца, генерал армии Дуглас Макартур — крестный. После Шафто помнит из всей церемонии только одну строчку.

— Отрицаешься ли сатаны, и всех дел его, и всего служения его, и всей гордыни его? — говорит падре.

— Отрицаюсь! — необычайно веско произносит Макартур, Бобби Шафто бормочет: «Да, бля», Гото Денго кивает, намокает, становится христианином.

Бобби Шафто говорит, что ему надо отлучиться, и углубляется на монастырскую территорию. Она большая и бестолковая, как алжирская касба, сумрачная и пыльная внутри. Здесь тоже повсюду изображения Страстей; они выполнены художниками, воочию видевшими, как наказывают плетью, и без всяких проповедей знавшими, что такое дела и гордыня сатаны. Бобби проходит вверх и вниз по старой лестнице, в память о ночи, когда его привела сюда Глория.

Дальше двор с фонтаном посредине, окруженный длинной крытой галереей, по которой испанские монахи прогуливались, глядя на цветы и слушая птичек. Сейчас здесь поют лишь пули. Однако филиппинские дети носятся по галерее, а их матери, тетки, бабушки во дворе достают воду из фонтана и варят рис на кострах из разломанных стульев.

Сероглазый двухлетний малыш с самодельной дубинкой бегает по галерее за ребятами постарше. У него пегие волосы, одни прядки, как у Бобби, другие, как у Глории, и Глория почти фосфорически просвечивает в лице. У мальчика та же костная структура, какую он видел на песчаной косе несколько дней назад, только одетая пухлой розовой плотью. Плоть эта украшена многочисленными синяками и ссадинами, без сомнения, заработанными в честном бою. Бобби садится на корточки и смотрит маленькому Шафто в глаза, не зная, как начать, чтобы объяснить все. Однако мальчик говорит: «Бобби Шафто, у тебя бо-бо», бросает палку и подходит, чтобы рассмотреть рану у Бобби на руке. Маленькие дети не здороваются, они просто начинают с тобой говорить, и Бобби думает, что это неплохой выход из затруднительной ситуации. Альтамира наверняка с первого дня говорили Дугласу М. Шафто, что однажды Бобби Шафто со славой вернется из-за моря. То, что это случилось, так же буднично и так же дивно, как ежедневный восход солнца.

— Вижу, ты и твои умеете проявить смекалку, хорошо, — говорит Бобби Шафто сыну и тут же понимает, что для ребенка эти слова ничего не значат. Нужно сказать что-то, что останется навсегда, и потребность эта сильнее, чем когда-либо была тяга к морфию или к женщине.

Он берет малыша на руки и несет по монастырю, через полуразрушенные коридоры и груды камней, мимо мертвых японских парней к большой лестнице, показывает исполинские гранитные плиты и рассказывает, как их клали одна на другую, год за годом, по мере того как из Акапулько приходили серебряные галеоны. Дуг М. Шафто играл в кубики и сразу схватывает основную мысль. Отец несколько раз проносит сына по лестнице. Они стоят внизу и смотрят вверх. Аналогия с кубиками запала глубоко. Без всякой подсказки Дуг М. Шафто поднимает руки над головой и говорит: «Большая-большая»; звук эхом прокатывается по лестнице. Бобби хочет объяснить, что так это делается : кладешь одно на другое, раз за разом, снова и снова — иногда галеон тонет в бурю, и ты остаешься без плиты, но не отступаешь, и в конце концов получается что-то большое-большое .

Ему хочется сказать про Глорию, как она тоже строила свою лестницу. Может, будь у него язык подвешен, как у Еноха Роота, он бы сумел объяснить. Но понятно, что мальчик все пропустит мимо ушей, как пропустил Бобби, когда Глория впервые показала ему лестницу. Дуглас Макартур Шафто запомнит только, как отец носил его вверх и вниз по ступеням, и если он доживет до таких лет и будет много думать может быть, он, как Бобби, когда-нибудь тоже поймет. Начало неплохое.

Женщины во дворе прослышали, что Бобби Шафто вернулся — лучше поздно, чем никогда! — и теперь ему все равно некогда зря болтать языком. Альтамира отправляют его с поручением: разыскать одиннадцатилетнего Карлоса, которого несколько дней назад японцы увели из Малате. Прежде Шафто находит Макартура и Гото Денго. Они увлеченно обсуждают познания Гото Денго в строительстве туннелей, и как это может пригодиться при восстановлении Японии, которое Макартур намерен начать, как только окончательно разнесет по камешку все Тихоокеанское побережье.

— Тебе надо искупить грехи, Шафто, — говорит генерал, — их не замолишь, стоя на коленях и читая «Богородицу».

— Ясно, сэр, — кивает Шафто.

— У меня есть работенка — как раз для рейдера морской пехоты, умеющего прыгать с парашютом.

— А что скажет департамент флота, сэр?

— Я не собираюсь сообщать им, что ты нашелся, пока не выполнишь задание. После этого все будет прощено.

— Я скоро вернусь, — говорит Шафто.

— Куда собрался?

— Есть люди, чье прощение я должен заслужить раньше.

Он отправляется в форт Сантьяго вместе с перевооруженным и заметно выросшим в числе отрядом хукбалахап. За последние два часа американские войска полностью освободили старый испанский форт. Они распахнули двери подземных казематов и катакомб вдоль реки Пасиг. Соответственно, чтобы найти одиннадцатилетнего Карлоса, надо пересмотреть несколько тысяч трупов. Почти все филиппинцы, которых загнали сюда, погибли — некоторых убили, другие задохнулись или утонули, когда в прилив подземелья заполнились водой. Бобби не знает Карлоса в лицо, поэтому просто вытаскивает мертвых мальчиков и предъявляет Альтамира для опознания. Амфетамин, принятый двое суток назад, уже не действует, и Бобби сам почти мертвый. Он ходит по испанским казематам с керосиновым фонарем, направляет тусклый желтый свет на лица покойников и твердит про себя, как молитву:

«Отрицаешься ли сатаны, и всех дел его, и всего служения его, и всей гордыни его?»

## ЯРОСТЬ

Несколько лет назад, когда Рэнди устал от постоянной давящей боли в челюстях, он обратил взгляд на калифорнийский рынок стоматологических услуг в поисках хирурга который удалил бы ему зубы мудрости. Благодаря полной медицинской страховке о цене можно было не беспокоиться. Дантист сделал ему панорамный рентгеновский снимок всей нижней половины головы. Процедура такая: вам запихивают в рот полрулона высокочувствительной пленки, надевают на голову хреновину, и рентгеновский аппарат едет вокруг, испуская лучи в прорезь, а персонал прячется за свинцовой перегородкой. В итоге Рэнди получил на руки снимок: не слишком аппетитную плоскую развертку своей челюсти. Чтобы не мыслить грубыми аналогиями типа «голова человека, лежавшего на спине, после того как по ней несколько раз проехался асфальтовый каток», он смотрит на снимок как на картографическую проекцию — очередную безуспешную попытку человечества изобразить трехмерные объекты на плоской поверхности. Углы этой координатной плоскости отмечались пресловутыми зубами мудрости, от вида которых стало слегка не по себе даже стоматологически несведущему Рэнди. Они были размером с его большой палец (хотя, может быть, это следовало отнести на счет искажений, как раздутую Гренландию в меркаторовой проекции) и довольно далеко отстояли от других зубов, то есть (по логике) попадали в категорию тех частей тела, которыми дантисты обычно не занимаются, а в довершение торчали под неправильными углами, не просто криво, а почти что вверх тормашками и задом наперед. Поначалу Рэнди и это списал на феномен Гренландии. С картой челюсти он вышел на улицы Трех Сестер в поисках хирурга-стоматолога. Чертовы зубы уже начали давить ему не только на челюсть, но и на психику. Надо ж было вырастить такое кошмарище! Проявление каких-то реликтовых цепочек ДНК времен охотников-собирателей, предназначенное для перемалывания древесной коры и мамонтовых хрящей в легко усвояемую массу. В миниатюрной голове кроманьонца просто не было места для таких глыбищ живой эмали. Только подумать, сколько лишнего веса он на себе таскает! Сколько бесценной жилплощади в голове пропадает зазря! Чем заполнятся котлованы в его башке, когда их извлекут? Впрочем, прежде чем об этом думать, надо было найти врача, который их вырвет. Хирурги-стоматологи отказывались один за другим. Вставляли снимки в негатоскоп и бледнели. Может дело было в белом свете негатоскопа, но Рэнди готов был поклясться, что они бледнели. В один голос хирурги объявляли, что зубы мудрости сидят очень-очень-очень глубоко в голове — как будто обычно зубы мудрости растут иначе. Нижние настолько ушли в челюсть, что при их извлечении она практически переломится пополам, а дальше одно неверное движение, и стальное хирургическое кайло попадает ему в среднее ухо. Верхние так глубоко в черепе, что их корни обвились вокруг отделов мозга, отвечающих за восприятие синего цвета (с одной стороны) и способность получать удовольствие от плохих фильмов (с другой), а между зубами и светом, слюной и воздухом лежат многочисленные слои кожи мяса, хрящевой ткани, крупных нервов, питающих мозг артерий лимфоузлов, несущих скелетных конструкций, костного мозга а также несколько желез, о которых медицине пока очень мало известно, равно как и многое другое, что делает Рэнди Рэнди, и все это, очевидно, такие вещи, которые лучше не трогать.

Создавалось впечатление, что хирурги-стоматологи не любят залезать пациенту в башку глубже, чем по локоть. Все они жили в больших домах и ездили на работу в седанах «мерседес-бенц» задолго до того, как Рэнди притащился к ним со своим чудовищным снимком. Они абсолютно ничего не выигрывали от попытки вырвать эти даже не зубы в нормальном смысле слова, а какие-то апокалиптические знаки из «Откровения Иоанна Богослова». Лучший способ избавиться от этих зубов — гильотина. Ни один хирург не соглашался даже разговаривать с Рэнди, пока тот не подпишет многостраничный документ, вложенный в скоросшиватель (потому что степлер не берет такую толстую стопку), из которого следовало, что если голову пациента найдут в банке с формалином в багаже у туриста на мексиканской границе, то это одно из нормальных последствий операции. Таким манером Рэнди скитался из клиники в клинику, словно облученный изгой после атомной войны, которого камнями гонят из деревень несчастные перепуганные селяне. Кончилось тем, что в очередной клинике медсестра встретила его с таким видом, будто давно ждала, попросила подождать (врач был занят у себя в кабинете чем-то таким, от чего в воздухе висела костяная пыль), предложила кофе, включила негатоскоп и вставила в него рентгенограмму, потом отступила на шаг, скрестила руки на груди и завороженно уставилась на снимок.

— Ах, — пробормотала она, — знаменитые зубы мудрости.

Следующие два года Рэнди к хирургам-стоматологам не ходил. Зубы по-прежнему двадцать четыре часа в сутки давили на челюсти, но отношение Рэнди к ним переменилось. Он уже не считал их легко устранимым дефектом, а воспринимал как свой личный крест. Что ж, другим приходится терпеть худшее. Здесь, как и во многих других неожиданных ситуациях, ему помогли усиленные занятия ролевыми играми: в различных эпических ситуациях ему приходилось вживаться в образ персонажей лишенных части конечностей либо на некий алгоритмически вычисленный процент спаленных драконьим огнем. Этика игры требовала всерьез воспринимать увечья и вести себя соответственно. В сравнении с этим чувство, будто в голову вставили домкрат и раздвигают его на оборот в месяц, просто не заслуживало внимания. Оно терялось в соматическом шуме.

Так Рэнди прожил несколько лет. Тем временем они с Чарлин постепенно карабкались вверх по социоэкономической лестнице и вскоре стали бывать на одних приемах с людьми, приезжавшими на «мерседес-бенцах». На одной из таких вечеринок Рэнди случайно услышал, как зубной врач расхваливает блестящего молодого хирурга-стоматолога, недавно переехавшего в их края. Рэнди прикусил язык, чтобы не спросить, что означает «блестящий» в контексте стоматологической хирургии. Интерес был продиктован исключительно любопытством, но врач мог неправильно его понять. У компьютерщиков примерно понятно, кто блестящий, а кто нет, но как отличить блестящего хирурга-стоматолога от просто хорошего? Тут начинаются темные эпистемологические дебри. Каждый зуб мудрости удаляют только один раз. Нельзя поручить ста хирургам вырвать один и тот же зуб, а потом научно сравнить результаты. Однако по лицу врача было видно, что новый хирург-стоматолог и впрямь блестящий. Так что Рэнди чуть позже подошел к зубному врачу и спросил, нельзя ли — на личном примере — испытать несравненное мастерство упомянутого хирурга, и адресок, пожалуйста.

Через несколько дней он уже беседовал с хирургом-стоматологом, действительно молодым и подозрительно умным, похожим скорее на других блестящих специалистов, которых Рэнди знал (по большей части компьютерщиков), чем на зубодера. Он ездил на пикапе, носил бородку и держал в приемной свежие номера журнала «Тьюринг». Медсестры и прочие служительницы женского пола постоянно вибрировали от сознания его гениальности и ходили за доктором по пятам, следя, чтобы он не налетал на мебель и не забывал пообедать. Этот хирург не побледнел, Увидев меркато-рентгенограмму Рэнди в негатоскоп, только оторвал подбородок от руки, чуть выпрямился и замолчал на несколько секунд. Так он и сидел некоторое время, поводя глазами из угла в угол координатной плоскости, чтобы сполна насладиться изысканной гротескностью каждого зуба — их палеолитической мощью и длинными искривленными корнями, уходящими в неведомые анатомам глубины.

Когда он наконец повернулся к Рэнди, его лицо светилось жреческим экстазом, чувством явленной космической гармонии как будто Архитектор Вселенной пятнадцать миллиардов лет назад предуготовил встречу между челюстями Рэнди и блестящим хирургическим мозгом молодого врача. Он не сказал: «Позвольте, Рэнди, я покажу, как близко корни этого зуба проходят к пучку нервов, отличающих вас от мармозетки», или «Мои приемные часы расписаны на десять лет вперед, и вообще я подумываю сменить профессию», или «Минуточку, я позвоню адвокату». Он даже не сказал: «Глубоко сидят, сволочи». Молодой блестящий хирург-стоматолог просто сказал: «Хорошо», постоял неловко и вышел, проявив такую некоммуникабельность, что Рэнди окончательно в него уверовал. Одна из служительниц все же попросила подписать документ, оставлявший за врачом право пропустить Рэнди через лесопилку, но чувствовалось, что это пустая формальность, а не начало многолетней тяжбы на манер диккенсовского «Холодного дома».

И вот настал великий день. Рэнди сосредоточенно съел завтрак, сознавая, что, возможно, последний раз в жизни чувствует вкус пищи или даже жует. Когда он переступил порог клиники, сестры и ассистентки уставились на него в священном ужасе, словно говоря: «Боже, все-таки пришел!», потом захлопотали с успокаивающей деловитостью. Рэнди сел в кресло, ему сделали укол. Вошел доктор и спросил, в чем разница между Windows 95 и Windows NT и есть ли она вообще. «Вы спрашиваете это только для того, чтобы понять, когда я потеряю сознание?» — спросил Рэнди. «Вообще-то есть и вторая цель, поскольку я собираюсь поставить NT и хотел бы узнать ваше мнение», — сказал доктор.

— Ну, — начал Рэнди, — вообще-то я больше знаком с UNIX'ом, чем с NT, но, насколько могу судить, NT — приличная система и, уж во всяком случае, намного серьезнее обычных виндов.

Он замолчал, чтобы перевести дух, и внезапно увидел, что все переменилось. Хирург и ассистентки никуда не делись и занимали примерно ту же позицию в поле его зрения, что и в начале фразы, но очки у доктора съехали набок, стекла были забрызганы кровью, лицо вспотело, на марлевой повязке блестели куски чего-то явно из самой глубины Рэнди, в воздухе висела костяная пыль, а медсестры осунулись и выглядели так, словно им не помешали бы косметический салон, лицевые подтяжки и двухнедельный отпуск на море. Грудь и колени Рэнди, а также пол усеяли окровавленные тампоны и рваные обертки от медикаментов. Затылок болел — видимо, так сильно бился о подголовник от ударов хирургической кувалды. Когда Рэнди попытался закончить фразу («так что, если вас не пугают расходы, думаю, переход на NT вполне оправдан»), то обнаружил, что рот у него чем-то забит. Доктор стянул марлевую повязку и почесал вспотевшую бородку. Потом медленно, тяжело вздохнул, глядя не на Рэнди, а куда-то вдаль. Руки у него тряслись.

— Какое сегодня число? — спросил Рэнди сквозь вату.

— Как я уже говорил, — сказал блестящий молодой хирург-стоматолог, — мы берем за удаление зубов мудрости по гибкой шкале, в зависимости от категории сложности. — Он помолчал, подыскивая слова. — Боюсь, с вас мы возьмем за самую высокую, четвертую категорию. — Он, шатаясь, вышел из кабинета, придавленный (подумалось Рэнди) не столько напряжением сделанной операции, сколько сознанием, что никто не даст ему за нее Нобелевскую премию.

Рэнди пошел домой и неделю отлеживался перед телевизором, лопая анальгетики, как леденцы, и постанывая от боли. Потом стало лучше. Давление в черепе отпустило. Ушло навсегда. Невозможно было даже восстановить в памяти прежние ощущения.

Сидя в полицейской машине по дороге к новой отдельной камере, Рэнди вспоминает эпопею с зубами, поскольку сейчас пережил с юной Америкой Шафто нечто похожее. У Рэнди были девушки (не много), но все они смахивали на посредственных стоматологов. Одной Ами достало умения и мужества просто посмотреть на Рэнди, сказать: «Хорошо», а потом залезть ему в голову и вытащить, что надо. Вероятно, это была для нее изматывающая работа. Ами затребует высокую цену. И Рэнди долго потом будет лежать пластом и стонать от боли. Однако он уже чувствовал, что внутреннее давление отпустило, и радовался, бесконечно радовался, что Ами вошла в его жизнь, а ему хватило решимости и ума сказать, что сказал. На несколько часов он совершенно забывает, что над ним висит угроза смертного приговора.

Его везут в машине — надо полагать, новая отдельная камера в другом здании. Никто ничего не объясняет — заключенным лишнего знать не положено. После ареста Рэнди держали в тюрьме на юге, в новом железобетонном здании на окраине Макати, а сейчас везут в старую часть Манилы, вероятно, в какое-то готическое довоенное заведение. В Форте Сантьяго, по берегу реки Пасиг, есть казематы ниже приливной отметки; в высокий прилив томящиеся там узники погибали. Теперь это музей; туда его не повезут.

Тюрьма и впрямь оказывается мрачным старинным зданием в кольце правительственных особняков вокруг мертвой дыры Интрамуроса. В соседнем — городской суд. Они некоторое время едут по проулку между двумя каменными строениями, предъявляют охраннику в будке документы, ждут, пока откроются тяжелые чугунные ворота, проезжают давно не метенный мощеный двор, снова предъявляют документы и снова ждут, на этот раз — пока поднимут самую настоящую чугунную решетку, за которой начинается наклонный въезд под здание. Здесь машина останавливается, и тут же их окружают люди в форме.

Все до нереальности похоже на вселение в роскошный азиатский отель, только люди в форме вооружены и не предлагают понести ноутбук. У Рэнди на поясе цепь, соединенная с наручниками, и другая, на ногах, не дающая широко шагать. Чтобы она не волочилась по земле, ее поддерживает еще одна цепь, прикрепленная к той, что на поясе. Свободы рук как раз хватает, чтобы прижимать ноутбук к животу. Он не просто скованный узник, он цифровой скованный узник, дух Марли[19] Информационной Супермагистрали. То, что человеку в его положении разрешили иметь ноутбук, настолько гротескно, что Рэнди поневоле сомневается в своей циничной догадке: Кто-то (вероятно, тот самый Кто-то, который Что-то Хочет Ему Сказать) обнаружил, что все данные на диске зашифрованы, и теперь желает, чтобы Рэнди включил компьютер, и… Что «и»? Может, они установили в потолке видеокамеру и будут заглядывать ему через плечо? Это обойти несложно, надо только не быть законченным идиотом.

Охранники ведут Рэнди по коридорам. Процедура оформления проходит быстро — все формуляры он заполнил и личные вещи сдал в первой тюрьме. Потом начинаются мрачные стальные двери и дурно пахнущие коридоры; Рэнди различает невнятный тюремный гул. Однако они минуют гул, идут другими коридорами, более старыми, менее хожеными, проходят в старинную дверь из железных прутьев и оказываются в длинном сводчатом помещении. Вдоль одной стены тянется ряд из пяти или шести железных клеток, вдоль другой — проход для охраны. Вылитый макет темницы из какого-нибудь Диснейленда. Рэнди доводят до самого конца коридора — его камера последняя. Внутри — железная койка с тонким матрасом, чистыми, хоть и не белыми простынями и сложенным армейским одеялом. У глухой стены оставили старую деревянную тумбочку и складной стул. Очевидно, тумбочка должна служить ему рабочим столом. Ящики заперты, да и сама тумбочка намертво закреплена несколькими оборотами тяжелой цепи и амбарным замком. Похоже, он должен пользоваться компьютером в этом углу камеры и нигде больше. Как и обещал адвокат Алехандро, в розетку при входе в помещение воткнут удлинитель. Шнур тянется через весь коридор, а перед самой камерой надежно завязан вокруг трубы, так, что самому Рэнди до него не дотянуться. Единственный способ включить компьютер — поставить его на тумбочку, присоединить кабель, а вилку просунуть охраннику через решетку, чтобы тот воткнул ее в удлинитель.

Сперва Рэнди думает, что это просто обычное издевательство, демонстрация власти ради садистского удовольствия подавлять. Однако после того как его расковывают, запирают в камере и оставляют одного, в голову приходит новая мысль. В нормальных обстоятельствах Рэнди поставил бы компьютер на стол заряжаться, потом унес бы на койку и работал, насколько хватит аккумулятора. Однако адвокат Алехандро передал ему ноутбук уже без аккумулятора, а литиевых батареек в камере что-то не видать. То есть компьютер сможет работать только от сети, а удлинитель и тумбочка расположены так, что в силу некоторых особенностей трехмерного евклидова пространства-времени подключить его к сети можно лишь в одном месте: поставив на треклятую тумбочку. Трудно поверить, что это случайность.

Он садится на тумбочку и осматривает стены и потолок в поисках видеокамеры наблюдения, однако не особо вглядывается и не очень ожидает ее увидеть. Чтобы читать текст с экрана, нужна камера очень высокого разрешения, то есть большая и заметная; крохотная дырочка не подойдет. Такой камеры тут нет.

Рэнди почти уверен, что если бы мог открыть тумбочку, то нашел бы в ней электронное оборудование. Сразу под компьютером, наверное, антенна, чтобы принимать ван-эйковские сигналы с экрана. Под ней — какой-то агрегат, чтобы переводить сигналы в цифру и пересылать на станцию прослушивания, которая, вероятно, расположена сразу за стеной. В самом низу, должно быть, аккумулятор, чтобы все это дело работало. Он покачивает тумбочку, насколько позволяет цепь, и убеждается, что она действительно снизу тяжелее, как будто в нижнем ящике стоит автомобильный аккумулятор. А может, он все это напридумывал. Может, ему позволили взять ноутбук, потому что они такие добрые.

Итак. Картина ясна. Ситуация понятна. Все очень просто четко. Рэнди включает ноутбук, убеждается, что он работает, потом стелет постель и ложится, просто ради удовольствия полежать. Впервые за неделю он хотя бы в относительном одиночестве. И потом, что бы Ави ни вещал насчет воздержания, Рэнди пора кое о чем позаботиться. Ему предстоит по-настоящему сосредоточиться, и прежде надо устранить некий отвлекающий фактор. Достаточно вспомнить последний разговор с Ами, чтобы у него встало. Он сует руку в штаны и тут же засыпает.

Будит его лязг тюремной двери. Привели нового заключенного. Рэнди пытается сесть и обнаруживает, что рука по-прежнему в штанах, а результат не достигнут. Он нехотя вытаскивает руку, садится и спускает ноги на пол. Сейчас он спиной к соседней камере, которая представляет собой зеркальное отражение его собственной камеры, то есть койки стоят почти вплотную по две стороны перегородки, так же расположены толчки. Рэнди встает, поворачивается и видит, как в соседнюю камеру вводят нового заключенного. Это белый мужчина, с виду ему за шестьдесят или даже за семьдесят, хотя точно не пятьдесят и не восемьдесят с хвостом. При этом вполне крепкий. Он, как и Рэнди, в тюремной робе, но с другими аксессуарами: вместо ноутбука у него янтарные четки с распятием и какой-то медальон, а к животу прижаты несколько книг: Библия, что-то толстое на немецком и модный бестселлер.

Тюремщики обходятся с ним крайне почтительно; Рэнди заключает, что новый сосед — священник. Они обращаются к старику на тагальском, видимо, извиняются и спрашивают, не будет ли каких-нибудь пожеланий, а тот успокаивает их и даже шутит. Потом высказывает вежливую просьбу; охранник выбегает и через минуту возвращается с колодой карт. Наконец охрана закрывает дверь, практически кланяясь и расшаркиваясь, и запирает ее с извинениями, которые звучат уже несколько монотонно. Старик говорит что-то остроумное — видимо, в знак прощения. Охранники нервно смеются и уходят. Старик минуту стоит посреди комнаты и задумчиво смотрит в пол — может быть, молится или еще чего. Потом резко вскидывает голову и обводит взглядом помещение. Рэнди наклоняется к перегородке и просовывает между прутьями руку.

— Рэнди Уотерхауз, — говорит он.

Старик бросает книги на койку, подходит и пожимает ему руку.

— Енох Роот, — говорит он. — Рад познакомиться с вами лично. — Голос, без всяких сомнений, понтифика — root@eruditorum.org.

Рэнди надолго замирает, как человек, которого колоссально разыграли, но пока непонятно, насколько колоссально и как с этим быть. Енох Роот видит, что Рэнди парализован, и ловко использует момент. Он сгибает колоду в одной руке и перекидывает ее в другую: карты на мгновение гармошкой повисают между ладонями.

— Не столь многофункциональны, как перфокарты «ЭТК», зато на удивление полезны, — говорит он. — При благоприятном раскладе мы с вами можем составить бридж, если только найдем, где примоститься .

— Бридж? — переспрашивает Рэнди, чувствуя себя и, вероятно, выглядя полным идиотом.

— Я имел в виду бридж как карточную игру. Вы играете?

— В бридж? Нет. Но мне казалось, для него нужны четверо.

— Я придумал вариант для двоих. Надеюсь, что колода полная — для игры нужны пятьдесят четыре листа.

— Пятьдесят четыре, — задумчиво повторяет Рэнди. — Эта игра, случаем, не похожа на «понтифик»?

— Один в один.

— Кажется, правила «понтифика» завалялись у меня где-то на диске, — говорит Рэнди.

— Тогда сыграем, — предлагает Енох Роот.

## ПАДЕНИЕ

Шафто выпрыгивает из самолета. Холодный воздух высоты, ледяной ветер. Впервые в этом году он не чувствует себя распаренным и отвратительно потным.

Что-то с силой дергает его за спину: вытяжная стропа, привязанная к самолету. Боже сохрани, чтобы американскому парашютисту доверили самому дернуть за кольцо. Шафто так и представляет себе картину — заседание штаба; повестка дня: о вытяжной стропе. «Ради всего святого, генерал, рядовой состав! Едва выпрыгнув из самолета, они начнут мечтать о девчонках, затем пару раз приложатся к фляжке, затем малек покемарят и, не успеете глазом моргнуть, вмажутся в землю на скорости двести миль в час!»

Вспомогательный парашют полощется на ветру, хватает воздух и рывком опустошает ранец. За спиной что-то хлопает, бьется, бесформенное облако шелка под тяжестью тела летит вниз, потом с громким звуком раскрывается, и вот Бобби Шафто свободно висит в пространстве на фоне грязно-белого балдахина — идеальная мишень для японского снайпера.

Немудрено, что парашютисты мнят себя богами среди людей: у них иной взгляд на веши, чем у бедняги-морпеха, который видит лишь цепочки дотов на прибрежных холмах. Шафто смотрит на север; перед ним раскинулся Лусон. На двести или триста миль — земля, плотно укрытая зеленью, словно войлоком; за ней горы, где засел генерал Ямасита, Тигр Малайи, со стотысячной армией — каждый только и мечтает увешаться взрывчаткой, пробраться на американские позиции и взорвать себя во имя императора. Справа по курсу Манильский залив; даже с расстояния в тридцать миль Шафто видит, что ближе к берегу джунгли вдруг редеют и становятся бурыми, словно лист, который начал сохнуть с краев — это то, что осталось от Манилы. Жирный двадцатимильный язык, выдающийся вперед — Батаан. У самого его кончика скалистый остров, похожий на головастика с зеленой головой и тонким коричневым хвостом: Коррехидор. С него поднимаются многочисленные струйки дыма. Американцы почти целиком отвоевали остров. Несколько японцев предпочли взорвать себя в подземных бункерах, но не сдались. Это героическое деяние породило в головах генеральских советников остроумную мысль.

В паре миль от Коррехидора на воде застыло что-то нелепое, приземистое, кривое, формой напоминающее линкор, но гораздо крупнее. Оно окружено американскими канонерками и амфибиями. С его поверхности расползается по ветру красный шлейф дыма — с самолета, на котором летел Шафто, несколько минут назад сбросили на парашюте дымовую бомбу. Шафто сносит прямо туда; он уже различает бетонные структуры, из которых сооружено это чудо. На голом скалистом острове в Манильской бухте испанцы построили форт, американцы соорудили на вершине цепь артиллерийских окопов, а японцы, едва ступив сюда, переделали все в железобетонное укрепление со стенами десятиметровой толщины, и установили наверху пару четырнадцатидюймовых двуствольных орудий. Орудия давно молчат; в стволах видны длинные трещины, а жерла напоминают застывшие кляксы на стальной поверхности. Хотя Шафто приземляется на крышу неприступной японской твердыни, набитой вооруженными до зубов людьми, которые только и ищут повода, чтобы красиво умереть, он в полной безопасности. Стоит показаться из амбразуры биноклю или винтовке, как по ним с американских кораблей прямой наводкой открывает огонь полудюжина зенитных орудий.

Из небольшой расщелины выходит моторная лодка и идет прямиком к американскому десантному катеру. Поднимается невероятный переполох. Сотня стволов отзывается одновременно; тонна за тонной, куски металла со сверхзвуковой скоростью рушатся вокруг лодки, поднимая фонтаны брызг. Поверхность воды пенится и становится неровной, как кипящая вулканическая лава. Шафто затыкает уши — на лодке детонирует тонна взрывчатки, над водой проносится взрывная волна, и кольцо белой пыли, расширяясь со страшной скоростью, летит в пространство. Удар волны — как мячом по переносице. На какое-то время Шафто забывает, что надо управлять парашютом, и отдается воле ветра.

Дымовая бомба должна была доказать, что на крышу крепости можно приземлиться на парашюте. Последним неопровержимым доказательством может стать только сам Бобби Шафто. Когда он опускается ниже и приходит в себя после взрыва, то видит, что бомба-то как раз не приземлилась: ее небольшой парашют запутался в железном кустарнике антенн, выросших из бетонной крыши.

Гребаные антенны, сколько же их! Шафто недолюбливает антенны еще с Шанхая, с тех пор как увидел штабных со станции «Альфа» в деревянных конурках на крыше, утыканной антеннами — ни солдаты, ни флотские, ни морпехи. Коррехидор, перед тем как его взяли японцы, тоже утопал в антеннах. А уж когда Бобби Шафто служил в подразделении 2702, от них и вовсе не было прохода.

Теперь надо хорошенько сосредоточиться. Он бросает быстрый взгляд на МДК — американский десантный катер, который хотели взорвать камикадзе в моторке. Катер как раз там, где должен быть, — на полпути между кольцом военных кораблей и вертикальной стодвадцатиметровой стеной. Даже если бы Шафто не знал заранее, он бы с первого взгляда определил, что это Механизированный Десантный Катер (третья модификация), стальной коробок длиной сто пятьдесят метров, способный доставить на берег средней величины танк. На катере два пулемета пятидесятого калибра; сейчас они старательно лупят по стене — Шафто не видит в кого. Зато с высоты замечает то, чего не замечают японцы: на борту МДК не танк, а огромный стальной резервуар с трубами, шлангами и подобной дребеденью.

МДК приближается к берегу; японцы в укреплении ведут по нему беспорядочный огонь. Но катер повернут передом, и единственная цель стрелков — стальная дверь. Она спроектирована так, что когда открыта, то превращается в трап, а когда закрыта, нипы могут до конца дней осыпать ее пулями и снарядами в тщетной надежде пробить дыру. К тому же зенитки на кораблях поливают стены укрепления сумасшедшим огнем, не давая японцам носа высунуть. Антенны на крыше вздрагивают от них отлетают куски, и Шафто видит следы трассирующих пуль. Должны же ребята на кораблях сообразить и приостановить обстрел, ведь он приземляется на эту хреновину через несколько секунд.

Действительность не имеет ничего общего с тем, как Шафто представлял себе задание, когда в деталях прорабатывал его с офицерами МДК. В очередной, примерно пятитысячный раз за войну он сталкивается с этим непостижимым явлением. Казалось бы, пора привыкнуть. На фотографиях антенны выглядели почти невидимыми эфирными образованиями; на самом же деле это солидные инженерные конструкции. Вернее, были таковыми, пока их, а заодно и огромные пушки не разнесли огнем из морских орудий. Теперь все превратилось в груду обломков, причем таких, что на них чрезвычайно противно приземляться с парашютом. Антенны — ныне обломки — сделаны из всякой хренотени: деревянных шестов, толстенных бамбуковых опор, пучков сваренной арматуры. Больше всего таких частей, которые норовят угодить в глаз парашютисту: длинные металлические прутья и мили растяжных тросов, спутанных в колючие клубки. Натянутые тросы способны без труда отрезать голову падающему морпеху, а те, что лопнули, угрожающе выставили острые концы.

Шафто осеняет: эта постройка — не просто орудийная позиция, здесь штаб-квартира японской разведки. «Уотерхауз, падла!» — орет он. Уотерхауз, должно быть, еще в Европе, но, инстинктивно прикрыв руками глаза, Шафто сознает, что тот каким-то боком связан со всем этим кошмаром, в который он падает.

Бобби Шафто приземляется. Хочет двинуться, и гора обломков движется вместе с ним; он стал ее частью.

Осторожно открывает глаза. Вокруг толстая проволока; растяжка лопнула и обвилась вокруг головы. Из его туловища торчат три куска четвертьдюймовой стальной трубки, еще одна проткнула бедро, и одна — руку. Нога, кажется, сломана.

Некоторое время он лежит, слушая орудийные залпы.

Надо выполнять задание. Ради сына. Свободной рукой Шафто нащупывает кусачки и начинает перекусывать проволоку вокруг себя.

Губки кусачек едва захватывают толстые трубки антенны. Бобби нащупывает, где они воткнулись ему в спину и работает — щелк, щелк, щелк. Затем перекусывает ту, что проткнула руку. Затем наклоняется к трубке в ноге. Затем выдергивает из своего тела и бросает на бетон остатки — звяк, звяк, звяк, звяк. Кровь течет ручьем.

Идти он даже не пытается, так, с трудом волочится по бетонной крыше. Бетон приятный, теплый — нагрелся на солнце. Самого МДК отсюда не видно, хотя видны верхушки его антенн. По ним можно определить положение катера.

Здесь должна быть веревка. Опершись на локти, Шафто приподнимается и оглядывается. Вот же она, манильская веревка (разумеется!) на якоре, зацепленном за выемку у края крыши.

Наконец он добирается до места и начинает тянуть веревку. Закрывает глаза; только бы не уснуть! Тянет, пока в его руках не оказывается что-то большое и толстое — шланг.

Почти все. Он ложится на спину и обхватывает конец шланга, прижимая его к груди, потом осматривается, находит вентиляционную шахту, которую ему показали на рекогносцировочных фотографиях. На ней когда-то был металлический колпак, но теперь ничего нет, только дыра в крыше с железками, торчащими по краям. Бобби подползает и вставляет туда конец шланга.

Кто-то определенно наблюдает за ним с одного из кораблей, потому что шланг напрягается, словно оживившая змея, и Шафто чувствует, как под руками бежит поток горючего. Десять тысяч галлонов. Прямо туда, внутрь. Внизу слышно, как япошки хриплыми голосами поют песни. Сейчас они поймут, что их ждет. Генерал Макартур обеспечит им то, о чем они молятся.

Теперь Бобби Шафто должен спуститься по веревке на МДК, но ясно, что уже ничего не выйдет. Помощи ждать неоткуда. Когда ток горючего прекращается, он собирает остаток сил. В последний раз посылает все к черту. Выдергивает чеку из зажигательной гранаты; кольцо выскакивает и с веселым звяканьем падает на крышу. Граната оживает в руках; внутри шипит и потрескивает запал. Он бросает гранату в шахту — вертикальную трубу, черный круг посреди грязно-серого поля, как пепел от японского флага.

Затем, поддавшись порыву, ныряет вслед.


Semper Fidelis

Звезда зажигает рассвет

Я падаю вниз

## МЕТИДА

Появление root@eruditorum.org в смежной камере выглядит как заключительный сюжетный поворот в том кукольном балагане, который показывают Рэнди с самого аэропорта. Как в любом театре марионеток, очевидно, есть еще масса участников, незримо для него совершающих какие-то стремительные действия. Похоже, на этот спектакль ушла значительная доля валового национального продукта Филиппин.

На полу в камере стоит миска с едой, на ней сидит крыса. Обычно Рэнди очень плохо реагирует на крыс: они ломают систему обороны, выстроенную воспитанием и образованием вокруг тех областей мозга, где обитает коллективное бессознательное, и выбрасывают его прямиком на территорию Иеронима Босха. Однако сейчас она беспокоит его не больше, чем в зоопарке. У крысы на удивление красивая бурая шкурка и толстый, как карандаш, огрызок хвоста, торчащий вверх, словно антенна мобильника. Рэнди голоден, но не хочет есть то, на чем потопталась крыса, поэтому просто лежит и смотрит.

Судя по ощущениям, проспал он долго. Рэнди включает компьютер и набирает команду date. Ногти на левой руке странные, будто в синяках. Вглядевшись, он видит, что на ногте указательного пальца синей шариковой ручкой нарисованы трефы, на указательном — бубны, на безымянном — червы и на мизинце — пики. Енох Роот объяснил, что в понтифике, как в бридже, каждая карта в колоде имеет числовое значение: трефы от одного до тринадцати, бубны от четырнадцати до двадцати шести, червы от двадцати до тридцати семи, пики от сорока до пятидесяти двух. Рэнди нарисовал символы на ногтях, чтобы не забыть.

«Date» сообщает, что он проспал весь вчерашний вечер, ночь и половину сегодняшнего дня. Значит, крыса ест его ленч.

На компьютере у Рэнди установлен Finux; после загрузки он выдает черный экран с построчными сообщениями из жирных белых букв, настоящий пользовательский интерфейс образца 1975 года. Очевидно, самый легкий для ван-эйковского перехвата. Рэнди печатает «startx», экран на мгновение чернеет, потом приобретает его любимый темно-синий оттенок, и появляется бежевое окно с черными буковками поменьше. Это X Windows System, или просто X, как зовут ее такие, как Рэнди. Она предоставляет всю ту графическую муру, которой люди ждут от пользовательского интерфейса: менюшки, кнопочки, полосы прокрутки и прочее. Как все, идущее под UNIX'oм (Finux — вариант UNlX'а), она имеет миллион разных опций, разобраться в которых под силу только очень молодому, одинокому или одержимому человеку. Рэнди прошел в жизни все три стадии, поэтому про опции знает много. Например, фон сейчас темно-синий, но его можно заменить картинкой, теоретически даже кино, тогда все окна и меню будут плавать поверх, например, «Гражданина Кейна», крутящегося бесконечной петлей. А можно взять любую программу и сделать ее фоном, и она будет себе пыхтеть, не подозревая, что служит дымовой завесой. Это дает Рэнди идею, как быть с ван-эйковским перехватом.

Сейчас компьютер так же уязвим для перехвата, как и до запуска X. Тогда это были белые буквы на черном фоне; сейчас черные на бежевом. Буквы поменьше и живут в окошках, но это ничего не меняет: выводя точки на экран, электроника внутри машины все равно должна совершать переходы между нулем и единицей, то есть между высокой интенсивностью (белым или бежевым) и низкой (черным).

Рэнди вообще-то не понимает, что за херня с ним происходит, и, возможно, не понимал раньше, когда думал, будто понимает. Однако рабочая гипотеза такова: люди, которые все это подстроили (первые кандидаты — Дантист и Болоболо), знают, что у него на диске есть ценная информация. Откуда? Ладно, когда понтифик — волшебник — Енох Роот или как там его звать звонил Рэнди в самолет, он знал про «Аретузу», следовательно, могли знать и другие. Кто-то подложил ему наркотики в МАНА, чтобы конфисковать ноутбук и скопировать жесткий диск. Они это сделали и выяснили, что все зашифровано дважды. Перехваты «Аретузы» были с самого начала зашифрованы неплохой криптосистемой времен Второй мировой, которую сейчас способен взломать каждый, но на все это наложена наисовременнейшая система, которую взломать невозможно. Если они хоть что-нибудь соображают, то и пробовать не будут. Для них есть только один способ получить информацию: дождаться, пока Рэнди ее расшифрует. Для этого он должен биометрически идентифицировать себя, поговорив с компьютером или введя известную ему одному фразу-пароль. Они надеются, что Рэнди расшифрует перехваты «Аретузы» и, как идиот, выдаст их на экран.

Это не значит, что Рэнди не смеет открыть эти файлы; он просто не решается вывести их на экран. Различие принципиальное. «Ордо» в состоянии читать зашифрованные файлы с диска. Может писать их в память. Может расшифровать их, записать в другую область памяти и оставить там навсегда, а люди за стеной так ничего и не узнают. Однако, как только Рэнди велит компьютеру показать информацию на экране, перехваты «Аретузы» станут доступны тем, кто его прослушивает, а уж дальше эти ребята сами в два счета взломают шифр.

Самое смешное и любопытное, что Рэнди не обязательно смотреть на перехваты, чтобы с ними работать. Пока они в памяти компьютера, он может подвергнуть их любому методу криптоанализа из приведенных в «Криптономиконе».

Он начинает набивать строчки на языке, который называется Perl. Это язык программирования, полезный, чтобы автоматизировать часто повторяющиеся задачи. В корневом каталоге компьютера, работающего под UNlX'oM, хранятся десятки тысяч разных файлов, по большей части в текстовом формате. Есть множество программ, чтобы эти тексты открывать, выводить на экран, редактировать. Рэнди хочет написать программку на языке Perl, которая будет выбирать случайные файлы, показывать их в произвольно расположенных окнах различного размера, перелистывать некоторое время, потом закрывать. Если запустить ее с большой скоростью, окна будут выскакивать по всему экрану нескончаемым фейерверком прямоугольников. Если использовать эту программу в качестве фона, вместо темно-синего, они будут под тем окном, в котором Рэнди работает. Те, кто за ним следит, замучаются разбираться. Особенно если написать программу, которая будет все время менять форму и положение рабочего окна.

Открывать перехваты «Аретузы» в окне — идиотизм, этого он делать не будет. Однако можно использовать фоновую программу, чтобы скрыть свою работу над расшифровкой. Впрочем, написав пару строк, Рэнди соображает: сразу запустить эту уловку — значит показать наблюдателям, что ему про них известно. Пусть лучше думают, будто он ничего не подозревает. Поэтому Рэнди сохраняет программу и закрывает окно. Если писать урывками, по нескольку строк раз или два в день, вряд ли наблюдатели, даже если они программисты, поймут, что он затеял. Просто из вредности он меняет опции X Windows так, чтобы ни у одного окна не было наверху полоски с именем. Теперь наблюдатели не поймут, над каким файлом он работает, и вряд ли смогут по обрывочным сведениям сообразить, как действует его программа.

Кроме того, он открывает старое письмо от root@eruditirum.org с описанием трансформации Понтифик в нескольких строчках на языке Perl. Шаги, казавшиеся такими сложными на компьютере, выглядят простыми и ясными теперь, когда думаешь о них как о манипуляциях с колодой карт.

— Рэнди.

— М-м-м? — Рэнди поднимает глаза и с удивлением обнаруживает, что он в тюрьме на Филиппинах.

Енох Роот из-за решетки указывает на новый поднос с едой, который принес охранник.

— Вообще-то обед подали час назад. Я подумал, может быть, вы захотите его съесть, пока не появились крысы.

— Спасибо. — Рэнди проверяет, что все окна на экране закрыты, встает и берет поднос с усыпанного крысиной шерстью пола. Это рис со свининой, любимое филиппинское блюдо. Енох Роот уже давно пообедал, он сидит на кровати, по соседству с Рэнди, и раскладывает какой-то странный пасьянс, временами прерываясь, чтобы записать букву. Рэнди внимательно следит за манипуляциями с колодой, с растущей уверенностью узнавая последовательность действий, про которую только что прочел в старом е-мейле.

— Так за что вас сюда?

Енох Роот заканчивает отсчитывать карты, смотрит на семерку пик, ненадолго закрывает глаза и пишет на салфетке букву W. Потом говорит:

— Хулиганство. Вторжение в частные владения. Подстрекательство к беспорядкам. В первых двух я, вероятно, виновен.

— Расскажите.

— Сперва расскажите, за что здесь вы.

— В аэропорту у меня из сумки изъяли героин. Теперь я обвиняюсь по статье «самый глупый наркокурьер мира».

— Вы кому-то не угодили?

— Это гораздо дольше рассказывать, — говорит Рэнди, — но, думаю, суть вы усекли.

— Ладно, моя история такая. Я работал в миссионерской больнице.

— Вы священник?

— Уже нет. Помощник-мирянин.

— Где ваша больница?

— К югу отсюда, в горах. Местные жители выращивают ананасы, кофе, кокосы, бананы и некоторые другие коммерческие культуры. Но их земли захватывают охотники за сокровищами.

Забавно , что Енох Роот затронул тему спрятанных сокровищ — при его-то скрытности. Рэнди догадывается, что ему положено разыграть простачка. Он с наивным видом спрашивает:

— А что, там должны быть сокровища?

— Старожилы утверждают, что последние недели перед возвращением Макартура по определенной дороге проезжало много японских грузовиков. Дальше определенного места их маршрут неизвестен, поскольку японцы блокировали дорогу и поставили минные поля, дабы отбить у любопытных охоту туда соваться.

— Или уничтожить их, — говорит Рэнди.

Еноха Роота нелегко сбить.

— Область, куда ведет дорога и где гипотетически может быть спрятано золото, довольно обширна, — продолжает он. — Сотни квадратных миль. Большая часть покрыта джунглями. Изрезанный рельеф. Много вулканов: часть потухшие, с некоторых иногда сходят грязевые потоки. Но есть и более или менее ровные участки. Там после войны осели люди и начали кое-как сводить концы с концами.

— Кому принадлежит земля?

— Вижу, вы хорошо знаете Филиппины, — говорит Енох Роот. — Сразу задали главный вопрос.

— Здесь спросить, кто владеет землей, все равно что на американском Среднем Западе посетовать на погоду, — произносит Рэнди.

Енох Роот кивает.

— Отвечать на ваш вопрос пришлось бы довольно долго. Хозяева менялись сразу после войны, потом при Маркосе, потом еще раз в последние годы. Так что, если хотите, у нас есть несколько эпох. Первая эпоха: земля принадлежала некоторым семьям.

— Разумеется.

— Разумеется. Вторая эпоха: война. Японцы отхватили большие участки. Часть землевладельцев процветали под оккупацией, часть разорились. Третья эпоха: послевоенная. Те, что разорились, ушли в города. Процветающие семьи расширили свои владения. Церковь и правительство тоже.

— Это как?

— Правительство объявило часть земли — джунгли — национальным парком. А после извержений церковь построила миссию, в которой я работаю.

— Извержений?

— В начале пятидесятых, просто чтобы сделать жизнь более интересной — вы знаете, на Филиппинах она вечно недостаточно интересна, — проснулись вулканы. С нескольких сошли лахары, погребли часть деревень, некоторые реки изменили русла, много людей остались без крова. Церковь построила больницу, чтобы им помогать.

— Больница занимает не так много земли, — замечает Рэнди.

— У нас есть фермы. Мы стараемся, чтобы местные могли сами себя прокормить. — Видно, что Рооту не хочется распространяться на эту тему. — Так или иначе, все более или менее устоялось, но тут пришла эра Маркоса, и многих людей вынудили продать часть земли Фердинанду, Имельде, их братьям, племянникам, дружкам и лизоблюдам.

— Они искали японское золото.

— Часть местных жителей нашли себе доходный промысел: притворяться, будто помнят, где лежит золото, — говорит Енох Роот. — Остальные поняли, как это прибыльно, и началась повальная эпидемия. Оказалось, что все смутно помнят войну либо по крайней мере рассказы отца или деда. Кладоискатели эпохи Маркоса не проявили осторожного скептицизма, свойственного людям на более высокой ступени умственного развития. Ям выкопали порядочно. Золота не нашли. Все успокоилось. И вот, в последние годы, появились китайцы.

— Филиппинцы китайского происхождения или…

— Китайцы китайского происхождения, — говорит Роот. — Северяне. Коренастые любители острого в отличие от щуплых любителей рыбы, которые говорят на кантонском.

— Это значит… из Шанхая?

Роот кивает.

— Их компания — один из постмаоистских монстров. Возглавляет ее живой ветеран Великого Похода, соратник Мао с 1934 года, переживший множество чисток. Зовут Ин. Мистер Ин — или генерал Ин, как он предпочитает зваться, когда испытывает прилив ностальгии — отлично вписался в капиталистические отношения. Во время Большого Скачка он строил гидроэлектростанции силами заключенных и пробился на руководящий пост в очень большом министерстве, которое теперь стало чем-то вроде корпорации. Мистер Ин может отключить свет практически любому дому, заводу и даже военной базе в Китае. По тамошним меркам это означает, что он маститый и уважаемый политик.

— И что мистеру Ину здесь надо?

— Земля. Земля. Много земли.

— Какая земля?

— Земля в джунглях. Правда странно?

— Может быть, он хочет строить гидроэлектростанции.

— А может быть, вы возите через границу героин. Простите за нескромность, Рэнди, но у вас на бороде соус. — Енох Роот протягивает через решетку бумажную салфетку. Рэнди подносит ее к лицу и замечает буквы: OSKJJ JGTMW. Он делает вид, будто промокает бороду.

— Ну вот, — говорит Енох Роот. — Теперь я отдал вам вес свой запас туалетной бумаги.

— Нет больше сия любви, — произносит Рэнди. — И, я вижу вы отдали мне вторую колоду карт. Вы чересчур добры.

— Не стоит благодарности. Я подумал, может, вы захотите разложить пасьянс, как я.

— С вашего позволения разложу. — Рэнди отставляет поднос и берется за колоду.

Верхняя карта — восьмерка пик. Пропустив ее и еще несколько карт, Рэнди находит джокера с маленькими звездочками по углам; по намекам, которые обронил Енох Роот, это джокер А. Секундное дело — переложить его под следующую карту — трефового валета. Примерно на двух третях колоды обнаруживается джокер с большими звездами. Б — большой, то есть это джокер Б. Рэнди перекладывает его на две карты вниз, под пиковую шестерку и бубновую девятку. Сбив колоду и еще раз ее перебрав, он снова находит джокеров и закладывает их пальцами. В конечном счете большая часть колоды — между двумя джокерами, считая их самих — оказывается у него между указательным и средними пальцами. Более тонкие нижнюю и верхнюю стопки он меняет местами. Енох смотрит и, видимо, одобряет.

Рэнди берет нижнюю карту: это оказывается трефовый валет. По секундном размышлении он кладет валета на колени, чтобы не путаться. Согласно мнемоническим символам, записанным на ногтях, числовое значение валета треф равно просто одиннадцати. Он отсчитывает одиннадцатую карту сверху, разделяет колоду и меняет две половинки местами, берет валета с колена и снова кладет вниз.

Теперь верхняя карта колоды — джокер.

— Почем джокер? — спрашивает он, и Енох Роот отвечает: — «Пятьдесят три оба». Тут Рэнди повезло: он знает, что если считать с верха колоды, то пятьдесят третьей картой будет последняя — тот самый пиковый валет, то есть одиннадцать. Значит, одиннадцать — первая цифра ключевого потока.

Первая буква, которую Енох Роот написал на салфетке, — О, то есть (Рэнди откладывает колоду, чтобы считать алфавит по пальцам) пятнадцать. Вычесть одиннадцать, получается четыре. Даже не считая по пальцам, он знает, что это D. Одна буква расшифрована.

Рэнди замечает:

— Мы еще не добрались до вашего ареста.

— Да! Значит, так, — говорит Енох Роот. — В последнее время мистер Ин тоже роет ямы в джунглях. Гоняет кучу грузовиков. Они разрушают дороги. Давят бродячих собак, которые, как вам известно, занимают важное место в рационе местных жителей. Одного мальчика сбило грузовиком, он до сих пор в больнице. Рабочие мистера Ина сыплют отвалы в реки, из которых люди берут питьевую воду. Кроме того, неясен вопрос собственности. Многие считают, что мистер Ин незаконно хозяйничает на государственной земле — то есть на такой, которая, пусть в малой мере, принадлежит им.

— У него есть разрешение?

— Опять видно, что вы хорошо знаете местную политику. Как вам известно, власти на местах должны подойти к человеку, который роет большие ямы в земле или осуществляет другую полезную либо вредную деятельность, и потребовать, чтобы он получил разрешение. Это означает, что он должен дать взятку, в противном случае они поднимут бучу. Компания мистера Ина работает без разрешения.

— И власти подняли бучу?

— Да. Но мистер Ин тесно связан с некоторыми высокопоставленными филиппинцами китайского происхождения, так что все быстро затихло.

Второй раз перекладывание колоды происходит быстро, поскольку один джокер наверху. Теперь снизу червовый король — его Рэнди и кладет к себе на колено. Его числовое значение — тридцать девять, и Рэнди отсчитывает большую часть колоды, чтобы найти тридцать девятую карту сверху — бубновую девятку. Он делит и перекладывает колоду, потом возвращает вниз червового короля. Теперь наверху четверка бубен, что означает семнадцать. Отсчитав семнадцать карт, Рэнди останавливается и смотрит на восемнадцатую — четверку червей. Двадцать шесть плюс четыре будет тридцать. Однако здесь все считается по модулю двадцать шесть, поэтому прибавлять двадцать шесть — пустая трата времени, все равно придется сразу столько же вычитать. Результат — четыре. Вторая буква в шифртексте Еноха — S, девятнадцатая буква алфавита. Вычесть четыре, получается О. Значит, открытый текст пока «DO».

— Картина понятна.

— Я не сомневался, что вы поймете.

Рэнди не знает, как толковать историю про Ина. Что там за байки рассказывал Дуг Шафто? Может быть, Ин ищет Первоисточник, и, может быть, Енох Роот тоже его ищет, и, может быть, Папаша Комсток именно его рассчитывал отыскать, расшифровав «Аретузу». Другими словами, возможно, сейчас координаты Первоисточника у Рэнди на жестком диске, и Роот боится, что он, как идиот, их засветит.

Как он сумел попасть в соседнюю камеру? Вероятно, связь в церкви налажена отлично. Роот мог несколько дней назад узнать что Рэнди за решеткой. Вполне достаточно времени, чтобы составить план.

— И как же в результате вы здесь оказались?

— Мы решили сами поднять бучу.

— Мы — это Церковь?

— В каком смысле? Если вы имеете в виду, что Папа и коллегия кардиналов собрались в Риме, надели тиары и постановили поднять бучу, то нет. Если под словом «Церковь» вы разумеете окрестных жителей, которые почти все — ревностные католики то да.

— Значит, местные устроили протест, а вы его возглавили.

— Я подал пример.

— То есть?

— Здешним крестьянам обычно не приходит в голову выступить против властей предержащих. Когда кто-то такое делает, это для них ново и увлекательно. Вот, собственно, и вся моя роль. В течение некоторого времени я возбухал против мистера Ина.

Рэнди почти может угадать две следующие буквы, но алгоритм надо выполнять последовательно, иначе колода перемешается. Он получает 23, потом 47, которое при делении на 26 дает 21, и, вычитая 23 и 21 из следующих двух букв шифртекста — К и J (опять-таки по модулю 26), получает N и О, как ожидал. Значит, теперь у него расшифровано DONO. Колода успевает отсыреть в потных пальцах, прежде чем он буква за буквой составляет DONOTUSEP. На последней букве ключевого потока Рэнди сбивается. Теперь карты спутаны, их последовательность не восстановить никакими силами. Следующий раз надо быть внимательнее. Впрочем, ясно, что сообщение скорее всего «DO NOT USE PC» — не пользуйтесь компьютером. Енох боится, что Рэнди не подумал о ван-эйковском перехвате.

— Итак. Были выступления. Вы перегородили дороги или что-то в таком роде?

— Мы перегораживали дороги. Мы ложились под бульдозеры. Кто-то проколол несколько шин. Местные отнеслись к делу с душой и наделали порядочно шороху. Любезные дружки мистера Ина в правительстве разобиделись и прислали войска. Семнадцать человек арестовали. В качестве карательной меры за их освобождение назначили невероятно высокий залог. Если эти люди не выйдут из тюрьмы и не смогут работать, их семьи будут голодать. Я мог бы выйти под залог когда угодно, но остался из солидарности.

Легенда, на взгляд Рэнди, вполне правдоподобная.

— Однако многим в правительстве не по себе, что они бросили за решетку святого, — говорит он, — поэтому вас перевели сюда, в престижную шикарную тюрьму с отдельными камерами.

— Опять-таки вы обнаруживаете подозрительно хорошее знание местной культуры. — Енох Роот садится поудобнее, и распятие тяжело раскачивается взад-вперед. Кроме того, у него на шее медальон с какой-то странной надписью.

— У вас там оккультный символ? — спрашивает Рэнди, щурясь.

— Простите?

— Я разбираю у вас на медальоне слово «оккультный».

— Там написано «ignoti et quasi occulti» — «неведомое и как бы скрытое», или что-то в таком духе, — говорит Енох Роот. — Это девиз общества, к которому я принадлежу. Да будет вам известно, что слово «оккультный» не обязательно связано с сатанинскими ритуалами, употреблением крови и всем таким. Это…

— Я учился на астронома, — говорит Рэнди, — и мы проходили оккультацию — затмение одного небесного тела другим.

— А. Тогда умолкаю.

— И вообще я знаю про оккультацию больше, чем вы думаете. — Это могло бы показаться бессмысленным повторением, но только при этих словах Рэнди ловит взгляд Роота и выразительно смотрит на компьютер.

Роот некоторое время переваривает информацию, потом кивает.

— А что за особа посередине? Дева Мария? — спрашивает Рэнди.

Роот, не глядя, теребит медальон.

— Резонная догадка. Хотя и ошибочная. Это Афина.

— Греческая богиня?

— Да.

— И как вы согласуете это с христианством?

— Когда я звонил вам по телефону, как вы поняли, что это я?

— Не знаю. Просто узнал вас.

— Узнали? В каком смысле? Вы не могли узнать мой голос.

— Это какой-то окольный способ ответить на мой вопрос про служение Афине и христианство?

— Вас не изумляет, что вы можете прочесть цепочку букв на экране вашего компьютера — электронное письмо от человека, которого никогда не видели, — а потом «узнать» его по телефону? Как такое получается, Рэнди?

— Представления не имею. Мозг выполняет какую-то хитрую…

— Многие жалуются, что электронная переписка безлична, наши с вами отношения происходили посредством проводов и экранов. Некоторые говорят, это не сравнить с настоящим живым разговором. Однако мы видим посредством роговицы, сетчатки, оптических нервов и каких-то штучек-дрючек, которые берут изображение с оптического нерва и проецируют в мозг. Неужели слово на экране настолько хуже? Думаю, нет, по крайней мере в этом случае осознаешь искажение. А вот глядя на человека глазами, вы забываете про искажение и думаете, будто воспринимаете его непосредственно.

— И как же, по-вашему, я вас узнал?

— Я считаю, что у вас в голове есть некая последовательность нейронных связей, которой не было до нашего обмена электронной почтой. Образ Еноха Роота. Это не я. Я — большой комок углерода, кислорода и чего там еще на соседней с вами койке. Образ Роота, напротив, это ваше представление обо мне, которое вы будете носить в мозгу до конца жизни, если с вами не случится, скажем, инсульта. Другими словами, в ваших мыслях обо мне фигурирует не большой комок углерода, а образ Роота. Возможно, когда-нибудь вы выйдете из тюрьмы и встретите человека, который скажет «Знаете, я был как-то на Филиппинах и встретил старого пердуна, который начал толковать про образ Роота». Обменявшись впечатлениями, вы сможете уверенно установить, что образ Роота в вашем мозгу и образ Роота в его мозгу порождены одним и тем же комком углерода, то есть мной.

— И все это имеет какое-то отношение к Афине?

— Если думать о греческих богах как о реальных сверхъестественных существах, обитавших на горе Олимп, то нет. Однако если считать, что они относятся к той же категории сущностей, что и образ Роота, то есть представляют собой последовательности нейронных связей, отвечающие чему-то увиденному во внешнем мире, то да. Оказывается, что греческие боги могут быть такими же интересными и значительными, как настоящие люди. Почему? Как вы можете встретить человека, носящего в голове образ Роота, так и при гипотетической встрече с древним эллином, заговори он о Зевсе, вы могли бы обнаружить (преодолев ощущение превосходства), что и у вас в голове есть некое представление — хотя вы не зовете его Зевсом и не думаете о нем как о косматом сыне титана, мечущем громы и молнии, — порожденное теми же сущностями реального мира, которые создали образ Зевса в мозгу древнего эллина. И здесь уместно вспомнить о Платоновской пещере, этой чудо-овощерезке метафор — стругает и кубиками, и соломкой!

— В которую, — говорит Рэнди, — отбрасывают тени настоящие сущности реального мира, трехмерные и неподдельные, а мы с древнегреческим чуваком — прикованные узники и видим эти тени на стене, только форма стены передо мной не такая, как перед древним…

— …и тень, проецируемая на вашу стену, принимает иную форму, чем на его стене, где форма стены соответствует, скажем, вашему современному научному взгляду и его языческому.

— Да. Это Платоновская пещера.

В этот самый миг какой-то ленивый охранник щелкает в коридоре выключателем, и все погружается во тьму. Камеры теперь освещает только скринсейвер у Рэнди на экране — изображение сталкивающихся галактик.

— Думаю, можно предположить, что стена перед вами, Рэнди, гораздо ровнее и глаже, то есть тени на ней гораздо точнее, и все же понятно, что грек видит те же тени и может вывести какие-то полезные заключения о форме вещей, которые их отбрасывают.

— Хорошо. Значит, Афина у вас на медальоне не сверхъестественное существо…

— …живущее на горе Олимп в Греции и так далее, а некая сущность, явление, тенденция, которую древние греки увидели и, пропустив через свои языческие взгляды и механизмы восприятия, назвали Афиной. Различие принципиально, поскольку Афина как сверхъестественная баба в шлеме, разумеется, никогда не существовала, но «Афина» как внешний генератор внутреннего об раза, который греки назвали Афиной, существовала, иначе не было бы и самого образа. А если она существовала тогда, то скорее всего существует и теперь, и соображения эллинов (а они, при всей своей тупости в некоторых вопросах, были на удивление головастые ребята) по ее поводу не утратили своей ценности.

— Хорошо, но почему Афина, а не Деметра или кто-нибудь еще?

— Избитая истина: человека не поймешь, не познакомясь с его семьей, так что придется быстренько пробежаться по греческой теогонии. Начнем с Хаоса, с которого начинаются все теогонии. Я склонен думать о нем как об океане белого шума — абсолютно случайной статике. По причинам, которых мы толком не понимаем, из него сгустились некоторые полярности: День, Ночь, Тьма, Свет, Земля, Море. Мне они представляются резонаторами, принимающими определенный канал, скрытый в статике Хаоса. В какой-то момент от кровосмесительных соитий между этими сущностями рождаются титаны. Интересно отметить, что титаны составляют полный комплект основных божеств: есть солнечный бог, Гиперион, бог океана — Океан так далее. Всех их низвергают в ходе заварушки, называемой Титаномахия, и заменяют такими богами, как Аполлон и Посейдон, которые в конечном счете занимают те же места в организационной структуре. И это безусловно занятно, поскольку согласуется с моей идеей, что некие сущности или тенденции сохраняются в времени, но отбрасывают для разных людей несколько различные тени. Так или иначе, теперь мы имеем привычных олимпийских богов: Зевса, Геру и всех прочих.

Два основных замечания: все они, за одним исключением, до которого я еще доберусь, рождаются от спаривания между титаном и титанессой, богом и богиней, богом и нимфой, богом и женщиной, а чаще всего — Зевсом и кого он в тот конкретный день трахнул. Что приводит ко второму замечанию: олимпийцы — самая скандальная и непотребная семейка, какую только можно вообразить. И все же что-то в пестрой асимметрии этого пантеона придает ему правдоподобие. Подобно таблице Менделеева, генеалогическому древу элементарных частиц или просто любому скелету, извлеченному из трупа, он достаточно упорядочен, чтобы дать пищу разуму, и при этом достаточно случаен, что указывает на некую органичность. Например, есть бог Солнца и богиня Луны — все четко и симметрично, а есть Гера, единственная функция которой — мотать всем нервы, и есть Дионис, который даже и не полноценный бог, а наполовину человек, но все равно должен быть в пантеоне и сидеть на Олимпе с богами, как если бы в Верховном суде заседал комик.

Теперь я подбираюсь к тому, что Афина исключительна во всех отношениях. Для начала она появляется не в ходе полового размножения как такового, а выходит во всеоружии из головы Зевса. По некоторым версиям это случилось после того, как Зевс трахнул Метиду, или Метис, о которой мы еще в свое время услышим. Потом ему нашептали, что сын Метиды лишит власти отца, и Зевс ее проглотил. Тогда из его головы и вышла Афина. Верите вы в эту историю или нет, думаю, мы согласимся, что в рождении Афины есть некая странность. Кроме того, она исключительна тем, что не принимает участия в олимпийском непотребстве. Она — дева.

— Я же сказал, что на вашем медальоне дева.

— Да, Рэнди, на дев у вас глаз наметанный. Гефест когда-то кончил на ней, но не внутри, а снаружи. Она играет важную роль в «Одиссее», однако мифов как таковых, в которых она участвует, не так много. Единственное исключение подтверждает правило: миф об Арахне. Арахна замечательно ткала, но возгордилась и, вместо того чтобы благодарить богов за свой талант, приписала его собственным заслугам. Она дошла до того, что бросила вызов Афине, которая была, помимо прочего, еще и богиней ткачества.

Не забывайте, что типичный греческий миф развивается примерно так: некий пастушок пасет себе овечек, пролетающий бог видит мальчонку, возбуждается, спускается и насилует его; пока тот ошалело хлопает глазами, жена или возлюбленная бога в припадке ревности превращает его — беспомощную, невинную жертву — в, скажем, бессмертную черепаху, приковывает к листу фанеры на расстоянии чуть больше вытянутой шеи от мисочки черепашьего корма и оставляет на солнце, где ему ежедневно будут выедать внутренности бродячие муравьи, и все такое прочее. Если бы Арахна покатила бочку на кого-нибудь еще в пантеоне, от нее бы мигом осталось мокрое место.

Однако Афина явилась к ней в образе старухи и посоветовала проявить должное смирение. Арахна отказалась. Тогда Афина приняла свое истинное обличье и предложила Арахне состязание, что, согласитесь, было с ее стороны большой добротой. Занятно, что состязание закончилось вничью — Арахна ткала ничуть не хуже Афины! Только изобразила она олимпийцев в худших их проявлениях — трахающими все, что движется. Ее творение просто и буквально изобразило другие мифы, что делает его некоего рода метамифом. Афина вспылила и ударила Арахну челноком — довольно скромное проявление гнева, учитывая, что во время войны с гигантами она пришибла Энкелада Сицилией! В итоге Арахна осознала свою гордыню и от стыда повесилась. Афина вернула ее к жизни в обличье паука.

В школе вы, наверное, проходили, что Афина носила шлем, щит под названием Эгида и была богиней войны и мудрости, а также ремесел, в частности, вышеупомянутого ткачества. Сочетание странное, если не сказать больше. Особенно учитывая, что войной вроде бы заведовал Арес, а домашним хозяйством — Гестия. Но многое теряется в переводе. Ту мудрость, которую мы ассоциируем со старыми пердунами вроде меня и которую я пытаюсь передать вам, Рэнди Уотерхауз, греки называли дике . Ее богиней Афина не была! Она была богиней метис , что означает хитроумие или искусность. Как вы помните, так звали мать Афины в одной из версий истории. Интересно, что именно Метис (персонаж, а не качество) дала Зевсу зелье, под действием которого Кронос изрыгнул проглоченных новорожденных богов, в результате чего началась Титаномахия. Так что связь с ремеслами становится очевидной — ремесла просто практическое применение метис .

— У меня ремесла ассоциируются с изготовлением пепельниц и плетением ремешков в летнем лагере, — говорит Рэнди. — В смысле, кому на хрен надо быть богиней макраме?

— Плохой перевод. Сейчас в этом значении мы употребили бы слово «технология».

— Ясно. К чему-то подбираемся.

— Вместо того чтобы звать Афину богиней войны, мудрости и макраме, мы бы говорили «войны и технологии». И тут снова возникает проблема спорной юрисдикции, потому что за войну вроде бы отвечает Арес. Вот уж настоящий гад! Его личные помощники — Страх, Ужас и, иногда, Вражда. Он вечно в контрах с Афиной, хотя (а может, и потому что) номинально они бог и богиня одного и того же — войны. Геракл, один из земных протеже Афины, дважды ранит Ареса, а один раз даже обезоруживает! Самое потрясающее в Аресе — его полная некомпетентность. Два гиганта сковывают его и на тринадцать месяцев заключают в бронзовый сосуд. В «Илиаде» его ранит один из пьяных дружков Одиссея. Афина как-то заезжает ему камнем. Когда он не позорится в бою, то трахает всех женщин, до которых может дотянуться, а в итоге все его сыновья — те, кого мы сейчас назвали бы маньяками. Для меня совершенно ясно, что Арес был именно богом войны — сущности, легко узнаваемой всеми, кто когда-либо воевал и знает, какая это тупая и гнусная штука.

В то же время Афина покровительствует Одиссею, который, не будем забывать, придумал троянского коня. Афина руководит и Одиссеем, и Гераклом; оба они крепкие ребята, но чаше побеждают с помощью хитрости или (без такого негативного оттенка) — метис . И хотя обоим лучше было под горячую руку не попадаться (Одиссей любил называть себя «разрушителем городов»), ясно, что они противостоят бессмысленному, яростному насилию, ассоциируемому с Аресом и его детками. Геракл лично избавил мир от некоторого количества этих психопатов. Дело не вполне ясное — нельзя прийти в Фивский окружной архив и посмотреть свидетельства о смерти, — но похоже, что Геракл, при поддержке Афины, замочил по меньшей мере половину людоедских отпрысков Ареса.

Так что же мы имеем в виду, называя Афину богиней войны? Заметьте, ее знаменитое оружие — не меч, но щит Эгида с головой Горгоны, и всякий, нападающий на нее, рискует обратиться в камень. Афину всегда описывают спокойной и величавой, в отношении Ареса таких эпитетов не употребляют.

— Не знаю, Енох. Может быть, завоевательные и оборонительные войны?

— Различие преувеличено. Помните, я говорил, что Гефест кончил на Афине?

— У меня в сознании запечатлелся четкий мысленный образ.

— Афина и Гефест — интересная парочка, поскольку он — другой бог технологии. Его специальность — металлы, металлургия, огонь, короче, добрый старый Железный Век. Неудивительно, что он запал на Афину. После того как все произошло, она брезгливо вытерлась и бросила тряпку на землю, в результате взаимодействия с которой появился Эрихтоний. Вы знаете, кто это был?

— Нет.

— Один из первых аттических царей. Знаете, чем он знаменит?

— Расскажите.

— Он изобрел колесницу — и ввел серебро в качестве платежного средства.

— Господи! — Рэнди сжимает голову руками и тихонько стонет.

— Во многих религиях есть божества, которых мы вправе сопоставить с Афиной. У шумеров был Энки, у скандинавов — Локи. Локи — бог-изобретатель, хотя психологически он ближе к Аресу, бог не только технологии, но и зла, тогдашняя ближайшая параллель к дьяволу. У американских индейцев были трикстеры — хитрецы вроде Ворона и Койота, однако не было технологии, поэтому они не соединили Хитреца и Ремесла в гибридного бога-технолога.

— Хорошо, — говорит Рэнди, — очевидно, вы подводите к тому, что есть некие закономерные явления, которые, пройдя через восприятие и мышление примитивных, суеверных людей, всегда создавали мысленные образы, идентифицируемые ими в качестве богов, героев и тому подобного.

— Да. И можно опознать их в другой культуре, как два человека, носящие в мозгу образ Роота, могут узнать меня, если обменяются впечатлениями.

— Значит, Енох, вы пытаетесь меня убедить, что боги — которые вовсе не боги, но слово удачное — сходны потому, что внешняя реальность, их породившая, постоянна и универсальна вне зависимости от культуры.

— Да. В случае трикстеров закономерность та, что хитрые люди достигают власти чаше, чем простодушные. И все цивилизации глубоко это переживали. Некоторые, скажем многие американские индейцы, считали, что это здорово, но никак не связывали с технологией. Другие, например викинги, ненавидели эту тенденцию и отождествляли ее с дьяволом.

— Отсюда странная любовь-ненависть Америки к хакерам.

— Верно.

— Компьютерщики ругают журналистов, которые создали демонический образ хакера. Но вы полагаете, что это двоякое отношение имеет более глубокие корни.

— В некоторых культурах. Викинги — судя по их мифологии — ненавидели бы хакеров. Иное дело греки. Те своих умников любили. Отсюда Афина.

— Принято. Почему же тогда она богиня войны?

— Давайте смотреть правде в лицо, Рэнди: мы все знаем таких, как Арес. Тот тип человеческого поведения, который породил у эллинов мысленный образ по имени Арес, существует по сей день в форме терроризма, стихийных беспорядков, погромов и мелких фюреров, которые много о себе мнят, но на самом деле ничего не смыслят в современной войне. При всей своей тупости и некомпетентности такие люди, если их не останавливать, способны захватить большие куски планеты.

— Вам надо познакомиться с моим другом Ави.

— Кто будет с ними бороться, Рэнди?

— Боюсь, вы сейчас скажете «мы».

— Иногда это могут быть другие аресопоклонники, как в войне Ирана и Ирака, когда всем было глубоко плевать, кто победит. Но чтобы аресопоклонники не захватили весь мир, с ними надо воевать. Неприятно, но факт: цивилизации нужна Эгида. И единственный способ побороть гадов — это ум. Хитрость. Метис.

— Тактическая хитрость, как троянский конь Одиссея, или…

— И это, и технология. Время от времени почти равное противостояние разрешается за счет технологического прорыва — вроде длинных луков при Креси. На протяжении большей части истории такое случалось раз в несколько столетий — изобретение колесницы, составного лука, пороха, броненосцев. Но что-то изменилось примерно об ту пору, когда «Монитор», который северяне считали единственным броненосцем в мире, случайно наткнулся на «Мерримэк», о котором южане думали то же самое, и они несколько часов колошматили друг друга без всякого толка. Этот пример не хуже других иллюстрирует зримый рывок в военной технологии — момент, когда экспонента круто пошла вверх. Консервативной военной машине обычно требуются десятилетия, чтобы осознать происходящее, но к началу Второй мировой все, кроме полных дебилов, поняли, что победит тот у кого лучше технология. Так что на стороне немцев мы имеем реактивные самолеты, нервно-паралитический газ и ракеты с электродистанционной системой наведения. А на стороне союзников три огромных достижения, ради которых пришлось собрать вместе всех самых головастых парней: криптография, из которой, как вам известно, выросли ЭВМ, проект «Манхэттен», давший нам ядерное оружие, и «Радиэшен Лэб», благодаря которой мы получили современную электронную промышленность. Знаете, почему мы выиграли Вторую мировую войну, Рэнди?

— Вы вроде только что объяснили.

— Потому что наша техника была лучше?

— Разве вы не то же перед этим сказали?

— Но почему наша техника была лучше, Рэнди?

— Думаю, мне слабо ответить. Я недостаточно хорошо знаю этот период.

— Краткий ответ таков: потому что немцы поклонялись Аресу, а мы — Афине.

— Должен ли я понимать, что вы или ваша организация имеете к этому какое-то отношение?

— Ой, Рэнди! Давайте не будем скатываться на теорию заговора.

— Простите. Я устал.

— Я тоже. Спокойной ночи.

И Енох Роот засыпает. В одно мгновение.

Рэнди — нет.

За «Криптономикон»!


Рэнди ведет атаку на известный шифртекст — самую трудную. У него есть перехваты «Аретузы» и ничего больше. Он не знает алгоритма. Обычно иначе: алгоритм известен. Дело в том, что алгоритм, вынесенный на суд общества и проверенный на стойкость знающими людьми, как правило, надежнее тайного. Тайный алгоритм рано или поздно становится явным, тут его обыкновенно и взламывают. Однако «Аретуза» — шифр времен Второй мировой, когда люди были гораздо менее искушенными.

Все было бы гораздо проще, знай Рэнди открытый текст хотя бы части сообщений. Знай он весь открытый текст, надобность в расшифровке отпала бы, превратилась в чисто академическое упражнение. Есть компромисс между этими двумя крайностями — не знать открытого текста вообще или знать его весь. В криптографии это зовется «зацепкой». «Зацепка» — предположение о том, какие слова или фразы может содержать шифртекст. Например, расшифровывая немецкие сообщения времен Второй мировой, можно предположить, что в них есть слова «ХАЙЛЬ ГИТЛЕР» или «ЗИГ ХАЙЛЬ». Можно случайным образом выбрать одиннадцать последовательных букв и сказать: «Предположим, здесь написано ХАЙЛЬ ГИТЛЕР. Что это будет означать для остального текста?».

Рэнди не рассчитывает найти ХАЙЛЬ ГИТЛЕР в сообщения «Аретузы», но есть другие предсказуемые слова. Он мысленно составляет список зацепок: «МАНИЛА» — наверняка. «УОТЕРХАУЗ» — возможно. Тут в голову ему приходят еще два слова: «ЗОЛОТО» и «СЛИТКИ». Значит, в случае «МАНИЛЫ» можно взять любые последовательные шесть букв, сказать: «Что, если ими зашифровано слово МАНИЛА?» и строить на этом дальнейшую работу. Работай он с перехватом длиною в шесть букв, надо было бы выбирать из одной шестибуквенной цепочки. Семибуквенное сообщение предоставляет две возможности: первые и последние шесть. Для сообщения длиной n букв число вариантов равно (n— 5). В стопятибуквенном сообщении слово МАНИЛА может прятаться ста различными способами, вернее, даже сто одним, поскольку возможно — и даже вполне вероятно, — что слова МАНИЛА там нет. И каждое из этих ста предположений порождает свои варианты толкований основного текста. Какие именно — зависит от той гипотезы, которую Рэнди примет в отношении алгоритма.

Пока так: чем больше он об этом думает, тем более убеждается, что у него есть хорошая основа — благодаря Еноху, который не только суесловил о теогониях, но и обронил несколько ценных намеков. По словам Еноха, сотрудники АНБ, начиная атаку на (как теперь ясно, ложные) перехваты «Аретузы», исходили из гипотезы, что использованный шифр сходен с криптосистемой «Лазурь». А из «Криптономикона» Рэнди узнал, что «Лазурь» — чудной шифр, которым пользовались и японцы, и немцы. Он основан на математическом алгоритме, генерирующем одноразовые шифрблокноты для каждого дня. Это жутко расплывчато, но позволяет сузить область поиска. Например, ясно, что «Аретуза» — не дисковая система вроде «Энигмы». И еще: если найти два сообщения, отправленные в один день, они, вероятно, будут закодированы с помощью одного шифрблокнота.

Какой алгоритм использован? Содержимое дедушкиного сундука дает некоторые подсказки. Рэнди вспоминает фотографию деда с Тьюрингом и фон Хакльгебером в Принстоне, где, вероятно, все трое возились с дзета-функцией. В сундуке было несколько монографий на ту же тему. А в «Криптономиконе» сказано, что дзета-функции по-прежнему используются в криптографии как генераторы «гаммы» — псевдослучайной последовательности, то есть все тех же шифрблокнотов. Очень похоже, что «Аретуза» с «Лазурью» родственны и основаны на дзета-функции.

Главная загвоздка — что в камере нет справочника по дзета-функциям. Помогло бы содержимое дедушкиного сундука, но он остался у Честера. С другой стороны, Честер богат и хочет помочь.

Рэнди зовет охранника и требует встречи с адвокатом Алехандро. Енох Роот на несколько секунд совершенно затихает, потом вновь уходит в спокойный сон человека на своем месте.

## РАБЫ

Живые люди пахнут по-разному, сгоревшие — все одинаково. Идя за армейскими ребятами в темноту, Уотерхауз дышит осторожно — боится уловить этот запах.

Воняет по большей части маслом, мазутом, окалиной, сернистым душком жженой резины и взорванных боеприпасов. Уотерхауз, успокоившись, полной грудью вбирает гарь, выдыхает и тут-то, разумеется, ловит запах паленого мяса и понимает, что этот бетонный остров, помимо всего прочего, — крематорий.

Он идет вслед за армейскими ребятами по закопченным туннелям, пробитым в конгломерате бетона, кирпичной кладки и камня. Когда-то дожди и волны проели в скале пещеры, испанцы расширили их киркой, кувалдой и порохом. Потом пришли американцы с кирпичом и японцы с армированным бетоном.

Они идут по туннелям, которые сработали как паяльная лампа — пламя отдраило стены, будто вода текла здесь миллион лет, на месте орудий и металлических шкафов серебристые лужицы. Стены по-прежнему пышут жаром, а поскольку климат на Филиппинах, мягко говоря, не прохладный, все взопрели еще сильнее обычного.

Другие коридоры, другие комнаты — как тихие заводи в огненной стремнине. Заглядывая в двери, Уотерхауз видит обугленные, но не сгоревшие книги, почерневшие бумаги рядом с раскрытыми шкафами…

— Минуточку, — говорит он. Сопровождающий оборачивается, когда Уотерхауз, пригнувшись, уже проходит в низкую дверь, за которой что-то привлекло его внимание.

Это массивный деревянный шкаф, почти целиком превращенный в уголь, как будто шкаф исчез, но осталась его тень. Кто-то сорвал дверцу с петель, и черное конфетти рассыпалось по всей комнате. Шкаф полон резаной бумаги; она по большей части сгорела, однако, запустив руку в золу (медленно! Здесь еще многое не остыло), Уотерхауз извлекает почти целую пачку.

— Что это за деньги? — спрашивает армейский.

Уотерхауз вытаскивает верхнюю купюру. На ней японские иероглифы и портрет Тодзио, на обороте надпись по-английски: «ДЕСЯТЬ ФУНТОВ».

— Австралийская валюта, — говорит Уотерхауз.

— Что-то не похоже на австралийскую. — Армейский парень щурится на Тодзио.

— Если бы нипы победили… — Уотерхауз, пожав плечами, бросает пачку десятифунтовых билетов в мусорную свалку истории, потом выходит в коридор, по-прежнему сжимая единственную купюру. Под потолком уже протянули гирлянду электрических лампочек; их свет отражается в лужицах, похожих на пролитую ртуть — орудия, пряжки ремней, стальные шкафы и дверные ручки, все расплавилось во всепоглощающем пламени, а теперь снова застыло.

Мелким шрифтом на купюре напечатано: «ИМПЕРСКИЙ РЕЗЕРВНЫЙ БАНК, МАНИЛА».

— Сэр? Что-то случилось? — спрашивает армейский. Уотерхауз понимает, что надолго задумался.

— Идемте, — говорит он и сует купюру в карман.

Прилично ли захватить с собой эту банкноту? Брать сувениры можно, мародерствовать — нет. Значит, допустимо брать деньги, если они ничего не стоят. Настоящие — нельзя.

Любой, кто не склонен анализировать все до энной степени, сразу скажет, что эти деньги ничего не стоят: японцы не захватили Австралию. И уже не захватят. Значит, банкнота — всего лишь сувенир?

Наверное, да. Она не стоит бумаги, на которой напечатана. Но если бы Уотерхауз отыскал настоящую австралийскую купюру и прочел мелкий шрифт, там тоже было бы название какого-то резервного банка.

Два куска бумаги, оба солидно выглядят, на обоих напечатано «ДЕСЯТЬ ФУНТОВ» и название банка. Один — ничего не стоящий сувенир, другой — законное платежное средство. Что за черт?

Суть в том, что одним заявлениям на кусках бумаги люди доверяют, другим — нет. Они верят, что можно принести настоящую австралийскую купюру в Мельбурнский банк, просунуть в окошко и получить золото или серебро — или хоть что-то — взамен.

Доверие доверием, но его надо подкреплять, во всяком случае, если хочешь иметь стабильную валюту. Иногда полезно и впрямь держать в подвале чертову кучу золота. Во время эвакуации из Дюнкерка, когда англичане ждали, что их не сегодня-завтра захватят немцы, они выгребли весь свой золотой запас, погрузили на линкоры и пассажирские лайнеры и перевезли через Атлантику в банки Торонто и Монреаля. Таким образом они удержали бы свою валюту, даже если бы немцы вошли в Лондон.

Японцы вынуждены играть по общим правилам. Конечно, можно запугать покоренный народ до потери пульса, но трудно приставить человеку нож к горлу и сказать: «Изволь поверить, что эта бумажка стоит десять фунтов стерлингов». Он, возможно, и скажет, будто поверил, но не станет вести себя так, как если бы верил. А если люди не будут так себя вести, то не станет и валюты, работники не будут получать жалованья (их можно обратить в рабов, но все равно придется платить надсмотрщикам), экономика развалится, и вы не сможете добывать сырье, ради которого завоевали страну. Чтобы экономика работала, нужна валюта. Когда кто-то приходит в банк с вашим казначейским билетом, вы должны иметь возможность расплатиться с ним золотом.

Японцы все планируют досконально. Уж кому это знать, как не Уотерхаузу: последние года два он читает расшифровки их сообщений по двенадцать-восемнадцать часов в сутки и знаком с японской дотошностью. Он знает, как ре-мажорную гамму, что японцы продумали поддержку имперской валюты — и не только австралийской, но и новозеландской, новогвинейской, филиппинской, гонконгской, китайской, индокитайской, корейской, маньчжурской…

Сколько золота надо, чтобы убедить людей в ценности своих бумажных денег? И где его хранить?

Они идут вниз по каким-то лестницам и наконец оказываются в удивительно большом помещении. Если они в чреве острова, то это червеобразный аппендикс или что-то в таком роде. Помещение круглое, стены местами гладко-волнистые, местами расширены чем-то вроде кайла. Они прохладные, и воздух в комнате тоже.

Внутри стоят длинные столы и не меньше тридцати стульев. Уотерхауз осторожно принюхивается, боясь учуять запах мертвечины, но его нет.

Все ясно. Они в центре скалы. В помещении только один вход. Никакой тяги — никакого эффекта паяльной лампы, — поэтому ничего не сгорело. Пламя обошло это место стороной. Воздух густой, как холодная подливка.

— В этой комнате нашли сорок погибших.

— От чего они погибли?

— Задохнулись.

— Офицеры?

— Один японский капитан. Остальные рабы.

До начала войны слово «раб» было для Уотерхауза таким же устаревшим, как «медник» или «лабазник». Теперь, когда фашисты и японцы возродили эту практику, оно звучит на каждом шагу. Странная штука — война.

Его глаза уже привыкли к тусклому освещению. На всю пещеру горит одна двадцатипятиваттная лампочка, стены поглощают почти весь свет.

Уотерхауз видит на столе прямоугольные предметы, по одному перед каждым стулом. Войдя, он принял их листки бумаги. Часть из них и впрямь листки, но теперь, присмотревшись, он замечает, что в основном это пустые рамки с разбросанным внутри произвольным узором кружков.

Уотерхауз отыскивает в кармане фонарик и щелкает переключателем. Возникает косматый желтый конус, в котором клубится и перетекает маслянистый дым. Уотерхауз идет вперед, разгоняя дым рукой, и наклоняется над столом.

Это счёты, костяшки застыли посреди каких-то вычислений. Чуть дальше другие. Потом еще.

Он поворачивается к армейскому сопровождающему.

— Как будет родительный падеж слова «счёты»?

— Простите, сэр?

— Счётов? Счёт?

— Как вам будет угодно, сэр.

— Ваши люди не трогали этих счёт?

Начинается лихорадочное обсуждение. Офицер вынужден опросить нескольких рядовых, отправить гонцов к кому-то еще, дважды позвонить по телефону. Это обнадеживает: другой просто сказал бы «Нет, сэр», или что там по его мнению Уотерхауз хотел услышать, и поди проверь. Этот, похоже, понимает, что нужен точный ответ.

Уотерхауз, старательно держа руки за спиной, обходит столы и разглядывает счеты. Почти рядом с каждыми лежит лист бумаги или блокнот, а также карандаш. Бумага исписана цифрами, изредка попадаются иероглифы.

— Вы видели кого-нибудь из этих рабов? — спрашивает он рядового.

— Да, сэр. Я помогал их выносить.

— Это были филиппинцы?

— Нет, сэр. Типичные азиаты.

— Китайцы, корейцы?

— Да, сэр.

Через несколько минут приходит ответ: все уверяют, что не трогали счеты. В эту часть укрепления американцы попали в последнюю очередь. Тела лежали грудой у двери, труп японского офицера нашли в самом низу. Стальная дверь была заперта изнутри — она слегка выгнулась, когда пламя наверху вытянуло из комнаты весь воздух.

— Хорошо, — говорит Уотерхауз. — Я поднимусь наверх и отправлю рапорт в Брисбен, потом лично разберу эту комнату слой за слоем, как археолог. Проследите, чтобы никто ничего не трогал. Особенно счеты.

## АРЕТУЗА

Адвокат Алехандро приходит на следующий день. Они с Рэнди болтают о погоде и баскетболе и одновременно меняются записками. Рэнди пишет «Передайте Честеру» и протягивает записку, в которой просит Честера просмотреть содержимое сундука, найти все старые документы про дзета-функцию и как-нибудь ему переправить. Адвокат Алехандро отдает отчет о своей бурной работе, который, видимо, должен подбодрить Рэнди, но выглядит несколько уклончиво. Рэнди рассчитывал узнать о конкретных результатах, поэтому, прочитав, вопросительно смотрит на адвоката. Тот кривится и постукивает себя по челюсти, что на условном языке означает «Дантист». Очевидно, Кеплер сует им палки в колеса. Рэнди протягивает записку: «Передайте Ави» и листок с просьбой к Ави выяснить, нет ли среди клиентов Крипты генерала Ина.

Потом целую неделю ничего не происходит. У Рэнди нет материала по дзета-функции, поэтому он не может заняться дешифровкой. Однако он закладывает фундамент для будущей работы. В «Криптономиконе» есть программы основных криптоаналитических операций на языке С, но это народные программы (плохо написанные), и в любом случае их надо перевести на более продвинутый язык C++. Этим Рэнди и занимается. Кроме того, в «Криптономиконе» есть разные полезные алгоритмы, их он тоже перекладывает на C++. Работа нудная, но других развлечений все равно нет. И потом, у такой нудной работы есть одна полезная сторона: приходится вникнуть во все математические детали. Не поняв математику, не напишешь программу. Рэнди с каждым днем все больше приучается думать как криптоаналитик. Параллельно его дешифровальная библиотека пополняется новыми программами.

У них с Енохом вошло в привычку говорить во время и после еды. У обоих довольно напряженная внутренняя жизнь, требующая постоянного внимания, так что в остальные часы они друг друга не замечают. Случай за случаем, Рэнди отмечает траекторию своей жизни до сего дня. Так же и Енох упоминает какие-то военные эпизоды, рассказывает, как жилось в послевоенной Англии, потом в Америке в пятидесятых. Видимо, он был католическим священником, потом его лишили сана — за что, Енох не говорит, а Рэнди не спрашивает. Дальше все еще более расплывчато. Енох говорит, что начал подолгу бывать на Филиппинах во время Вьетнамской войны. Это вписывается в гипотезу Рэнди: если Папаша Комсток и впрямь прочесывал Лусон в поисках Первоисточника, то Енох хотел быть рядом, чтобы ему помешать или по крайней мере оставаться в курсе. Еще он утверждает, что мотался в Китай организовывать там всякие интернетовские дела, но Рэнди подозревает: за этим что-то кроется.

Поневоле напрашивается мысль, что у Еноха Роота и генерала Ина есть и другие поводы для взаимной неприязни.

— Если мне позволено проявить осторожный скептицизм, что именно вы имели в виду, когда говорили о защите цивилизации?

— Бросьте, Рэнди, вы знаете, что я имел в виду.

— Да, но Китай — цивилизованная страна, не правда ли? По крайней мере была.

— Да.

— Так, может быть, вы с генералом Ином в одной упряжке.

— Если китайцы такие цивилизованные, почему они ничего не изобретают?

— Как? Бумага, порох…

— В последнее тысячелетие, я хочу сказать.

— Не знаю. А вы как думаете?

— Потому что они как немцы во время Второй мировой.

— Знаю, что лучшие умы бежали из Германии в тридцатых — Эйнштейн, Борн…

— …и Шредингер, и фон Нейман, и другие. А знаете почему?

— Ну, разумеется, потому что ненавидели фашистов!

— А вы знаете, почему фашисты так ненавидели их?

— Многие из них были евреями…

— Это куда глубже простого антисемитизма. Гильберт, Рассел, Уайтхед, Гёдель — все они были заняты тем, чтобы разрушить математику и начать с чистого листа. Однако фашисты считали, что математика — героическая наука, цель которой, как у национал-социализма, — свести хаос к порядку.

— Ясно, — говорит Рэнди. — Фашисты не понимали, что если разрушить ее и отстроить заново, она станет еще более героической.

— Да. Это ведет к возрождению, — говорит Роот, — как в семнадцатом веке, когда пуритане сровняли все с землей, а потом стали мучительно отстраивать на руинах. Снова и снова мы видим Титаномахию — старых богов низвергают, возвращается хаос, но из хаоса восстают все те же тенденции.

— Хорошо. Так значит… вы говорили о цивилизации?

— Арес всегда восстает из хаоса. Он никуда не девается. Афинианская цивилизация защищается от сил Ареса при помощи метис , или технологии. Технология — детище науки. Наука — как алхимический змей, вечно пожирающий свой хвост. Она не развивается, если ученым не дают штурмовать и разрушать старые догмы, вести нескончаемую Титаномахию. Наука движется там, где процветают искусство и свобода слова.

— Телеология какая-то. В свободных странах лучше развиваются науки, поэтому они мощнее в военном отношении, а значит, в силах защищать свободу. Очень похоже на любимые лозунги наших милитаристов.

— Но ведь кто-то должен это делать.

— Разве это не в прошлом?

— Понимаю, что вы просто хотите меня позлить. Иногда, Рэнди, Ареса удается заковать в цепи, однако он никуда не девается. В следующий раз, когда он выйдет из бочки, конфликт будет вращаться вокруг био-, микро — и нанотехнологии. Кто победит?

— Не знаю.

— И вас не беспокоит это незнание?

— Послушайте, Енох, я стараюсь как могу — правда, но я нищий и сижу в этой гребаной клетке, верно?

— Перестаньте ныть.

— А вы? Предположим, вы вернетесь на свою грядку с ямсом или чем там еще. Однажды у вас звякнет под лопатой, и вы откопаете несколько килотонн золота. Вы вложите их в высокотехнологическое оружие?

Ясное дело, у Роота есть ответ: золото награблено японцами по всей Азии и должно было обеспечивать валюту Зоны Совместного Экономического Процветания Великой Восточной Азии. И хотя ежу ясно, что данные конкретные японцы были отъявленные тупицы, в самом плане есть здравое зерно. Большая часть Азии живет по-прежнему фигово, и многим стало бы куда лучше если бы экономика континента скакнула если не в двадцать первый, то хотя бы в двадцатый век, и там осталась, а не падала всякий раз, как очередной племянник диктатора, заведующий Центробанком, просрет национальную валюту. Так что, может быть, стабилизировать валютную ситуацию с помощью чертовой кучи золота не такая плохая идея, уж во всяком случае — единственная морально приемлемая, учитывая, у кого оно украдено; нельзя же просто взять его и потратить! Рэнди находит ответ достаточно иезуитским и примерно в русле того, что Ави написал в последнем бизнес-плане «Эпифита(2)».

Спустя приличествующее число дней Енох Роот возвращается к теме и спрашивает Рэнди, что бы тот сделал с килотоннами золота. Рэнди упоминает Памятку по Предотвращению Холокоста. Оказывается, Енох уже знает про ППХ — скачал последние обновления по новенькой коммуникационной сети, которую Рэнди с Дантистом протянули на острова, — считает, что задумка в целом согласуется с его идеями касательно Афины, Эгиды и проч., но накопил целый ряд вопросов и язвительных возражений.

Вскоре на свидание приходит сам Ави и говорит очень мало, давая лишь понять, что генерал Ин действительно числится в клиентах Крипты. Пожилые китайские джентльмены, сидевшие с ними за одним столом в Кинакуте и тайно запечатленные скрытой камерой в ноутбуке Рэнди, — его ближайшие сподвижники. Кроме того, Ави сообщает, что Дантист ослабил нажим: скомандовал Энди Лоубу «задний ход» и отложил разбирательства на неопределенное время. Про затонувшую лодку Ави не говорит, и Рэнди заключает, что подъем сокровищ идет успешно или по крайней мере идет.

Он все еще переваривает эти новости, когда на свидание заявляется Дантист собственной персоной.

— Вы, вероятно, считаете, что это я вас сюда упек, — говорит доктор Хьюберт Кеплер.

Они сидят вдвоем, однако Рэнди ощущает присутствие за дверью помощников, телохранителей, адвокатов и гарпий или фурий. Дантист как будто все время чему-то посмеивается, но постепенно Рэнди приходит к выводу, что тот совершенно серьезен. Верхняя губа у Дантиста от природы слегка изогнута или немного короче, чем надо, так что ослепительно белые резцы всегда чуть-чуть приоткрыты. В зависимости от освещения это либо придает ему сходство с бобром, либо создает впечатление плохо скрываемой усмешки. Даже миролюбивый Рэнди при взгляде на эту рожу чувствует, как сильно она просит кирпича. Судя по тому, что передние зубы у доктора Кеплера — в безупречном состоянии, можно заключить, что со времени их появления его круглосуточно сопровождали телохранители, либо он подался в стоматологи из глубоко личного интереса к протезированию.

— И еще я знаю, что вы скорее всего мне не поверите. Но я здесь, чтобы сказать, что никак не связан с происшедшим в аэропорту.

Дантист умолкает, неотрывно глядя на Рэнди. Он явно не из тех, кто нервно торопится заполнить паузу в разговоре. Именно во время затянувшейся паузы до Рэнди доходит, что Дантист вовсе не скалится, это просто естественное состояние его лица. Рэнди ежится, представляя, каково всегда выглядеть то бобром, то насмешником. Чтобы любимая женщина смотрела на тебя спящего и видела такое. Правда, если верить слухам, у Виктории Виго есть способы отомстить, так что, может быть, доктор Кеплер впрямь терпит те муки и унижения, на которые напрашивается его рожа. Рэнди легонько вздыхает, чувствуя отзвук явленной космической гармонии.

Кеплер прав: Рэнди не склонен ему верить. Единственный способ для Дантиста придать своим словам хоть какой-то вес — лично явиться в тюрьму и самому их произнести. Учитывая, что он мог бы делать в это время к своей выгоде или удовольствию, поступок и впрямь значительный. Подразумевается, что если Дантист хотел наврать Рэнди, он бы прислал адвоката или отправил телеграмму. То есть он либо говорит правду, либо врет, но почему-то очень хочет, чтобы Рэнди ему поверил. Совершенно непонятно, с какой стати Кеплера колышет его мнение, поэтому не исключено, что он и впрямь говорит правду.

— Так кто же меня сюда упек? — несколько риторически спрашивает Рэнди. Он как раз программировал одну клевую штучку на C++, когда его выдернули из камеры ради неожиданной встречи с Дантистом. Рэнди сам удивляется, до чего ему скучно и досадно терять время. Другими словами, он вернулся в то абсолютно задвинутое состояние, в котором на заре программистской юности писал в Сиэтле игру и которого с тех пор ни разу не достигал. Описать это человеку стороннему практически невозможно. Интеллектуально он жонглирует десятком зажженых факелов, фарфоровыми вазами династии Мин, живыми щенками и работающими бензопилами. При таком настрое Рэнди глубоко фиолетово, что крайне влиятельный миллиардер выкроил время заехать к нему в тюрьму. Поэтому он спрашивает исключительно из вежливости, и подтекст таков: «Я хочу, чтобы вы ушли, но элементарное приличие требует что-нибудь сказать».

Дантист, тоже не последний человек в ведомстве общественной глухоты, откликается как на искреннюю просьбу об информации.

— Могу только предположить, что вы каким-то образом не поладили с неким влиятельным лицом. Мне думается, вам хотят что-то этим…

— Нет! — говорит Рэнди. — Не произносите этих слов!

Хьюберт Кеплер смотрит на него вопросительно, поэтому Рэнди продолжает:

— Теория, будто мне что-то хотят этим сказать, не подтверждается.

Несколько мгновений Кеплер смотрит обескураженно, потом на самом деле улыбается:

— Это явно не попытка вас убрать, поскольку…

— Само собой, — говорит Рэнди.

— Да. Само собой.

Наступает очередная долгая пауза. Такое впечатление, что Кеплер не уверен в себе. Рэнди выгибает спину и потягивается.

— Стул в камере не скажешь что эргономичный. — Он вытягивает руки и шевелит пальцами. — Чувствую, запястья скоро снова заболят.

Говоря это, Рэнди пристально наблюдает за Кеплером. На физиономии Дантиста проступает неподдельное изумление. У него есть только одно выражение лица (уже описанное), но оно может усиливаться в зависимости от чувств. Сомнений быть не может: Дантист до этой минуты не подозревал, что Рэнди разрешили взять в камеру ноутбук. В попытке разобраться, что за фигня тут происходит, компьютер — единственное ценное сведение, а Кеплер только сейчас про него узнал. Ему будет над чем поломать голову — если его вообще заботит эта история. Довольно скоро он прощается и уходит.

Меньше чем через полчаса приходит двадцатипятилетний американец с хвостом на затылке и проводит с Рэнди минут двадцать. Он работает у Честера в Сиэтле и только что прилетел из Америки на его личном самолете, а в тюрьму приехал прямиком из аэропорта. Парень совершенно опупел и ни на секунду не умолкает. Внезапный перелет через океан на личном самолете богатого человека произвел на него неизгладимое впечатление, которым непременно надо с кем-нибудь поделиться. Он привез «гостинцы»: какие-то гамбургеры, дешевое чтиво, исполинский флакон пептобисмола от расстройства желудка, CD-плейер и толстую стопку дисков. Парнишка никак не может оправиться от истории с батарейками: ему велели купить большой запас, он и купил, но при разгрузке багажа и таможенном досмотре они загадочным образом испарились, осталась только упаковка в кармане его бермудов. В Сиэтле полно ребят, которые по окончании колледжа бросают монетку (орел — Прага, решка — Сиэтл) и едут туда с неколебимой уверенностью, что молодость и ум обеспечат им работу и бабки. И что самое гадство, так оно и выходит. Рэнди представить себе не может, каким выглядит мир в глазах этого юнца. От него далеко не сразу удается избавиться, потому что парень разделяет общее (крайне досадное) убеждение, будто в тюрьме у Рэнди одна радость — принимать визитеров.

Рэнди возвращается в камеру, садится по-турецки на койку и начинает раскладывать диски, как пасьянс. Выбор довольно толковый: двойной диск Бранденбургских концертов, органные фуги Баха (компьютерщики повернуты на Бахе), Луис Армстронг, Уинтон Марсалис и несколько альбомов «Хампердаун Системс», звукозаписывающей компании, в которой Честер — один из главных инвесторов. Это студия второго поколения: все исполнители — молодые люди, которые приехали в поисках легендарной сиэтлской рок-сцены и обнаружили, что ничего такого здесь нет в помине, а есть человек двадцать музыкантов, играющих на гитаре друг у друга в подвале. Им оставалось либо возвращаться ни с чем, либо самим создавать сиэтлскую сцену своей мечты. В результате возникло множество мелких клубов и групп, решительно оторванных от всякой реальности и отражающих исключительно чаяния панглобальных юнцов, приехавших сюда в погоне за призрачной надеждой. Те из двух десятков музыкальных старожилов, кто еще не покончил с собой и не умер от передоза, почувствовали себя ущемленными засильем чужаков и организовали движение протеста. Примерно через тридцать шесть часов после его начала молодые иммигранты ответили антидвижением антипротеста и отстояли свое право на уникальную культурную самобытность как обманутого народа, вынужденного все создавать самостоятельно. Подхлестываемые убежденностью, энергией юношеской половой неудовлетворенности и частью критиков, усмотревших в самой ситуации нечто постмодернистское, они основали несколько групп второй волны и даже звукозаписывающих студий. Из них только «Хампердаун Системс» в первые же шесть месяцев не заглохла и не оказалась поглощена крупной лос-анджелесской или нью-йоркской компанией.

Значит, Честер решил порадовать Рэнди своей гордостью — последними хампердаунскими новинками. Как ни странно, группы по большей части не из Сиэтла, а из каких-то неимоверно продвинутых университетских городков Северной Каролины и Мичигана. Но есть и одна, под названием «Шекондар», похожая на сиэтлскую. Похожая , потому что на обратной стороне коробки с диском помещена нерезкая фотография исполнителей, хлещущих кофе их кружек с логотипом сиэтлской сети кафе, которая, насколько Рэнди известно, еще не захватила весь мир с утомительной неотвратимостью других сиэтлских компаний. Так вот, Шекондар — особо мерзкое преисподнее божество, фигурировавшее в сценариях, которые Рэнди, Честер и Ави разыгрывали в старые времена. Рэнди открывает коробку и сразу видит, что у диска золотистый оттенок оригинала, а не серебристый, как у простой копии. Он вставляет диск в плейер, нажимает кнопку «play» и получает порцию пост-Кобейн-смертной тоски, генетически запрограммированной на полное несходство с традиционной сиэтлской рок-музыкой и в этом смысле абсолютно типичной для современного сиэтлского рока. Он прощелкивает еще несколько дорожек и тут же, чертыхаясь, срывает наушники: плейер попытался перевести в звук поток чисто цифровой информации. Ощущение, как будто барабанные перепонки колют иголками сухого льда.

Рэнди вставляет золотой диск в CD-дисковод ноутбука. Там и впрямь есть несколько звуковых дорожек (как он уже обнаружил), но почти весь остальной объем забит компьютерными файлами. Есть несколько директорий или папок, названных по имени документов из дедушкиного сундука. В каждой директории — длинный список файлов: PAGE.001.jpeg, PAGE.002.jpeg и так далее. Рэнди открывает их тем же браузером, которым читает «Криптономикон», и обнаруживает, что это отсканированные графические файлы. Видимо, Честер посадил толпу подчиненных расшивать документы и страница за страницей прогонять их через сканер. Одновременно он попросил каких-то художников, вероятно, знакомых из «Хампердаун Системе» сварганить обложку для несуществующей группы «Шекондар». В коробке есть даже вкладыш, фотографии «Шекондара» на концерте. Пародия на сиэтлскую рок-сцену времен постсиэтлской рок-сцены, вероятно, в точности отвечает представлениям филиппинского таможенника, который, как все, мечтает перебраться в Сиэтл. Главный гитарист немного похож на Честера в парике.

Не исключено, что Честер перемудрил со всеми этими хитростями, и вполне можно было отправить документы курьерской почтой. Однако Честер, сидя на берегу озера Вашингтон, так же неверно представляет себе Манилу, как половина человечества — Сиэтл. По крайней мере у Рэнди есть повод поржать, прежде чем взяться за дзета-функцию.

Несколько слов о половой неудовлетворенности. Вынужденное воздержание Рэнди длится уже недели три. Он как раз собирался заняться этой проблемой, когда в соседней камере внезапно появился очень умный и чуткий католический экс-священник, который теперь спит в шести дюймах от его койки. О мастурбации не может быть и речи. В той мере, в какой Рэнди вообще верит в высшие силы, он молится о ночной поллюции. Предстательная железа размером и твердостью напоминает крокетный шар. Рэнди чувствует ее постоянно и мысленно зовет горнилом Пылающей Любви. Несколько лет назад у него случился простатит на почве хронического злоупотребления кофе, и тогда болело все, от груди до колен. Уролог объяснил, что простата нейрофизиологически связана почти со всеми другими частями тела; не нужно было ораторского искусства или подробных доказательств, чтобы убедить Рэнди в справедливости этих слов. С тех самых пор Рэнди убежден, что маниакальная тяга мужчин к соитию — просто отражение нейрофизиологических связей: когда вы готовы одарить внешний мир своим генетическим материалом, то есть предстательная железа заряжена на все сто, об этом знают даже ваши мизинцы и веки.

Казалось бы, Рэнди должен постоянно думать про Америку Шафто, мишень своего сексуального выбора, которая (в довершение беды) наверняка проводит большую часть времени в гидрокостюме. Собственно, в ту сторону и были направлены его мысли, когда так некстати привели Еноха Роота. Но вскоре стало ясно, что надо держать себя в ежовых рукавицах и не думать об Ами совсем. Жонглируя всеми этими щенками и бензопилами, он одновременно идет по канату, в конце которого — расшифровка «Аретузы». Если смотреть вперед и ставить одну ногу перед другой, он дойдет. Ами в гидрокостюме где-то внизу, наверняка пытается поддержать морально, но один взгляд в е сторону, и он погиб.

Рэнди читает научные статьи тридцатых — начала сороковых годов с многочисленными пометками деда, который беззастенчиво выдергивал из них все, что может пригодиться на криптографическом фронте. Это на руку Рэнди, чьих познаний в теории чисел еле-еле хватает, чтобы продраться через статьи. Честеровым помощникам пришлось сканировать не только лицевую, но и оборотную сторону, поскольку дед писал и на ней. Например есть статья Алана Тьюринга 1937 года, в которой Лоуренс Притчард Уотерхауз отыскал какую-то погрешность или по крайней мере некое не до конца развитое положение, и покрыл несколько страниц комментариями. У Рэнди буквально холодеет кровь при мысли, что ему хватило наглости влезть в такую беседу. Осознав свое интеллектуальное убожество, он выключает компьютер, ложится и от огорчения спит десять часов как убитый. Потом убеждает себя, что вся эта мура, вероятно, не имеет прямого отношения к «Аретузе», надо просто успокоиться и тщательно прочесать статьи.

Проходят две недели. Молитвы касательно горнила Пылающей Любви услышаны. Наступает короткое облегчение. Дня на два Рэнди может допустить в свои мысли концепцию Ами Шафто, но только в самой бесстрастной и строгой форме. Время от времени приходит адвокат Алехандро и говорит, что дела не очень хороши. Появились неожиданные препятствия. Все, кого он собирался подкупить, уже подкуплены Кем-то. Рэнди слушает и скучает. Он убежден, что во всем разобрался. Для начала, его упек сюда Ин, а не Дантист, и адвокат Алехандро ломится не в ту дверь.

Енох, когда звонил Рэнди в самолет, сказал, что его старый приятель из АНБ работает на кого-то из клиентов Крипты. Теперь более или менее ясно, что это Ин. Соответственно Ин знает, что «Аретуза» у Рэнди, и считает, что сообщения «Аретузы» содержат координаты Первоисточника. Ин хочет, чтобы Рэнди расшифровал перехваты, тогда он узнает, где копать. Отсюда вся история с ноутбуком. Адвокату Алехандро не вытащить Рэнди из тюрьмы, пока Ин не получит нужную информацию — или не будет думать, что получил. После этого внезапно образуется какая-нибудь юридическая лазейка, и Рэнди преспокойно выпустят на волю.

Рэнди настолько в этом убежден, что досадует на визиты защитника. Хочется все объяснить, чтобы адвокат Алехандро бросил бесполезные трепыхания и перестал являться со все более нудными и безрадостными отчетами. Но тогда Ин, чьи люди наверняка прослушивают встречи адвоката с клиентом, поймет, что Рэнди его раскусил, а это нежелательно. Поэтому Рэнди кивает на встречах с адвокатом, а пересказывая разговор Еноху Рооту, старается выглядеть убитым и недоумевающим — просто для подстраховки.

Сейчас он, концептуально, на том же уровне, на котором был его дед, когда начинал взламывать «Аретузу». То есть у него в голове есть теория, как «Аретуза» работает. Он не знает алгоритма, но знает, к какому семейству тот принадлежит, а это сокращает пространство поиска до куда меньшего, чем прежде, числа измерений. Современному компьютеру такое число вполне по зубам. Рэнди входит в сорокавосьмичасовой программистский запой. Боль в кистях достигла той степени, когда при ударе по клавишам из пальцев практически сыплются искры. Доктор велел ему никогда больше не работать на таких неэргономичных клавиатурах. Зрение тоже садится, приходится инвертировать экранные цвета и работать с белыми буквами на черном фоне, постепенно увеличивая размер шрифта по мере того, как глаза отказываются фокусироваться. Но наконец получается штука, которая вроде бы должна работать; Рэнди запускает ее обрабатывать перехваты «Аретузы» (те лежат в памяти компьютера, но ни разу не выводились на экран) и засыпает. Когда он просыпается, то у компьютера есть для него новость: одно из сообщений, возможно, удалось расшифровать. Вернее, целых три, отправленных четвертого апреля 1945 года и, следовательно, зашифрованных одним и тем же ключевым потоком.

В отличие от живых дешифровщиков компьютер не понимает человеческих языков. Он может выдавать возможные расшифровки с невероятной скоростью, но, получив последовательности

НЕМЕДЛЕННО ПРИШЛИТЕ ПОМОЩЬ

и

XUEBP TOAFF NMQPT

не определит первую как успешную расшифровку, а вторую — как провал. Однако он может посчитать частоту встречаемости букв. Если в английском тексте буква Е стоит чаще всего, за ней идет Т и так далее, велика вероятность, что это и впрямь осмысленное послание, а не случайная белиберда. Используя анализ частоты встречаемости и некоторые более сложные методы проверки, Рэнди составил программу, которая должна неплохо распознавать успешные расшифровки. Она говорит, что сообщения от четвертого апреля 1945 года взломаны. Рэнди боится вывести их на экран — вдруг там та самая информация, которая нужна генералу Ину, — поэтому не может прочесть, несмотря на жгучее любопытство. Однако, применяя команду grep которая ищет в текстовых файлах желаемую последовательность, он, во всяком случае, убеждается, что слово МАНИЛА встречено дважды.

На основе этих успешных расшифровок Рэнди за несколько дней взламывает «Аретузу». Другими словами, он находит А(х) = К , такую, что для любой даты х может получить К — гамму данного дня. Просто чтобы доказать это, он поручает компьютеру рассчитать К для каждого дня 1944 и 1954 годов и с их помощью раскодировать соответствующие перехваты «Аретузы» (не выводя их на экран), просчитывает частоты встречаемости и убеждается что все работает.

Теперь он расшифровал все сообщения, но не может их прочесть, не раскрыв содержание генералу Ину. И здесь в игру вступает неявный канал передачи данных.

На жаргоне криптографов неявный канал передачи данных — это такой трюк, при котором секретная информация хитроумно прячется в потоке чего-то другого. Например, вы меняете младшие биты в графическом файле так, чтобы они несли текстовое сообщение. Рэнди почерпнул вдохновение из своей работы в тюрьме. Да, он расшифровывал «Аретузу», то есть возился с огромным количеством файлов и писал бесконечные программы. За последние недели он, вероятно, открыл, создал или отредактировал несколько тысяч файлов. Ни у одного из них нет сверху полоски с именем; ребята, которые его прослушивают, вероятно, давно запутались. Рэнди может открыть файл, напечатав название в окне и нажав «ввод» — так быстро, что вряд ли они успеют уследить. Это дает некоторую свободу маневра. В промежутках между другой работой Рэнди подготовил неявный канал передачи данных: написал несколько программ, не связанных с расшифровкой «Аретузы».

Идея пришла, когда он, перелистывая «Криптономикон», наткнулся на приложение с азбукой Морзе. Рэнди учил морзянку дважды: в бытность бойскаутом и несколько лет назад, когда получал лицензию на любительский радиопередатчик; сейчас освежить ее в памяти — пара пустяков. Такое же плевое дело — написать программку, превращающую клавишу «пробел» в телеграфный ключ, чтобы разговаривать с компьютером, выстукивая большим пальцем точки и тире. Это могло бы вызвать подозрения, если бы Рэнди половину времени не читал файлы в текстовом окне. В UNIX'e страницы перелистываются нажатием клавиши «пробел». Надо только делать это в определенном ритме, что наверняка ускользнет от внимания наблюдателей. Результаты идут в буфер, который не выводится на экран, и записываются в файл с бессмысленным именем. Скажем, притворяясь, будто читает большой раздел «Криптономикона», Рэнди может выстучать:

тире точка точка (пауза) точка тире (пауза) тире точка (пауза) тире точка точка (пауза) тире тире тире (пауза) тире точка тире

что должно читаться «БАНДОК». Он не хочет открывать результирующий файл на экране, но потом, между двумя загадочными командами, может набрать:


grep ндо (бессмысленное имя файла)] (другое бессмысленное имя файла)


и grep откроет первый файл, проверит, есть ли в нем сочетание «ндо» и занесет результат во второй файл, который Рэнди сможет посмотреть позже. Он может также ввести «grep бан» и «grep док», и в результате всех этих grep'ов убедиться, что и впрямь записал в файл слово «БАНДОК». Таким же образом он может ввести «КООРДИНАТЫ» в другой файл, «ШИРОТА» в третий и различные цифры в четвертый, пятый и так далее, а потом с помощью команды «cat» медленно объединять однословные файлы в более длинные. Терпение требуется такое же идиотское, как на то, чтобы вырыть подземный ход чайной ложкой или перепилить решетку пилочкой для ногтей.

Примерно через месяц пребывания в тюрьме он может вывести на экран окно со следующим сообщением:


КООРДИНАТЫ ОСНОВНЫХ ХРАНИЛИЩ

УЧАСТОК БАНДОК: СОРОК ДВА ГРАДУСА ТРИДЦАТЬ ДВЕ МИНУТЫ… СЕВЕРНОЙ ШИРОТЫ, НОЛЬ ДВАДЦАТЬ ГРАДУСОВ ПЯТЬДЕСЯТ ШЕСТЬ МИНУТ… ВОСТОЧНОЙ ДОЛГОТЫ

УЧАСТОК МАКАТИ: (и т.д.)

УЧАСТОК ЭЛЬДОРАДО: (и т.д.)


Все это — полная лажа, которую он только что сочинил. Координаты участка «Макати» на самом деле относятся к шикарному отелю, стоящему на перекрестке, где прежде была японская военная база. Цифры сохранились в компьютере с тех пор, как Рэнди ходил по Маниле с джи-пи-эской, собирая данные для эпифитовских антенн. Координаты участка «Эльдорадо» — местоположение золотых слитков, которые они с Дутом Шафто ездили смотреть, плюс небольшая погрешность. А для участка «Бандок» он вывел настоящие координаты Голгофы с некоторой случайной погрешностью, благодаря которой генерал Ин выкопает глубокую яму примерно в двадцати километрах от нужного места.

Как Рэнди узнал про Голгофу и откуда ему известны настоящие координаты? Все это сообщил ему компьютер точками и тире На компьютерах есть светодиоды, вообще-то не очень нужные: один показывает, что включен NUM LOCK, другой — что CAPS LOCK, а зачем нужен третий, Рэнди даже не помнит. Исключительно из убежденности, что пользователь должен контролировать все, кто-то когда-то написал библиотечную программу под названием XLEDS, которая позволяет включать и выключать их по собственному желанию. Весь месяц Рэнди урывками писал программку, которая с помощью XLEDS выводит текстовый файл морзянкой, включая и выключая светодиод. Покуда по экрану для отвода глаз ползла всякая муть, Рэнди, сгорбившись над неявным каналом передачи данных — мигающим светодиодом, читал расшифровки «Аретузы». Одна из них гласила:


КОДОВОЕ НАЗВАНИЕ ОСНОВНОГО ХРАНИЛИЩА ГОЛГОФА. КООРДИНАТЫ УСТЬЯ ОСНОВНОЙ ШТОЛЬНИ (и т.д.)

## ПОДВАЛ

В данный исторический момент (апрель 1945 года) людей, которые сидят и выполняют арифметические действия, принято называть вычислителями. Уотерхауз только что нашел целую комнату мертвых вычислителей. Любой вменяемый человек (кроме Уотерхауза и некоторых его старых друзей по Блетчли-парку вроде Алана Тьюринга) взглянул бы на этих вычислителей и заключил, что здесь была бухгалтерия и каждый раб самостоятельно щелкал на счетах. Уотерхауз не вправе отбросить это предположение, поскольку оно очевидно. Однако с самого начала у него возникла другая гипотеза, куда более интересная и необычная: что рабы коллективно действовали как шестеренки в большой вычислительной машине и каждый выполнял лишь небольшую долю общей работы — получал числа от другого вычислителя, производил над ними какие-то арифметические действия и передавал результат следующему.

Центральное бюро смогло установить личность нескольких мертвых рабов. Они оказались уроженцами Сайгона, Сингапура, Манилы и Явы, но имели то общее, что все были этническими китайцами и лавочниками по профессии. Очевидно, японцы собрали опытных счетоводов со всей зоны Совместного Процветания.

Лоуренс Уотерхауз отыскивает на развалинах Манилы собственного вычислителя, мистера Гу, чей маленький экспортно-импортный бизнес совсем захирел в войну (трудно торговать, когда каждый корабль, вышедший в море или подходящий к порту, топят американцы). Уотерхауз показывает мистеру Гу фотографии счётов, оставшихся после мертвых вычислителей. Мистер Гу объясняет, какие числа зашифрованы положением костяшек, и два дня обучает его основным навыкам работы на счётах. Главное, что выносит Уотерхауз из краткого курса, — не столько умение щелкать костяшками, сколько понимание, с какой удивительной скоростью и точностью вычислитель вроде мистера Гу способен производить арифметические действия.

Теперь Уотерхауз свел задачу к чисто математическим данным. Половина данных у него в голове, вторая половина разложена на столе — черновики, оставшиеся от вычислителей. Сопоставить числа на листках с числами на счётах и получить моментальный снимок вычислений, шедших в комнате на момент апокалипсиса, не так трудно, во всяком случае, по меркам военного времени, когда, например, доставить на отдаленный остров несколько тысяч людей, тонны снаряжения и ценою лишь в несколько десятков жизней отбить его у вооруженных до зубов, озверелых японцев-смертников считается легкой задачей.

Далее возможно (хотя и не совсем просто) перейти к обобщению и определить алгоритм, по которому получились числа на счетах. Уотерхауз узнает почерк отдельных вычислителей и устанавливает, как путешествовали листки. Рядом с некоторыми рабами лежали логарифмические таблицы — это важная подсказка. В итоге он может нарисовать схему, на которой вычислители отмечены цифрами, а множество пересекающихся стрелок показывают, как двигались листки. Теперь он может представить коллективные вычисления в целом и восстановить, что считали в бункере.

Поначалу это обрывочные намеки, потом что-то щелкает в голове у Лоуренса Уотерхауза и возникает подсознательное чувство, что решение близко. Он работает двадцать четыре часа кряду, получает множество подтверждений и ни одного опровержения гипотезы, что эти расчеты — вариант дзета-функции. Спит часов шесть, встает и работает еще тридцать. Теперь он уже точно определил, что это дзета-функция, вычислил некоторые ее коэффициенты и члены. Все почти готово. Он спит двенадцать часов, выходит погулять по Маниле, чтобы проветрить голову, возвращается и вкалывает еще полтора суток без перерыва. Это самое упоительное, когда большие куски головоломки, мучительно воссозданные по фрагментам, внезапно начинают складываться, и проступает общая картина.

Итоговое уравнение записывается в одну строчку. Один его вид пробуждает ностальгию: очень похожие они писали в Принстоне с Аланом и Руди.

Еще один перерыв на сон, и Уотерхауз готов к заключительному рывку.

Заключительный рывок таков: он идет в подвал некоего здания в Маниле. Теперь там штаб радиоразведки армии США. Уотерхауз — один из шести людей на планете, у которых есть допуск в это конкретное помещение. Оно занимает чуть больше четверти подвала в здании, где есть кабинеты побольше, а есть и такие, в которых сидят офицеры рангом повыше Уотерхауза. Однако у его комнаты есть несколько отличительных черт:

(1) В любой момент у входа торчат не меньше трех морских пехотинцев с помповыми ружьями и прочими вещицами, полезными для уничтожения противника в ближнем бою.

(2) В нее тянется множество силовых кабелей и есть собственный распределительный щит, отдельный от энергосистемы всего здания.

(3) Из комнаты доносятся невнятные, хотя и оглушительные квазимузыкальные звуки.

(4) О ней говорят «Подвал», хотя она занимает лишь часть подвала. На бумаге это слово пишется с большой буквы. Когда кто-то (например, подполковник Эрл Комсток) собирается его произнести, он тормозит на середине фразы, так что все предыдущие слова налетают друг на друга, как вагоны. Собственно, он выделяет слово «Подвал» двумя паузами по целой секунде каждая — перед и после. Во время первой паузы он одновременно поднимает брови и вытягивает губы, изменяя все пропорции лица — оно удлиняется по вертикали, — и косит по сторонам на случай, если какие-то японские лазутчики избегли недавнего апокалипсиса и прячутся на краю его периферического зрения. Потом он наконец произносит слово «Подвал», сильно растягивая «а». Засим следует вторая пауза, во время которой Комсток подается вперед и устремляет на собеседника трезвый, пытливый взгляд, словно спрашивая, оценил ли тот оказанное доверие. После чего продолжает говорить, что говорил.

Уотерхауз кивает морским пехотинцам, один из которых распахивает ему дверь. Забавный случай произошел в самом начале, когда в Подвале не было ничего, кроме нескольких деревянных яшиков и штабеля тридцатидвухфутовых канализационных труб, а электрики только тянули туда провода. Эрл Комсток решил проинспектировать Подвал. По небрежности какого-то писаря его имени не оказалось в списке. Мнения разделились. В итоге один из морпехов достал кольт сорок пятого калибра, снял с предохранителя, приставил дуло к правой ляжке Комстока и пустился в воспоминания об особо впечатляющих огнестрельных ранах бедренной кости, которые видел на таких островах, как Тарава, всячески стараясь объяснить, какой будет жизнь подполковника в ближней и дальней перспективе, если большой кусок свинца раздробит ему вышеупомянутую кость. Удивительное дело: Комсток пришел от этой истории в полный восторг и без устали ее пересказывал. Теперь, разумеется, его имя в списке.

В Подвале стоят перфораторы и перфосчитыватели «ЭТК», а также некие агрегаты без фирменных логотипов, поскольку они придуманы и практически собственноручно построены Лоуренсом Притчардом Уотерхаузом. Если соединить их в правильной последовательности, получается Цифровой Вычислитель. Как и орган, Цифровой Вычислитель не столько машина, сколько метамашина, которая превращается в другие машины, стоит изменить ее внутреннюю конфигурацию. Пока во всем мире это умеет делать только Лоуренс Притчард Уотерхауз, хотя он пытается научить тому же двух сотрудников «ЭТК» из команды Комстока. Сегодня он превращает Цифровой Вычислитель в машину для расчета дзета-функции, на которой, по его предположению, строятся шифры «Лазурь» и «Рыба-еж».

Функции требуется много входных данных. Одно из них — дата. «Лазурь» — система для генерации одноразовых шифрблокнотов на каждый день. По косвенными свидетельствам, найденным в комнате с мертвыми рабами, Уотерхауз установил, что на момент смерти они рассчитывали блокнот для шестого августа 1945 года, то есть на четыре месяца вперед. Уотерхауз записывает дату, как принято в Европе (день, потом месяц) — 06081945, отбрасывает ноль и получает 6081945 — чистое количество, число без всякой десятичной запятой или погрешностей округления, столь ненавистных математикам. Уотерхауз вводит его в качестве одного из входных параметров функции. Требуется еще несколько исходных чисел, которые автор криптосистемы (вероятно, Руди) мог выбрать по своему усмотрению. Последнюю неделю Уотерхауз пытался установить, в частности, какие именно числа Руди использовал. Он вводит предполагаемые параметры, для чего их надо просто перевести в двоичную форму и физически воплотить в нули и единицы на выстроенных в ряд стальных тумблерах: вниз — ноль, вверх — единица.

Наконец он надевает артиллерийские наушники и запускает Цифровой Вычислитель. В комнате становится заметно жарче. Лопается электронная лампа, потом вторая. Уотерхауз их заменяет. Это легко, потому что Комсток снабдил его практически бесконечным запасом электронных ламп — по военному времени немалое достижение. Нити ламп светятся красным и заметно греют воздух. От перфораторов идет запах горячего масла. Стопки чистых перфокарт во входных лотках загадочным образом тают. Карты исчезают в машине и выскакивают в приемный лоток. Уотерхауз берет их и читает. Сердце его колотится.

Снова наступает тишина. На картах числа, ничего больше. Просто это те самые числа, которые застыли на счетах в комнате вычислителей-рабов.

Лоуренс Притчард Уотерхауз только что сокрушил очередную неприятельскую криптосистему. «Лазурь/Рыбу-еж» можно прибить на стену Подвала как охотничий трофей. И впрямь, глядя на эти числа, он чувствует ту же опустошенность, какую, наверное, испытывает охотник, который прошел пол-Африки, выслеживая легендарного льва, свалил его единственным выстрелом прямо в сердце, подошел к туше и увидел, что это просто большая косматая груда мяса. Грязная, и над ней роятся мухи. И это все? Почему он не расколол эти шифры давным-давно? Теперь можно расшифровать все старые перехваты «Лазурь/Рыба-еж». Придется их читать, и в них окажется обычное бормотание исполинских бюрократий, вздумавших покорить мир. Если честно, ему уже до лампочки. Просто хочется свалить отсюда к чертовой бабушке, жениться, играть на органе, программировать Цифровой Вычислитель и, если повезет, чем-нибудь из этого кормиться. Однако Мэри в Брисбене, а война еще не закончена. Бог весть, когда мы высадимся в Японии, а завоевывать ее придется целую вечность — уже сейчас отважные японские женщины и дети упражняются на футбольных полях с бамбуковыми копьями. Вряд ли он сможет демобилизоваться раньше 1955 года. Война еще не кончилась, а пока она идет, он должен сидеть в Подвале и раз за разом совершать то, что сейчас сделал.

«Аретуза». Он еще не взломал «Аретузу». Вот это шифр!

Он слишком устал.

Что ему надо сейчас, так это с кем-нибудь поговорить. Ни о чем в особенности. Просто поговорить. Но на всей планете есть от силы человек шесть, с которыми он может разговаривать, и все они не на Филиппинах. По счастью, в океанах проложены длинные медные провода, так что теперь расстояния не помеха, был бы нужный допуск. У Лоуренса допуск есть. Он встает, выходит из Подвала и отправляется поболтать с другом Аланом.

## АКИХАБАРА

Когда самолет Рэнди заходит на посадку над аэропортом Нарита, низкие облака окутывают местность шелковым покрывалом. Видимо, это Япония, поскольку цветов всего два: оранжевый землеройной техники и зеленый еще не разрытой земли. Все остальное — оттенки серого: серые автомобильные стоянки, разделенные белыми линиями на прямоугольники, в прямоугольниках — черные, белые или серые автомобили, тающие в серебристом тумане под небом цвета авиационного сплава. Япония умиротворяет — самое место для человека, которого только что вытащили из камеры, поставили перед судьей, морально высекли, отвезли в аэропорт и выслали из страны.

Япония выглядит более американской, чем Америка. Процветание среднего класса лапидарно; денежные потоки скругляют и шлифуют человека, как вода — речную гальку. Цель преуспевающих людей — выглядеть уютно и безобидно. Особенно нестерпимо хороши девушки, а может быть, Рэнди просто так кажется из-за треклятой нейрофизиологической связи между простатой и мозгом. Старики, вместо того чтобы напускать на себя важность, ходят в мешковатых штанах и бейсбольных кепках. Черная кожа, заклепки, наручники в качестве украшений — признак нищей шпаны, которой прямая дорога в манильскую кутузку, а не тех, кто по-настоящему правит миром и сметает все на своем пути.

«Осторожно, двери закрываются». «Автобус отходит через пять минут». Что бы ни происходило в Японии, приятный женский голос дает вам время приготовиться. Вот чего точно не скажешь про Филиппины. Рэнди идет к автобусу, потом одумывается, вспомнив, что везет в голове точные координаты места, где лежит, вероятно, не меньше тысячи тонн золота, и берет такси. По пути к Токио он видит аварию: бензовоз пересек сплошную линию и кувыркнулся на бок. Однако в Японии даже дорожные аварии происходят с торжественной четкостью древних синтоистских ритуалов. Регулировщики в белых перчатках направляют движение, спасатели в серебристых скафандрах вылезают из безупречно чистых машин. Такси проезжает под Токийским заливом по туннелю, который три десятилетия назад пробила компания «Гото инжиниринг».

Рэнди останавливается в старом отеле; «старый» означает что он выстроен в пятидесятых, когда Америка и Советы состязались в строительстве чудовищных зданий космической эры из самых удручающих промышленных материалов. И впрямь легко представить, как Айк и Мэми Эйзенхауэр подъезжают к дверям на пятитонном «линкольн-континентале». Разумеется, интерьеры здесь обновляют чаще, чем в других отелях чистят ковры, так что внутри все по высшему разряду. У Рэнди сильнейшее желание упасть трупом, но он устал от замкнутого пространства. Много кому можно было бы позвонить, однако у него выработалось параноидальное отношение к телефону. Надо будет все время думать, что можно сказать, а что нет. Говорить свободно и открыто — удовольствие, говорить осторожно — работа, а работать Рэнди сейчас в лом. Он звонит родителям, сказать, что все в порядке, потом Честеру — поблагодарить.

Затем спускается вниз и садится с ноутбуком в невероятно просторном, по японским стандартам, холле — земля под ним, вероятно, стоит больше, чем весь полуостров Кейп-код. Никто не может подойти к Рэнди с ван-эйковской антенной, а если бы и смог, все забьют помехи от компьютеров на столе у консьержа. Сев, он начинает заказывать напитки, чередуя ледяное японское пиво с горячим чаем. Надо написать отчет, но руки свело запястным синдромом, и каждое движение причиняет дикую боль. В конце концов Рэнди берет у консьержа карандаш и начинает жать на клавиши ластиком. Отчет начинается словом «синдром» — это код, которым они условились объяснять, почему текст неестественно лаконичен и лишен заглавных букв. Не успевает Рэнди его напечатать, как подходит очаровательное трепетное создание в кимоно и сообщает, что в бизнес-центре к его услугам имеется целый штат опытных машинисток. Рэнди отказывается со всей возможной вежливостью, то есть, по японским меркам, недостаточно вежливо. Девушка отступает крохотными шажочками, кланяясь и с придыханием повторяя «хай». Рэнди снова принимается тыкать карандашом. Он старается четко и коротко изложить, что сделал и что, по его мнению, происходит между генералом Ином и Енохом Роотом. Вопрос, с какого бока тут замешан Дантист, остается открытым. Закончив, Рэнди шифрует отчет и поднимается в номер, чтобы отправить его электронной почтой.

Чистоте невозможно надивиться. Впечатление, что простыни натянули на матрас стяжными муфтами и погрузили в крахмал. Впервые за месяц в ноздри не шибает теплый запах канализации, а глаза не ест аммиачный дух разлагающейся мочи. Где-то в Японии человек в чистой белой спецовке заливает из шланга в форму смесь мелко нарубленного стекловолокна и полиэфирной смолы, затем из формы вынимают вот такую ванную комнату: единую топологическую поверхность, лишь в паре-тройке мест нарушенную дырками для слива и кранов. Пока компьютер отправляет почту, Рэнди пускает горячую струю в самую большую и гладкую выемку ванной комнаты, потом снимает одежду и забирается в воду. Рэнди никогда не принимает ванну, но он весь провонял тюрьмой, да и горнило Пылающей Любви требовательно заявляет о себе, так что сегодня можно сделать исключение.

Хуже всего было последние несколько дней. Когда Рэнди закончил свой проект и вывел на экран обманные данные, он ждал, что дверь камеры немедленно распахнется. Он выйдет на улицы Манилы, и, просто в качестве дополнительного приза, возле их тюрьмы будет ждать Ами. Однако целый день ничего не происходило, потом пришел адвокат Алехандро и сказал, что, кажется, дело сдвинулось, но придется еще поработать. Как вскорости стало ясно, сдвинулось оно не лучшим образом: обвинения с Рэнди не снимут. Его депортируют из страны под строгим запретом возвращаться. Адвокат Алехандро не пытался уверить, будто это наилучший финал, но намекнул, что рыпаться бессмысленно: решение принято на недоступно высоком уровне.

Теперь, оставшись в номере, Рэнди мог бы легко разобраться с горнилом Пылающей Любви, но, к собственному изумлению, решает повременить. Может, это ненормально; он точно не знает. Полтора месяца полного воздержания, облегчаемого лишь ночными поллюциями примерно раз в две недели, определенно привели его в умственное состояние, которого он прежде не только не достигал, но и представить себе не мог. В тюрьме он выработал строжайшую умственную дисциплину, чтобы не отвлекаться на мысли о сексе. Получилось так здорово, что даже боязно. Такой неестественный подход к проблеме тело-мозг идет вразрез со всем, что проповедовали в шестидесятых-семидесятых, и ассоциируется скорее с железобетонными ребятами типа спартанцев, викторианцев или американских героев времен Второй мировой. Рэнди научился программировать с таким же беззаветным упорством и полагает, что это придаст ему неведомые прежде горячность и страстность в делах сердечных. Он не может этого проверить, пока не увидит Ами, что вряд ли произойдет скоро, поскольку его выперли из страны, где она живет и работает. В качестве эксперимента он решает временно не давать воли рукам. Если в итоге он станет несколько более вспыльчивым и резким по сравнению со своей неестественной американской уравновешенностью, невелика беда. Чем хороша Азия, вспыльчивые, взрывные люди отлично вписываются в здешнюю жизнь. Еще никто не умер от сексуального возбуждения.

Так что Рэнди встает из ванны неоскверненным и закутывается в девственно-белоснежный халат. В тюрьме не было зеркала. Он знает, что, наверное, похудел, но только выйдя из ванны и подойдя к зеркалу, понимает насколько. Впервые с ранней юности у него есть талия; из-за этого белый халат похож на спортивное кимоно. Узнать себя почти невозможно. До начала Третьего Захода в Бизнес Рэнди считал, что к тридцати годам более или менее устоялся и будет жить по инерции, накапливая жирок и счет в банке. Он не думал, что способен так измениться, и теперь не знает, чего ждать дальше. Ладно, хватит размышлять о ерунде.

Японцы — мастера выразительного рисунка, достаточно вспомнить их мангу и анимэ; особенно это заметно в пиктограммах на случай чрезвычайных ситуаций. Алые языки пламени, здания, под которыми разверзается земля, фигурка бегуна силуэтом в дверном проеме, застывшая в стробоскопическом свете взрыва. Сопроводительные инструкции Рэнди, разумеется, прочесть не может, и рациональной части его мозга нечем себя занять; жуткие пиктограммы вспыхивают обрывками кошмара со стен, из ящиков стола в номере, в других неожиданных местах, стоит на мгновение ослабить бдительность. Надписи на английском не особо успокаивают. Рэнди лежит, пытаясь уснуть, и мысленно проверяет, где аварийный фонарик и пара гостиничных тапочек (слишком маленьких), чтобы он мог выбежать из горящего и рушащегося отеля, не разрезав ступни в сасими, когда очередной толчок с магнитудой восемь запятая ноль вышибет окна из рам. Светодиоды аварийного оборудования на потолке складываются в алое созвездие: вставшую раком фигурку, в которой греки узнали бы Ганимеда, подставляющего зад виночерпия, а японцы — Хидео, отважного спасателя, склоненного над развалинами в поисках погребенных. Все это оставляет чувство разлитого в воздухе ужаса. Рэнди встает в пять, хватает две капсулы японской еды из мини-бара и выходит по одному из двух маршрутов аварийной эвакуации, которые смог запомнить. Он идет в город, думая, как здорово было бы заблудиться. Это происходит примерно через тридцать секунд. Надо было прихватить джи-пи-эску и забить в нее координаты отеля.

Перехваты «Аретузы» приводят координаты Голгофы в градусах, минутах, секундах и десятых секунды. Минута — морская миля, секунда — что-то порядка ста футов. Один знак после запятой предполагает погрешность около десяти футов, как и у джи-пи-эс. Японские геодезисты во время войны должны были пользоваться секстаном; какая у него точность, Рэнди не знает. Накануне освобождения он записал координаты на бумаге, но отбросил секунды, так что получилось «XX градусов и двадцать с половиной минут», то есть точность около двух тысяч футов. Потом он сочинил еще три участка в тех же краях, но на расстоянии миль, и присоединил их к списку, поставив реальные координаты номером вторым. Сверху написал «Кому принадлежат эти участки земли?», или, на языке криптографии, КОМУП РИНАД ЛЕЖАТ и так далее. Целый вечер ушел на то, чтобы долго и нудно синхронизировать две колоды карт и зашифровать сообщение. Шифровку и вторую колоду Рэнди отдал Еноху Рооту, открытым текстом вытер жир с обеденного подноса и бросил листок в угол. Через час его съела крыса.

Рэнди гуляет весь день. Сперва все просто тоскливо и удручающе, и он не думает, что выдержит долго, потом проникается духом места и научается есть: подходишь к джентльмену на углу, который торгует жареными кусочками осьминога, начинаешь сопеть, как неандерталец, и совать йены, пока еда не окажется у тебя в руках.

Некое врожденное чутье компьютерщика приводит его в Акихабару, район электронной торговли. Рэнди некоторое время ходит по магазинам, разглядывая бытовую электронику, которую в Штатах будут продавать через год. Тут у него звонит мобильник.

— Алло?

— Это я. Стою у жирной желтой линии.

— В каком аэропорту?

— Нарита.

— Рад слышать. Скажи таксисту, чтобы отвез тебя в «Мистер Донат» в Акихабаре.

Час спустя Рэнди сидит в пончиковой, перелистывая эпическую мангу размером с телефонный справочник. Входит Ави. Неписаный протокол требует обняться, что они и делают, к изумлению других посетителей пончиковой, которые при встрече обмениваются поклонами. Трехэтажное кафе уместилось на клочке земли площадью примерно с основание винтовой лестницы и набито людьми, изучавшими английский в лучших учебных заведениях. Кроме того, Рэнди час назад назвал по сотовому место и время их встречи. Так что они говорят о пустяках, потом выходят пройтись. Ави знает район и ведет Рэнди в нердвану.

— Многим невдомек, — объясняет Ави, — что слово, которое мы произносим и пишем «нирвана», правильнее транслитерируется «нирдвана» или «нердвана». Это — нердвана. Ядро, вокруг которого возникла Акихабара. Сюда пасокон отаку отправляются за нужными деталями.

— Кто-то?

— Пасокон отаку. Фанатики персональных компьютеров, — говорит Ави. — Здесь, как и во многом другом, японцы дошли до невообразимой крайности.

Все как на азиатском базаре: лабиринт узеньких проходов между прилавками размером с телефонную будку, на которых торговцы разложили товар. Первым им попадается лоток с проводами: не меньше сотни мотков со всевозможными шнурами и проволокой в яркой пластиковой обмотке.

— Как кстати! — говори Ави. — Нам надо поговорить о проводах.

Нет надобности объяснять, что это идеальное место для разговора: проходы такие узкие, что приходится идти в затылок — никто не может подслушать их незаметно. Один лоток ощетинился паяльниками — их агрессивный блеск придает ему сходство с магазином холодного оружия. Потенциометры размером с кофейную банку составлены пирамидами.

— Расскажи мне о проводах, — говорит Рэнди.

— Можно не объяснять, как сильно мы зависим от подводных кабелей, — начинает Ави.

— Мы — это Крипта или общество в целом?

— И то, и то. Ясно, что Крипта не может функционировать без связи с остальным миром. Однако Интернет и все такое точно так же зависит от кабелей.

Пасокон отаку в длинном пальто, держа в руках пластиковую миску вместо магазинной тележки, склонился над россыпью медных кольцевых катушек, судя по виду, отполированных вручную. Галогенные лампы над прилавком подчеркивают их геометрическую безупречность.

— И что?

— Провода уязвимы.

Они проходят мимо лотка, специализирующегося на «банановых» штекерах. Целый ряд занимают пестрые розетки «крокодилов», прищепленных к картонным кругам.

— Раньше кабели принадлежали Управлениям связи и телекоммуникаций, то есть правительственным структурам, которые более или менее делали то, что им говорили сверху. Однако сейчас большей частью кабелей владеют корпорации, неподотчетные никому, кроме своих инвесторов. Некоторым правительствам это не по душе.

— Ясно, — говорит Рэнди. — Раньше они полностью контролировали поток информации через УСТы, владеющие кабелями.

— Да.

— А теперь не контролируют.

— Верно. У них под носом произошла непредвиденная передача власти.

Ави останавливается перед лотком, где продаются светодиоды всех цветов жевательной резинки: они уложены в коробочки, как экзотические фрукты, и глядят из пенопласта психоделическими грибами. Ави делает жест, изображающий передачу власти, но Рэнди, чьи мысли устремлены в одну сторону, это кажется перекладыванием тяжелого золотого слитка из штабеля в штабель. Через проход на них таращат мертвые глаза сотни миниатюрных видеокамер. Ави продолжает:

— Мы уже много раз обсуждали, что у разных правительств есть свои причины контролировать информацию. В Китае это политическая цензура, Штаты хотят следить за электронными платежами, чтобы взимать налоги. Раньше они владели кабелями и могли это делать.

— Теперь не могут, — говорит Рэнди.

— Теперь не могут, причем перемены произошли очень быстро — во всяком случае, для правительств с их замедленным интеллектуальным метаболизмом. Они остались далеко за поворотом, напуганы, злы и начинают взбрыкивать.

— Правда?

— Правда.

— И как же они взбрыкивают?

Продавец тумблеров встряхивает тряпкой над рядами товара из нержавейки. Край тряпки пересекает звуковой барьер; оглушительный хлопок сдувает пылинку с выключателя. Все заняты своим делом, никто не смотрит на двух прохожих.

— Знаешь, сколько стоит время на современном кабеле?

— Естественно, — говорит Рэнди. — Сотни тысяч долларов в минуту.

— Верно. А чтобы починить разорванный кабель, нужно по меньшей мере два дня. Один разрыв кабеля может обойтись компании в десятки и даже сотни миллионов упущенной прибыли.

— Но эта проблема практически не стоит, — замечает Рэнди — Кабели укладывают глубоко. По поверхности они идут только на океаническом ложе.

— Да. Там, где их может перерезать лишь тот, кто владеет серьезными военно-морскими ресурсами.

— Черт!

— Таков новый баланс власти, Рэнди.

— Не хочешь же ты сказать, что правительства угрожают…

— Китайцы уже начали. Перерезали старый кабель — оптоволокно первого поколения — между Японией и Кореей. Не бог весть какой важный кабель — они сделали это в качестве предупредительного выстрела. А каково золотое правило в отношении правительств, перерезающих подводные кабели?

— Как ядерная война, — говорит Рэнди. — Легко начать. Сокрушительные результаты. Поэтому никто этого не делает.

— Но если китайцы перерезали кабель, другие правительства, заинтересованные в несвободе информации, могут сказать: «Ага, китайцы это сделали, мы должны показать, что в силах нанести ответный удар».

— И это происходит?

— Нет, нет, нет! — говорит Ави. Они остановились перед самой большой выставкой острогубцев, какую Рэнди видел в жизни. — Это просто демонстрация мускулов. Нацеленная не столько против других правительств, сколько против предпринимателей, владеющих подводными кабелями.

До Рэнди наконец доходит.

— Таких, как Дантист…

— Дантист вложил в частные подводные кабели больше, чем кто-либо еще в мире. Ему принадлежала миноритарная доля в перерезанном кабеле между Японией и Кореей. Он как крыса в крысоловке. У него нет абсолютно никакого выбора, кроме как делать, что велят.

— А кто велит?

— Уверен, китайцы глубоко в этом замешаны — в их правительстве нет сдержек и противовесов, поэтому они более склонны к резким движениям.

— И больше других теряют от бесконтрольного распространения информации.

— Да. Однако выскажу циничное предположение: за этим стоят и многие другие правительства.

— Если так, — говорит Рэнди, — то мы в полной заднице. Рано или поздно начнется тотальное перерезание кабелей. Вся связь оборвется. Конец истории.

— Так теперь дела не делаются, Рэнди. Правительства собираются и договариваются. Как в Брюсселе после Рождества. Приходят к соглашению. Ничего тотального не происходит. Обычно.

— Значит, они до чего-то договорились?

— Насколько я могу заключить. Достигнут баланс между ведущими военно-морскими державами, способными перерезать кабели, и владельцами этих кабелей. Каждая сторона боится другой, поэтому они пришли к мирной договоренности. Ее бюрократическое воплощение — МОКПД.

— И Дантист как-то в этом участвует.

— Вот именно.

— Так что, может быть, наезд на «Ордо» действительно организовало правительство.

— Вряд ли Комсток лично отдал такой приказ, — говорит Ави. — Скорее Дантист просто хотел выслужиться.

— А как насчет Крипты? Султан тоже участвует в соглашении?

— Прагасу отмалчивается. Я сказал ему то, что сейчас тебе. Изложил свою теорию. Он вежливо улыбнулся. Не подтвердил и не опроверг. Однако дал понять, что Крипта войдет в строй по графику.

— Мне трудно в это поверить, — говорит Рэнди. — Крипта — их худший кошмар.

— Чей?

— Правительств, которым надо собирать налоги.

— Рэнди, правительства всегда найдут способ собрать налоги. В худшем случае Налоговое управление США установит один-единственный налог на все виды собственности: дом в киберпространстве не спрячешь. Но учти, что, кроме Штатов, есть еще одна заинтересованная сторона: Китай.

— Ин! — восклицает Рэнди. Оба разом вбирают голову в плечи и озираются. Пасокон отаку заняты своими делами. Продавец разноцветных ленточных кабелей с вежливым любопытством смотрит на двух американцев, потом отводит взгляд. Они выходят с рынка. Начинается дождик. Почти неотличимые девушки на шпильках и в мини-юбках строем идут посередине улицы, закрываясь огромными зонтами с рожицей мультипликационного персонажа.

— Ин ищет золото в Бандоке, — говорит Рэнди. — Он думает, будто знает, где Голгофа. Если он ее отыщет, ему понадобится очень специфический банк.

— Не одному ему нужен очень специфический банк, — говорит Ави. — Много лет Швейцария имеет дело с правительствами и околоправительственными структурами. Почему Гитлер не оккупировал Швейцарию? Потому что фашисты в ней нуждались. Крипта занимает ту же экологическую нишу.

— Ясно, — говорит Рэнди. — Значит, ей позволят существовать.

— Думаю, да. Мир в ней нуждается, — отвечает Ави. — И мы будем нуждаться, когда раскопаем Голгофу.

Внезапно Ави корчит хитрющую физиономию; кажется, что он сбросил лет десять. Рэнди впервые за два месяца хохочет от души. Что-то внезапно сдвинулось в его душе — весь мир вокруг выглядит иначе.

— Мало знать, где она. Енох сказал, что сокровища упрятаны глубоко в скальной породе. Чтобы их достать, нужен серьезный инженерный проект.

— А зачем, по-твоему, я в Токио? — спрашивает Ави. — Ладно, пошли в гостиницу.

Пока Ави регистрируется, Рэнди смотрит, нет ли ему почты, и видит ФедЭксовский конверт. Если его и вскрыли по дороге, то очень аккуратно, никаких следов не осталось. В конверте шифрованное послание от Еноха Роота, который, видимо, нашел способ, не поступаясь принципами, выбраться из тюряги. Это бессмысленные с виду группы по пять букв. Рэнди с самого освобождения носит при себе предварительно разложенную колоду карт: ключ к шифру. Перспектива несколько часов раскладывать пасьянс выглядит в Токио куда менее привлекательной, чем в тюрьме, а быстрее такое длинное сообщение не расшифруешь. Но он уже запрограммировал ноутбук раскладывать пасьянс по правилам Еноха и набил ключевую последовательность карт: она записана на дискете, которая резинкой прикреплена к колоде и лежит у Рэнди в кармане. По пути в номер Ави они заходят за ноутбуком; пока Ави смотрит сообщения на пейджере, Рэнди вводит и читает шифртекст.

— Енох сообщает, что земля под Голгофой принадлежит церкви, — говорит Рэнди, — но по пути к ней надо миновать владения Ина и нескольких филиппинцев…

Ави словно не слышит. Его взгляд прикован к пейджеру.

— Что случилось? — спрашивает Рэнди.

— Маленькая перемена в планах на сегодняшний вечер. Надеюсь, у тебя есть с собой по-настоящему хороший костюм.

— Я не знал, что мы куда-то собираемся.

— Мы должны были встретиться с Гото Фурудененду, — объясняет Ави. — Я подумал, что это те ребята, к которым стоит обращаться по поводу серьезных горных работ.

— Я с тобой, — говорит Рэнди. — А какая перемена в планах?

— Старик приезжает из своего уединенного домика на Хоккайдо и хочет пригласить нас в ресторан.

— Какой старик?

— Основатель компании, отец Гото Фурудененду, — говорит Ави. — Протеже Дугласа Макартура. Мультимультимультимиллионер. Партнер по гольфу и доверенное лицо премьер-министров. Старикан по имени Гото Денго.

## ПРОЕКТ X

Начало апреля 1945 года. Пожилая японская вдова чувствует, как земля под ногами переворачивается, и выбегает из своего бумажного домика, думая, что началось землетрясение. Домик стоит на острове Кюсю, у моря. Она видит на горизонте черный корабль в ореоле собственного восходящего солнца: при каждом залпе он весь на мгновение окутывается алым огнем. Первая ее мысль: «Ямато», самый большой линкор в мире, растаявший за горизонтом несколько дней назад, вернулся с победой и салютует. Однако это американский линкор, он обстреливает порт, из которого вышел «Ямато», и земля корчится, словно силясь исторгнуть рвоту.

До сего момента японка свято верила, что вооруженные силы ее страны сокрушают американцев, китайцев, голландцев и англичан по всему миру. Видимо, это какой-то самоубийственный прорыв американцев. Однако черный корабль остается на горизонте весь день, осыпая священную землю тоннами и тоннами динамита. Ни один самолет его не бомбит, ни одна подводная лодка не взрывает его торпедой.

Паттон беспардонно форсировал Рейн, обскакав Монтгомери, который тщательно готовился сделать это первым.

Немецкая подводная лодка U-234 идет Атлантическим океаном к мысу Доброй Надежды. На ее борту десять контейнеров с тысячью двумястами фунтами окиси урана. Уран ждут в Токио для предварительных экспериментов по созданию новой, исключительно мощной бомбы.

Генерал Кертис Лемей летает до опасного низко над японскими городами, осыпая их зажигательными снарядами. Четверть Токио в руинах — здесь погибли восемьдесят три тысячи человек.

В ночь после налета на Осаку американские морпехи водрузили знамя над Иводзимой, и эта фотография обошла все газеты.

За считанные дни Красная Армия, ныне самая сокрушительная сила на земле, захватила Вену и нефтяные месторождения Венгрии. Советский Союз объявил, что не будет продлевать с Японией пакт о ненападении.

Бои за Окинаву идут с невиданным ожесточением. Японцы бросили против американского флота все свои силы. «Ямато» вышел в море, ощетинясь восемнадцатидюймовыми орудиями и неся запас топлива только в одну сторону. Однако американские криптоаналитики перехватили и расшифровали приказы. Величайший линкор мира потопили, и с ним две тысячи пятьсот человек. Теперь американцам противостоят «хризантемы на воде»: тучи летчиков-камикадзе, человекобомб, человекоторпед, начиненных взрывчаткой катеров.

К изумлению и досаде немецкого командования, японское правительство попросило, чтобы в случае утраты всех европейских военно-морских баз кригсмарине получил приказ действовать совместно с японцами на Дальнем Востоке. Радиограмма была зашифрована кодом «Индиго». Ее перехватили и прочли страны-союзницы.

В Англии доктор Алан Матисон Тьюринг, считая, что война практически закончена, давно переключился с секретной телефонии на создание думающих машин. Последние пять месяцев — с тех пор как в Блетчли-парк доставили «Колосс Марк II» — он работал с действительно программируемой вычислительной машиной. Алан изобрел эти машины задолго до того, как их начали строить, и ему не обязательно трогать железяки. Впрочем, работа с «Колоссом Марк II» помогла четче сформулировать, какой должна быть следующая машина. Алан думает о ней как о послевоенной, но только потому, что он в Европе и меньше Уотерхауза озабочен окончательным разгромом Японии.

— Я работаю над ЗАРЫВАТЬ и ВЫКАПЫВАТЬ, — говорит голос, идущий из маленьких дырочек в бакелитовых наушниках на голове у Лоуренса. Голос странно искажен и почти тонет в белом шуме и раздражающем треске.

— Повтори, пожалуйста, — просит Уотерхауз, плотнее прижимая наушники.

— ЗАРЫВАТЬ и ВЫКАПЫВАТЬ, — говорит голос. — Это… э-э… набор инструкций, которые надо выполнить. Алгоритм. Программа.

— Да! Прости, я первый раз тебя не услышал. Я тоже над этим работаю, — говорит Уотерхауз.

— У следующей машины будет запоминающее устройство, Лоуренс, звуковые волны в цилиндрах, наполненных ртутью. Мы украли идею у Джона Уилкинса, основателя Королевского общества, который придумал ее триста лет назад, только он собирался вместо ртути использовать воздух. Я… прости, Лоуренс, ты сказал, что тоже над этим работаешь?

— Я применил электронные лампы.

— Что ж, вам, американцам, это годится, — говорит Алан. — Полагаю, если иметь неограниченные средства, можно сделать систему ЗАРЫВАНИЯ-ВЫКАПЫВАНИЯ из паровозов или чего еще и держать многотысячный штат рабочих, чтобы все это смазывать.

— Насчет ртути идея хорошая, — признает Уотерхауз. — Очень перспективная.

— Так ты правда научился ЗАРЫВАТЬ и ВЫКАПЫВАТЬ с помощью электронных ламп?

— Да. Я ВЫКАПЫВАЮ успешнее, чем мы с тобой в ту поездку, — говорит Лоуренс. — Ты нашел те слитки, которые зарыл?

— Нет, — рассеянно отвечает Алан. — Они затерялись. Затерялись в шуме бытия.

— Ты знаешь, я только что задал тебе тест Тьюринга, — говорит Лоуренс.

— Прости?

— Эта дрянь так искажает голос, что не поймешь, ты это или Уинстон Черчилль, — говорит Лоуренс. — Единственный способ убедиться, что это ты, — услышать то, что может сказать только Алан Тьюринг.

Алан смеется высоким пронзительным смехом — это точно он.

— «Проект X» ужасен, — говорит Алан. — «Далила» несравненно лучше. Жаль, что ты не можешь ее увидеть. Или услышать.

Алан в Лондоне, где-то в командном бункере. Лоуренс в Манильском заливе, на острове Коррехидор. Их соединяет медная нить, протянутая вдоль всей планеты. Сейчас мировой океан пересекает множество таких нитей, но лишь особые тянутся в такие помещения, как эти. Они есть в Вашингтоне, Лондоне, Мельбурне, а теперь и на Коррехидоре.

Лоуренс смотрит через толстое стекло в кабинку механика, где на самом дорогом и точном в мире граммофоне крутится грампластинка. Она тоже самая дорогая в мире — на ней записан псевдослучайный белый шум. Шум электронным образом суммируется с голосом Лоуренса, прежде чем его отправят по проводам. В Лондоне шум (считываемый с такого же граммофона) вычитают из сигнала и результат передают Алану в наушники. Успех зависит от полной синхронизации граммофонов Чтобы их синхронизировать, надо передавать этот мерзкий скрежет, несущую волну, вместе с голосовым сигналом. Если все идет хорошо, второй граммофон подстраивается под первый, и они крутятся в унисон.

Другими словами, пластинка — тот же одноразовый шифр-блокнот. Где-то в Нью-Йорке, в недрах «Лабораторий Белла», за охраняемыми запертыми дверями, техники записывают шлягеры белого шума, штампуют несколько копий, отправляют с курьером в места назначения, а оригиналы уничтожают.

Этот разговор вообще не мог бы состояться, если бы пару месяцев назад, когда Лоуренс еще был на Йглме, английское правительство не попросило Алана оценить криптостойкость «Проекта X». Он проработал в «Лабораториях Белла» несколько месяцев и дал заключение, что система достаточно надежна — потом вернулся в Англию и начал разрабатывать еще более надежную систему, «Далилу».

Как это связано с мертвыми китайскими рабами? Для Лоуренса, который смотрит через стекло на крутящийся диск с белым шумом, связь яснее ясного. Он говорит:

— Когда мы последний раз беседовали, ты работал над генератором шума к «Далиле».

— Да, — рассеянно отвечает Алан. Это было давным-давно, проект ЗАРЫТ в запоминающем устройстве памяти и нужно минуты две, чтобы его ВЫКОПАТЬ.

— Какие алгоритмы ты рассматривал в качестве возможных?

Еще пятисекундная пауза, потом Алан пускается в рассуждения о математических функциях, пригодных для генерации псевдослучайных числовых последовательностей. Алан учился в хорошей английской закрытой школе, и его речь, как правило, четко структурирована: вступление, основная мысль и так далее.


ПСЕВДОСЛУЧАЙНЫЕ ЧИСЛА

I. Предостережение: на самом деле они, разумеется, не случайные, просто такими выглядят, отсюда «псевдо».

II. Обзор задачи:

А. Она кажется простой.

В. В реальности она очень сложна.

С. Последствия неудачи: немцы расшифровывают наши сообщения, миллионы гибнут, человечество порабощено, мир погружается в новое Средневековье.

D. Как определить, что последовательность чисел случайна?

1, 2, 3… (Список различных статистических тестов на случайность, достоинства и недостатки каждого.)

III. Всякая всячина, которую я, Алан Тьюринг, перепробовал.

А, В, С… (Перечень разных математических функций, с помощью которых Алан пытался получить случайные числа; как почти все они позорно провалились, его недоумение, потом злость, потом отчаяние и, наконец, осторожная уверенность, что один из методов все-таки работает.)

IV. Выводы:

А. Это труднее, чем кажется.

В. Тут нужна осмотрительность.

С. С делом можно справиться, если приложить мозги.

D. Оценивая задним числом, это очень интересная математическая задачка, которой надо будет при случае заняться вплотную.


Когда Алан заканчивает безупречно структурированный облет Удивительного Мира Псевдослучайности, Лоуренс спрашивает:

— Как насчет дзета-функции?

— Даже не рассматривал ее, — отвечает Алан.

У Лоуренса отвисает челюсть. Его полупрозрачное отражение в стекле наложено на крутящуюся пластинку; Уотерхауз видит на своем лице тень досады. Должно быть что-то вопиюще неслучайное в дзета-функции, если Алан с ходу ее отбросил. Но Лоуренс ничего такого не видел. Он знает, что Алан умнее, однако не привык отставать безнадежно.

— Почему… почему нет? — мямлит он.

— Из-за Руди! — гремит Алан. — Мы с тобой и с Руди работали в Принстоне над этой чертовой машиной! Руди знает, что мы можем ее построить! Дзета-функция — первое, что пришло бы ему в голову.

— А. — Лоуренс вздыхает. — Но по всем остальным параметрам она могла бы подойти.

— Могла бы, — осторожно отвечает Алан. — Не проверял. Ты ведь не думаешь ее использовать?

Лоуренс рассказывает про счёты. Несмотря на шум и треск, ясно, что Алан ошарашен. Наступает пауза, пока техники на двух концах провода возятся с граммофонами. Когда связь восстанавливается, голос Алана по-прежнему звучит взволнованно.

— Давай расскажу кое-что еще, — говорит Лоуренс.

— Расскажи.

— Ты знаешь, что у японцев уйма шифров и мы до сих пор взломали не все.

— Да.

— Есть невзломанный шифр, который Центральное бюро зовет «Аретузой». Используется исключительно редко. Перехвачено всего тридцать с чем-то сообщений.

— Корпоративный код? — спрашивает Алан. Догадка правдоподобная: до войны каждая крупная японская компания имела свой шифр. Огромные усилия были потрачены на то, чтобы выкрасть кодовые книги или как-нибудь еще расколоть шифр, например, «Мицубиси».

— Мы не можем определить, кто их посылает и кому, — говорит Лоуренс. — Судя по данным пеленгации, большая часть сообщений отправлена с подводных лодок. Может быть, с одной, идущей из Европы в Юго-Восточную Азию. Кроме того, радиограммы посылались из Швеции, Лондона, Буэнос-Айреса и Манилы.

— Буэнос-Айреса? Швеции?

— Да. И поэтому, Алан, я заинтересовался «Аретузой».

— Ясно.

— По формату сообщения напоминают «Лазурь/Рыбу-еж».

— Криптосистему Руди?

— Да.

— Кстати, мои поздравления! Молодец!

— Спасибо, Алан. Как ты уже, наверное, слышал, она построена на дзета-функции. Той самой, которую ты отмел из опасений, что Руди про нее подумает. Отсюда вопрос: не хотел ли Руди с самого начала, чтобы мы взломали «Лазурь/Рыбу-еж»?

— Да, мысль закрадывается. Но зачем?

— Не могу представить. Может быть, старые перехваты дадут какую-нибудь подсказку. Сейчас мой Цифровой Вычислитель генерирует ретроактивные шифрблокноты, чтобы расшифровать старые перехваты.

— Надо будет сделать то же на «Колоссе». Пока он занят, расшифровывает немецкие сообщения, — говорит Алан. — Хотя вряд ли Гитлер долго продержится. Как только с ним покончат, я, наверное, загляну в Блетчли и расшифрую перехваты, о которых ты говоришь.

— Еще я работаю над «Аретузой». Подозреваю, это все как-то связано с золотом.

— Почему ты так думаешь? — спрашивает Алан.

Тут иголка граммофона доходит до конца спиральной дорожки и отрывается от пластинки. Время вышло. «Лаборатории Белла» и правительства стран-союзниц создали «Проект X» не для того, чтобы два математика бесконечно болтали про всякие заумные функции.


ВЫСАДКА


Ранним утром парусник «Гертруда» входит в бухту. Бишоф не в силах сдержать смех. Ракушки так густо облепили корпус, что (ему кажется) корку можно снять, оснастить парусами и мачтами и отправить в плавание на Таити. Стометровый шлейф уцепившихся за ракушки водорослей грязной массой колышется в кильватере. Видно, что мачта ломалась как минимум раз. Ее в аварийном порядке заменили первым, что попалось под руку — неотесанным стволом. Хотя заметны попытки окультурить его стругом, местами даже не содрана кора, и потеки золотой смолы вперемежку с солью стекают, будто воск на свече. Паруса почти черные от грязи и плесени и наспех залатаны толстыми черными стежками, как чудище Франкенштейна.

У людей на борту вид не лучше. Они даже не бросают якорь — «Гертруда» садится брюхом на гребень кораллового рифа и застревает намертво. Команде Бишофа, которая собралась наверху «V-Миллион», подлодки-ракеты, кажется, что они в жизни не видели ничего смешнее. Но когда пассажиры «Гертруды» спускаются в шлюпку и начинают грести к субмарине, моряки вспоминают про хорошие манеры, вытягиваются по стойке «смирно» и отдают честь.

Шлюпка приближается. Бишоф пытается узнать пассажиров. Их пятеро. Отто сбросил брюхо и поседел. С Руди все иначе: он отрастил на удивление густую бороду, как у викинга, и длинные волосы, которые перетянул на затылке, они теперь ниспадают на спину мягким хвостом. Кроме того, у него, похоже, выбит левый глаз — место залеплено черным кружком.

— О боже! — говорит Бишоф. — Пираты!

Еще трое ему незнакомы: негр в мелких косичках, какой-то смуглый малый, похожий на индейца, и рыжий европеец.

Руди смотрит в воду. На десятиметровой глубине лениво колышет мясистыми крыльями скат.

— Как прелестна эта идеально прозрачная вода, — замечает он.

— Когда нас накроют «каталины», Руди, вы будете мечтать о грязных северных морях, — говорит Бишоф.

Рудольф фон Хакльгебер поводит единственным глазом, и, увидев Бишофа, позволяет себе улыбку.

— Разрешите подняться на борт, капитан? — спрашивает он.

— С удовольствием. — Шлюпка уже подошла к округлому корпусу субмарины, и команда Бишофа разворачивает веревочный трап. — Добро пожаловать на «V-Миллион».

— Я слышал про «V-1» и «V-2», но…

— Мы решили не забивать голову подсчетами, сколько еще «V»-оружия изобретет Гитлер, и выбрали очень, очень большое число, — гордо отвечает Бишоф.

— Но, Гюнтер, что означает «V»?

— Vergeltungswaffen, — говорит Бишоф. — Вы просто не задумались, Руди.

Отто озадачен, а когда он озадачен, он начинает злиться.

— Слово Vergeltung означает возмездие, верно?

— Оно означает компенсацию, воздаяние по заслугам, может, даже благословение, — отвечает Руди. — Мне очень нравится, Гюнтер.

— Для вас — адмирал Бишоф, — официальным тоном заявляет тот.

— Вы главный на «V-Миллион», верно? Над вами никого нет?

Бишоф щелкает каблуками и выбрасывает вперед правую руку.

— Хайль Дениц!

— Это еще что за херня? — недоумевает Отто.

— Вы не читаете газет? Вчера Гитлер покончил с собой. В Берлине. Новый фюрер — мой друг Карл Дениц.

— Он тоже член тайного общества? — ворчит Отто.

— Я думал, преемником Гитлера будет мой дорогой наставник и покровитель Герман Геринг, — почти удрученно говорит Руди.

— Он где-то на юге, — отвечает Бишоф. — Худеет. Прежде чем принять цианид, Гитлер приказал СС арестовать этого жирного ублюдка.

— Кроме шуток, Гюнтер, когда вы поднялись на борт этой подлодки в Швеции, она называлась иначе и на ней были какие-то нацисты, ведь так? — спрашивает Руди.

— Не припомню ничего подобного. — Бишоф складывает ладони рупором и кричит в открытый люк на блестящей, скругленной орудийной башне: — Есть тут нацисты?

Вопрос разносится по всей лодке, от матроса к матросу: «Наци? Наци? Наци?» В какой-то момент он превращается в «Nein! Nein! Nein!» и, отразившись эхом от стен, вырывается через люк наружу.

Руди босиком взбирается на гладкий корпус «V-Миллион».

— У вас есть какие-нибудь цитрусы? — Он улыбается, демонстрируя десны с малиновыми впадинами вместо зубов.

— Принесите каламанси, — говорит Бишоф одному из матросов. — Руди, специально для вас — миниатюрные филиппинские лаймы в неограниченном количестве. В них столько витамина С, сколько вам в жизни не съесть.

— Сомневаюсь, — отвечает Руди.

Отто с упреком смотрит на Бишофа, который лично виноват в том, что ему, Отто, пришлось провести весь 1944-й и четыре месяца 1945 года на паруснике с четырьмя спутниками. Наконец он спрашивает:

— Этот сукин сын Шафто тоже здесь?

— Сукин сын Шафто погиб, — отвечает Бишоф.

Отто отводит глаза и кивает.

— Полагаю, вы получили мое письмо из Буэнос-Айреса? — спрашивает Руди фон Хакльгебер.

— «Господину Г. Бишофу, до востребования, Манила, Филиппины», — наизусть декламирует Бишоф. — Разумеется, получил, друг мой, иначе бы не знал, где вас встречать. Я забрал его, когда был в городе, наведывался к старому знакомому Еноху Рооту.

— Он был рад?

— Да.

— Как погиб Шафто?

— Геройски, разумеется, — отвечает Бишоф. — И еще одна новость от Джульеты: у тайного общества родился сын! Поздравляю, Отто, с внуком.

На лице Отто наконец появляется мрачное, неуверенное подобие улыбки.

— Как его назвали?

— Гюнтер Енох Бобби Кивистик. Восемь фунтов, три унции — по военному времени просто великолепно.

Все жмут друг другу руки. Неизменно галантный Руди достает гавайские сигары и предлагает отметить событие. Они с Отто стоят на солнце, курят сигары и пьют сок каламанси.

— Мы ждали вас три недели, — говорит Бишоф. — Что случилось?

Нечленораздельное шипение Отто должно выражать крайнее недовольство:

— Прошу прощения, что вам пришлось три недели греть задницы на пляже, в то время как мы плыли под парусом по Тихому океану на вонючей старой калоше!

— Когда мы огибали мыс Горн, у нас сорвало мачту, трое погибли, я лишился глаза, а Отто двух пальцев, не считая других потерь, — извиняющимся тоном говорит Руди. — Сигары подмокли. Весь график пошел к черту.

— Ладно, не страшно. Золото никуда не денется, — отвечает Бишоф.

— Мы знаем, где оно?

— Не совсем. Но мы нашли человека, который знает.

— Несомненно, нам есть что обсудить, — говорит Руди. — Но прежде я должен умереть. Желательно на мягкой постели.

— Прекрасно, — отвечает Бишоф. — На «Гертруде» осталось что-нибудь, что вы хотели бы забрать, прежде чем мы перережем ей глотку, и ракушки утянут ее на дно?

— Утопи эту суку немедленно, — отзывается Отто. — Я с удовольствием полюбуюсь.

— Первым делом надо выгрузить из трюма пять ящиков с надписью «Собственность рейхсмаршала», — говорит Руди. — Они служили нам балластом.

Отто, встрепенувшись, удивленно чешет бороду:

— А я и забыл. — Постепенно события полуторагодичной давности начинают всплывать в его памяти. — Сам же грузил их целый день. Хотелось вас убить. Спину до сих пор ломит.

Бишоф спрашивает:

— Руди, неужели вы умыкнули коллекцию геринговской порнографии?

— Такого рода порнография мне неинтересна, — бесстрастно отвечает Руди. — Там трофейные культурные ценности.

— Но они испортились в трюмной воде!

— Золото. Золотые пластины с отверстиями. Они не боятся воды.

— Руди, мы приехали, чтобы вывозить золото с Филиппин, не привозить новое.

— Не беспокойся, настанет время, вывезу.

— К тому времени у нас будет достаточно денег, чтобы нанять грузчиков, так что бедному Отто не придется снова гнуть спину.

— Грузчики не нужны. Все, что есть на этих листах, я передам по проводам.

Они стоят на палубе «V-Миллион» в тропической бухте и смотрят на закат. Вокруг прыгают летучие рыбы, поют птицы, в цветущих джунглях стоит несмолкаемый гул насекомых. Бишоф пытается представить, как по проводам, протянутым отсюда до Лос-Анджелеса, скользят золотые пластины. Получается плохо.

— Спускайтесь, Руди, — приглашает он. — В вас нужно влить немного витамина С.

## ГОТО-САМА

Ави встречается с Рэнди в холле гостиницы. Старомодный угловатый портфель перетягивает его набок так, что тощая фигурка асимптотически изгибается, словно былинка на сильном ветру. Они едут на такси в Какую-то Другую Часть Города (Рэнди пока абсолютно не представляет Токио), входят в вестибюль небоскреба и поднимаются на лифте так быстро, что у Рэнди закладывает уши. Когда двери кабины открываются, метрдотель уже встречает их сияющей улыбкой и поклоном, потом ведет в фойе, где ждут четверо: двое молодых подчиненных, Гото Фурудененду и престарелый господин. Рэнди ожидал увидеть хрупкого, благообразного японского старичка, однако Гото Денго крупный, с коротким седым ежиком и крепко сбитый, несмотря на старческую сутулость. С первого взгляда он похож скорее на бывшего деревенского кузнеца или, может быть, на десятника в армии дайме, чем на предпринимателя, однако через пять минут это впечатление рассеивают хорошие манеры, хороший костюм и сознание Рэнди, кто перед ним на самом деле. Гото Денго единственный из всех присутствующих не улыбается до ушей; очевидно, определенный возраст дает право сверлить взглядом собеседников. По обыкновению многих старых людей он как будто бы слегка удивлен, что они все-таки пришли.

Тем не менее он встает, опираясь на большую узловатую трость, и крепко пожимает им руки. Гото Фурудененду делает движение поддержать его под локоток, отец супится в притворном гневе — впечатление, что эта сцена разыгрывается далеко не первый раз. Короткий обмен любезностями происходит без всякого участия Рэнди. Потом двое подчиненных отстают, как ненужные самолеты сопровождения; метрдотель ведет Рэнди, Ави и Гото, отца и сына через совершенно пустой ресторан, мимо двадцати или тридцати столиков (белые скатерти и хрусталь) в дальний угол, где официанты уже застыли навытяжку, готовые подержать им стулья. Здание выстроено в стиле стекла и бетона; окна во всю стену, и сквозь бисерную завесу дождя открывается панорама ночного Токио. Раздают меню на французском языке. Рэнди и Ави вручают дамские меню, без цен. Гото Денго получает карту вин и минут десять ее изучает, прежде чем скрепя сердце заказать белое из Калифорнии и красное из Бургундии. Тем временем Гото Фурудененду мило расспрашивает о Крипте. Рэнди не может оторвать взгляд от Токио с одной стороны и пустого ресторана — с другой. Место выбрано как будто с целью подчеркнуть, что японская экономика последние несколько лет загибается со страшной силой. Азиатский валютный кризис только усугубил ситуацию. Рэнди почти ожидает увидеть пролетающие за окнами тела директоров-самоубийц.

Ави осторожно заводит разговор про разные туннели и прочие исполинские инженерные сооружения. Он интересуется, не участвовала ли в них компания «Гото Инжиниринг». Патриарх на мгновение отрывает взгляд от карты вин, но Гото-младший принимает огонь на себя и мямлит, что да, их фирма внесла в эти проекты свою скромную лепту. Рэнди понимает, что вовлечь в светскую болтовню человека, дружившего с покойным генералом Макартуром, — задачка не из простых; его не спросишь, смотрел ли он последнюю серию «Стар трек: Новые пространственно-временные аномалии». Вся надежда на Гото Фурудененду, который пока успешно поддерживает разговор на плаву.

Гото Денго прочищает горло, как будто включается мотор крупного землеройного агрегата. Подходит соммелье с бутылками. Гото Денго довольно долго допрашивает его на смеси японского и французского, пока лоб у соммелье не покрывается испариной. Старик, глядя вдаль, вдумчиво дегустирует вино. Лицо соммелье вспыхивает изумленным облегчением, когда Гото Денго благоволит оставить обе бутылки. Подтекст, очевидно, такой, что угостить первоклассным обедом — серьезная административная задача, и Гото Денго нельзя отвлекать пустой болтовней, когда он принимает такие ответственные решения.

Тут у Рэнди разыгрывается паранойя: а не откупил ли Гото Денго ресторан на весь вечер, просто чтобы спокойно побеседовать без лишних ушей? Были подчиненные просто секретари с необычно объемистыми портфелями или сотрудники службы безопасности, проверявшие помещение на предмет «жучков»? Может, в этом случае подтекст таков: пусть Рэнди и Ави не забивают свои хорошенькие молоденькие головки подобными пустяками. Гото Денго сидит под люстрой. Его волосы, как световоды, топорщатся лучистой стерней нормальных векторов. Лицо и руки исполосованы шрамами; Рэнди внезапно соображает, что он наверняка воевал. Да и как иначе, учитывая возраст.

Гото Денго спрашивает, как Ави и Рэнди пришли к нынешней работе и стали партнерами. Вопрос естественный, но в результате им приходится объяснить всю концепцию фантастических ролевых игр. Если бы Рэнди знал, что придется об этом говорить, он бы лучше сразу выбросился в окно. Однако старик выслушивает спокойно и сразу проводит параллель с недавними переменами в японской игровой индустрии, которая постепенно переходит от аркад к RPG. В конце небольшого монолога они чувствуют себя уже не чокнутыми нердами, но провидцами, на десятилетие опередившими свое время. Теперь Ави (говорит он, Рэнди все больше молчит) более или менее обязан спросить, как Гото Денго пришел к своему бизнесу. Оба Гото смеются, мол, неужто двум гениальным первопроходцам Драконов и Подземелий и впрямь интересно, как Гото Денго в одиночку восстановил из руин послевоенную Японию. Да помилуйте, какие пустяки. Однако Ави проявляет некоторую настойчивость. Наконец патриарх пожимает плечами и говорит, что его отец занимался горным делом, поэтому он с детства поднабрался шахтерского ремесла. Поначалу он обходится минимумом слов, но по ходу разговора его английский становится все лучше и лучше, как будто он медленно возвращает в строй большие области памяти и процессорные мощности.

Приносят обед; все вынуждены есть и благодарить Гото-сама за превосходные рекомендации. Ави, немного осмелев, просит старика поделиться воспоминаниями о Дугласе Макартуре. Тот широко улыбается и говорит: «Я познакомился с генералом на Филиппинах», ловким приемом джиу-джитсу поворачивая разговор к тому, ради чего все здесь собрались. Пульс и частота дыхания у Рэнди прыгают на добрых двадцать пять процентов, чувства резко обостряются, аппетит начисто пропадает. Все как будто немножко выпрямляются и подаются вперед.

— Вы долго жили в этой стране? — спрашивает Ави.

— О да. Долго. Сто лет, — отвечает Гото Денго с довольно холодной улыбкой. Он надолго замолкает, чтобы всем стало хорошенько не по себе. — Мой сын сказал, вы хотите выкопать там могилу.

— Яму, — смущенно встревает Рэнди.

— Простите, я подзабыл английский, — неубедительно бормочет Гото Денго. Ави говорит:

— То, что мы задумали, по нашим меркам — очень крупный проект. Хотя вряд ли по вашим.

Гото Денго издает смешок.

— Все зависит от обстановки. Разрешения властей. Транспортные вопросы. Крипта была проектом большим, но легким, поскольку ее поддерживал султан.

— Должен подчеркнуть, что работы, о которых идет речь, пока на стадии предварительного планирования, — говорит Ави. — К сожалению, пока почти ничего не могу сказать о технической стороне.

Гото Денго почти что закатывает глаза.

— Понимаю. — Он делает движение рукой, словно отмахивается. — Не будем сегодня об этом говорить.

Наступает неловкая пауза, во время которой Рэнди и Ави спрашивают себя: «Тогда о чем же мы будем говорить и вообще какого хрена собрались?»

— Хорошо, — отвечает Ави, как бы слабым движением перебрасывая мяч в сторону Гото Денго. Вступает Фурудененду:

— Многие копают глубокие ямы на Филиппинах. — Он выразительно подмигивает.

— А! — восклицает Рэнди. — Я сталкивался кое с кем из этих людей.

Раздается смех, вполне искренний, несмотря на общее напряжение.

— В таком случае вы понимаете, — продолжает Фурудененду, — как тщательно нам нужно изучить все связанное с совместным предприятием.

Даже Рэнди легко переводит это как «Мы полезем в вашу безбашенную авантюру, когда рак на горе свистнет».

— Ну что вы! — говорит Рэнди. — «Гото Инжиниринг» — уважаемая компания. Самая крупная в мире. Нам и в голову не пришло бы заманивать вас в совместное предприятие. Нам вполне по силам вас подрядить.

— А! — Гото выразительно переглядываются. — У вас новый инвестор?

Мы знаем, что вы на мели.

Ави широко улыбается.

— Мы нашли новый источник финансирования.

Оба Гото явно не убеждены.

— Если позволите. — Ави ставит портфель на колени, расстегивает, лезет внутрь, потом выполняет упражнение, которое в тяжелой атлетике называлось бы «сгибание рук со штангой», и вынимает брусок золота.

Лица Гото Денго и Гото Фурудененду каменеют. Ави несколько мгновений держит слиток на весу, потом убирает в портфель.

Фурудененду вместе со стулом отодвигается на несколько сантиметров от стола и поворачивается к отцу, исключая себя из участия в разговоре. Гото Денго минут пятнадцать или двадцать спокойно ест, прихлебывая вино. Наконец он смотрит через стол на Рэнди и спрашивает:

— Где вы хотите копать?

— Участок в горах южнее озера Бай…

— Да, сын мне говорил. Однако это большая территория. Там многие копали, и все безуспешно.

— У нас есть достоверная информация.

— Какой-то старый филиппинец продал свои воспоминания?

— Лучше, — говорит Рэнди. — У нас есть широта и долгота.

— С какой точностью?

— Десятые доли секунды.

Новая пауза. Фурудененду пытается что-то сказать на японском, но отец резко его обрывает. Гото Денго заканчивает есть и кладет вилку с ножом на тарелку. Подлетает официант, чтобы убрать со стола. Гото Денго что-то говорит, и тот пулей ретируется на кухню. Теперь практически целый этаж небоскреба в их полном распоряжении. Гото Денго обращается к сыну по-японски, тот вынимает авторучку и две визитные карточки. Фурудененду протягивает ручку и карточку отцу, вторую отдает Рэнди.

— Давайте сыграем, — предлагает Гото Денго. — У вас есть ручка?

— Да, — отвечает Рэнди.

— Я напишу широту и долготу, — говорит Гото Денго, — но только секунды. Без градусов и минут. Вы поняли?

— Да.

— Информация сама по себе ничего не дает. Вы согласны?

— Да.

— Значит, не будет беды, если вы напишете то же самое.

— Верно.

— Потом мы обменяемся карточками. Идет?

— Идет.

— Отлично.

Гото Денго начинает писать. Рэнди достает из кармана ручку и пишет секунды с точностью до первого знака после запятой: широта 35, 2, долгота 59, 0. Гото Денго закончил и смотрит вопросительно. Рэнди протягивает карточку цифрами вниз, Гото Денго отдает ему свою. Рэнди, держа карточку Гото Денго в ладони, поворачивает ее к свету. Там написано:

35, 2 / 59, 0

Десять минут все молчат. Рэнди настолько ошарашен, что не сразу осознает: Гото Денго ошарашен в такой же степени. Только Ави и Фурудененду сохранили способность мыслить; они неуверенно переглядываются, силясь понять, что происходит.

Ави говорит какие-то слова, которых Рэнди не слышит, потом тычет его в бок и повторяет:

— Я в туалет!

Рэнди провожает его взглядом, считает до десяти и говорит:

— Извините.

Он вслед за Ави входит в мужскую уборную: черный мрамор и толстые белые полотенца. Ави стоит, скрестив руки на груди.

— Он знает, — говорит Рэнди.

— Не может быть.

Рэнди пожимает плечами.

— Что я могу сказать? Он знает.

— Если знает он, то знают и все остальные. Где-то произошла утечка.

— Никто больше не знает, — указывает Рэнди, — не то там творилось бы черт-те что, и Енох бы нас известил.

— Тогда откуда он знает?

— Ави, — говорит Рэнди, — должно быть, он сам и закопал это золото.

Ави вспыхивает.

— Издеваешься?

— У тебя есть другая теория?

— Я думал, все, кто его закапывал, убиты.

— Значит, он уцелел. Ты не согласен?

Через десять минут они возвращаются за стол. Гото Денго допустил в зал официантов, и те принесли меню для десертов. Удивительно, но старик вернулся к формату светской болтовни — постепенно до Рэнди доходит, что тот пытается выяснить, откуда у молодого американца точные координаты. Рэнди между делом упоминает, что его дед перед концом войны был криптоаналитиком в Маниле. Гото Денго заметно вздыхает и приободряется. Некоторое время все беседуют о совершеннейших пустяках. Тут приносят послеобеденный кофе, и патриарх подается вперед, требуя внимания.

— Перед тем как пить — взгляните!

Рэнди и Ави смотрят в свои чашки. На поверхности кофе странно поблескивает какая-то пенка.

— Золото, — объясняет Фурудененду. Оба Гото смеются. — В восьмидесятых, когда Япония купалась в богатстве, появилась мода: пить кофе с золотом. Теперь так не принято. Слишком нарочито. Но вы пейте.

Рэнди и Ави нервно отхлебывают. Золотая пыль липнет к языку, но кофе смывает ее и уносит в горло.

— Скажите, что вы думаете, — требует Гото Денго.

— Глупо, — говорит Рэнди.

— Да. — Гото Денго торжественно кивает. — Глупо. Тогда объясните, зачем вам надо выкапывать еще золото.

— Мы — предприниматели, — говорит Ави. — Мы делаем деньги. Золото стоит денег.

— Золото — труп богатства, — говорит Гото Денго.

— Не понимаю.

— Если хотите понять, взгляните в окно! — говорит патриарх и движением трости обводит полгорода. — Пятьдесят лет назад тут было пожарище. Теперь — огни! Понимаете? Правители Японии были дураки. Они забрали из Токио все золото и закопали его на Филиппинах! Потому что думали, будто Генерал его заберет. Но Генерал не стремился к золоту. Он знал, что настоящее богатство здесь, — старик указывает на свою голову, — в уме человека, и здесь, — он протягивает руки, — в его работе. Избавление от золота стало для Японии величайшим благом. Оно нас обогатило. Для Филиппин золото стало величайшей бедой. Оно их разорило.

— Так заберем его с Филиппин, — говорит Ави. — Дадим им шанс разбогатеть.

— А! Слышу здравую мысль, — отвечает Гото Денго. — Так вы достанете золото из-под земли и высыпете его в океан?

— Нет. — Ави издает нервный смешок.

Гото Денго поднимает брови.

— О, вы хотите попутно обогатиться?

Тут с Ави происходит то, чего Рэнди за все время их знакомства не только не видел, но и вообразить не мог: он свирепеет. Он не опрокидывает стол, не повышает голос. Однако его лицо становится багровым, на щеках ходят желваки, и он некоторое время тяжело дышит через нос. На обоих Гото это производит довольно сильное впечатление. Все молчат, вежливо дожидаясь, когда Ави остынет. Похоже, тот не в силах выдавить ни слова. Наконец он вынимает из кармана бумажник, роется там, находит черно-белую фотографию, вынимает ее из полиэтиленового кармашка и протягивает Гото Денго. Это довоенный семейный портрет — муж, жена и четверо детей, — снятый где-то в Центральной Европе.

— Мой двоюродный дед, — говорит Ави. — И его семья. Варшава, 1937 год. Его зубы там, на Филиппинах. Вы закопали зубы моего деда!

Гото Денго смотрит Ави в глаза, без гнева или обиды. Просто печально. Под этим взглядом Ави смягчается, выпускает воздух, отводит глаза.

— Понимаю, у вас, вероятно, не было выбора, — говорит Ави. — Но фактов не изменить. Я никогда не видел его и других родственников, погибших в Холокост. Я охотно высыплю все золото в океан, если вы поставите такое условие, просто чтобы похоронить их достойно. Однако на самом деле я хотел использовать его затем, чтобы такое больше не повторилось.

Гото Денго некоторое время размышляет, устремив застывший взгляд на ночной Токио. Потом снимает палку с края стола, упирает ее в пол и медленно встает. Он поворачивается к Ави, расправляет плечи и кланяется. Это самый низкий поклон, какой Рэнди видел в своей жизни. Потом старик выпрямляется и садится.

Напряжение разрядилось. Всем полегчало. Каждый чувствует себя выжатым, как лимон.

— Генерал Ин очень близок к тому, чтобы найти Голгофу, — произносит Рэнди, выдержав приличную паузу. — Или он, или мы.

— Тогда пусть это будем мы, — говорит Гото Денго.

## МИР ПРАХУ

Морпехи дали залп из винтовок, и эхо прокатилось по кладбищу, отскакивая от надгробий, как шарики для пачинко.[20] Гото Денго наклоняется и запускает руку в кучу рыхлой земли. Приятное ощущение. Струйки песка сочатся между пальцами и стекают в отвороты по штанинам новенькой, с иголочки, американской униформы. Он подходит к краю могилы и бросает землю на казенный гроб с телом Бобби Шафто. Крестится, глядя на запачканную крышку, затем с некоторым усилием поднимает глаза и устремляет взор на солнечный мир живых созданий. Если не считать нескольких травинок и москитов, первое, что он замечает живого — две ноги в сандалиях, сделанных из автомобильной покрышки. Ноги принадлежат белому человеку в коричневом балахоне из грубой ткани, с капюшоном. Из одеяния выглядывает сверхъестественно странная седовласая, рыжебородая голова Еноха Роота. С тех пор как Гото Денго несет службу в Маниле, этот тип постоянно путается у него под ногами, пугая своим диким взглядом. Они шагают вместе через быстро растущее кладбище.

— Вы что-то хотите мне сказать? — спрашивает Енох.

Гото Денго поворачивается и смотрит Рооту в глаза.

— А мне говорили, что исповедальня — совершенно тайное место.

— Так и есть, — говорит Енох.

— Так откуда вы знаете?

— Что я знаю?

— По-моему, церковные братья сообщили вам больше, чем следует.

— Выбросьте эту мысль из головы. Тайна исповеди не нарушена. Я не говорил со священником, который исповедовал вас, а если бы и говорил, он бы мне ничего не сказал.

— Тогда откуда вы знаете? — спрашивает Гото Денго.

— Есть несколько способов. Например, я знаю, что вы горняк. Инженер, проектирующий большие шахты под землей. Мне это рассказал наш общий друг, отец Фердинанд.

— Да.

— Японцам стоило огромного труда доставить вас сюда. Зачем же напрягаться, если бы не требовалось вырыть что-то очень глубокое и важное?

— Мало ли какие для этого могут быть резоны.

— Да, но лишь немногие из них разумны.

Какое-то время они идут молча; одеяние Роота колышется в такт шагам.

— Я знаю еще кое-что, — продолжает он. — Чуть южнее к одному священнику пришел человек и поведал, что напал на путешественника и отобрал у него мешочек с алмазами. Жертва скончалась от ран. Убийца раскаялся и принес алмазы в церковь.

— Жертва — филиппинец или китаец? — спрашивает Гото Денго.

Енох Роот холодно смотрит на него.

— Китайцы тут тоже замешаны?

Они идут дальше. Роот готов идти хоть через весь Лусон, лишь бы разговорить Гото Денго.

— К тому же у меня есть сведения из Европы, — говорит Роот. — Я знаю, что немцы прячут казну. Ни для кого не секрет, что, пока мы говорим, генерал Ямасита закапывает в горах награбленное на войне золото.

— Что вы хотите от меня? — спрашивает Гото Денго и внезапно разражается потоками слез. — В церковь меня привели слова.

— Слова?

— «Вот Иисус Христос, который берет на себя грехи мира», — говорит Гото Денго. — Енох Роот, никто лучше меня не знает, что такое грехи мира. Я погряз в грехах, плавал в них, тонул в них, горел в них. Я словно плыл в длинной пещере, наполненной черной холодной водой. Надо мной сиял свет, и я плыл к нему — только бы добраться до поверхности и глотнуть воздуха. Теперь я по-прежнему в грехе, но хотя бы могу дышать. Вот кто я сейчас.

Роот кивает и ждет.

— To, что я видел и делал, — ужасно. Мне нужно было очиститься. Поэтому я и пришел на исповедь. — Гото Денго глубоко, судорожно вздыхает. — Это была очень, очень долгая исповедь. Теперь все кончено. Иисус Христос взял мои грехи на себя — по крайней мере так обещал священник.

— Я рад, что вам помогло.

— А вы хотите, чтобы я снова вспоминал о них?

— Но есть и другие люди, — говорит Енох Роот. Он останавливается, поворачивается и кивает. На вершине холма, по ту сторону от нескольких тысяч белых надгробий, заметны силуэты двух мужчин в штатском. Они выглядят европейцами; больше Гото Денго ничего не может о них сказать.

— Кто такие?

— Люди, которые тоже прошли через ад и вернулись. Люди, которые знают о золоте.

— Что вы хотите?

— Выкопать его.

Тошнота охватывает все тело, словно мокрая простыня.

— Им придется пробиваться сквозь тысячу свежих трупов. Там могила.

— Весь мир — могила, — говорит Роот. — Могилы можно перенести, тела перезахоронить. Достойно.

— А потом? Когда они получат золото?

— Мир истекает кровью. Ему нужны лекарства и бинты. Это стоит денег.

— Но ведь перед войной все это золото у мира было. И что произошло? — Гото Денго содрогается. — Богатство, заключенное в золоте, мертво. Оно гниет и смердит. Настоящее богатство создается каждый день людьми, что встают утром и идут на работу. Школами, где дети учат уроки и совершенствуют дух. Скажи тем людям, что жаждут богатства, пусть едут со мной в Японию после войны. Мы откроем дело и будем строить дома.

— Ты истинный японец, — горько отвечает Енох Роот. — Вас не переиначить.

— Пожалуйста, объясните, что вы имеете в виду.

— А как быть с теми, кто не может утром встать и пойти на работу, потому что у них нет ног? Со вдовами, у которых нет ни мужей, ни детей, которые заработают на жизнь? С детьми, которые не могут совершенствовать дух, потому что нет ни школ, ни учебников?

— Да хоть осыпьте их золотом. Оно все равно уйдет.

— Да, но часть его уйдет на бинты и книги.

На это Гото Денго нечего возразить, однако он выглядит скорее печальным и усталым, нежели переубежденным.

— Что вы хотите? Вы думаете, я должен отдать золото церкви?

Енох Роот слегка ошарашен, словно мысль никогда раньше не приходила ему в голову.

— Я думаю, это не худший вариант. У церкви двухтысячелетний опыт помощи бедным. Она не всегда бывала идеальной, но тоже строила больницы и школы.

Гото Денго качает головой.

— Я принадлежу к вашей церкви всего несколько недель и уже начал сомневаться. Для меня она — благо. Но дать ей столько золота… Не уверен, что это хорошая идея.

— Не ждите от меня слов в ее оправдание, — говорит Роот. — Меня лишили сана.

— Что же я должен делать?

— Возможно, отдать его на условиях.

— Каких?

— Можете оговорить, чтобы его использовали, например, только на образование.

— Это кладбище создали образованные люди, — говорит Гото Денго.

— Придумайте другие условия.

— Мое условие — пусть золото, если оно увидит свет, пойдет на то, чтобы никогда не было войн, как эта.

— Как же его выполнить, Гото Денго?

Гото вздыхает.

— Вы взваливаете на мои плечи непосильную ношу.

— Нет. Не я взваливаю. Она всегда была на ваших плечах.

Енох Роот пристально и безжалостно смотрит в полные муки глаза Гото.

— Иисус Христос принимает на себя грехи всего мира, но мир остается: физическая реальность, в которой мы обречены жить, пока смерть не заберет нас. Вы исповедались и прощены, и огромная часть ноши снята с ваших плеч милостью божьей. Однако золото все еще там, под землей. Неужели вы подумали, что оно обратилось в прах, как только вы проглотили хлеб и вино? Не это мы называем пресуществлением.

Енох Роот разворачивается и уходит, оставив Гото Денго одного на светлых улицах в городе мертвых.

## ВОЗВРАЩЕНИЕ

«Я ВЕРНУСЬ» — написал Рэнди в первом электронном письме Ами из Токио. Вернуться на Филиппины — не самая разумная затея, прежний уравновешенный Рэнди даже не стал бы ее обдумывать. Тем не менее вот он на берегу султаната Кинакуты, перед личной цитаделью Тома Говарда, с ног до головы обмазанный кремом против загара и под завязку накачанный таблетками от морской болезни, готовится к возвращению. Чтобы его не опознали по эспаньолке, он побрился, потом, решив, что в конце пути (три наиболее вероятные возможности: джунгли, тюрьма, дно морское) волосы будут лишней помехой, еще и постригся под машинку. Пришлось срочно искать шляпу во избежание солнечного ожога головы. Во всем доме Тома Говарда на Рэнди налезла только одна, соломенная, оставленная каким-то австралийским субподрядчиком (очевидно, мегацефалом) после того, как ее сильно погрызли мыши.

На песок вытащена лодка, и десятка два маленьких баджао носятся по берегу, в точности как американские ребятишки, которых выпустили из машины и через десять минут загонят обратно. Корпус лодки выдолблен из цельного ствола, ни много ни мало пятьдесят футов длиной. Даже в самом широком месте Рэнди, сидя посередине, может дотянуться руками до обоих бортов. Большую часть корпуса закрывает навес из пальмовых листьев, побуревших и просоленных от времени, хотя в одном месте старуха латает их свежей зеленью и пластиковым шпагатом. Бамбуковые балансиры соединяются с корпусом бамбуковыми же выносными балками. Над носом выдается что-то вроде мостика. Он разрисован алыми, зелеными и желтыми завитками, похожими на завихрения воды, в которых отразились краски тропического заката.

Солнце, кстати, скоро сядет. Из прао готовятся вытащить последнюю партию золота. Берег такой крутой, что дороги в бухточку нет; оно и к лучшему — дальше от посторонних глаз. Однако при строительстве Тому пришлось завозить морем много всего тяжелого, поэтому он соорудил короткую узкоколейку: два стальных рельса, уже немного заржавевшие, на полузасыпанных бетонных шпалах протянулись на пятьдесят ярдов по сорокапятиградусному склону до пологого участка, куда подходит частная дорога. Здесь он установил дизельную лебедку, чтобы втаскивать стройматериалы по рельсам. Этого более чем достаточно, для сегодняшней задачи: перетащить пару центнеров золота (последнюю партию с затонувшей подлодки) из прао в домашний сейф. Завтра Том с помощниками спокойно отвезут слитки в центр Кинакуты и обратят в очень длинные цепочки битов с замечательными криптографическими характеристиками.

Баджао проявляют ту же обидную несклонность к экзотике, которую Рэнди наблюдал повсюду в своих путешествиях. Главный велел обращаться к нему «Леон», а дети постоянно принимают восточные боевые стойки и кричат: «Кияяя!» Рэнди знает, что они играют в Могучих Рейнджеров, поскольку дети Ави делали в точности то же самое, пока отец им строго не запретил. Леон бросает с высокого мостика первый ящик золотых слитков, и тот до половины уходит в мокрый песок. Ави встает над ящиком и пытается прочесть какую-то древнееврейскую поминальную молитву, но тут два маленьких баджао, сочтя его неподвижным предметом, пристраиваются по бокам и с воплями: «Кияяя!» начинают, как из-за укрытия, наскакивать друг на друга. Ави не настолько зациклен, чтобы не увидеть юмора ситуации, но и не настолько сентиментален, чтобы ему не захотелось придушить их на месте.

Джон Уэйн с сигаретой и помповым ружьем патрулирует прибойную полосу. Дуглас Макартур Шафто считает водолазный десант маловероятным: золота в прао всего на два с половиной миллиона долларов. Слишком мало для такой сложной и дорогостоящей операции. Джон Уэйн здесь на случай, если кто-то по ошибке вообразил, будто в прао смогли запихнуть в десять-двадцать раз больше. Это невозможно с точки зрения гидродинамики, однако Дуг говорит, что переоценивать умственные способности противника опаснее, чем недооценивать. Он сам, Том Говард и Джекки By со штурмовыми винтовками охраняют дорогу. Том даже прохаживается взад-вперед. Все его фантазии воплотились в этой маленькой сценке.

На песок падает пластмассовая коробка, раскрывается, из нее высыпается кучка битых кораллов. Рэнди подходит и видит золотые пластинки с дырочками, обросшие коралловой коркой. Для него дырочки интереснее золота.

Однако все реагируют по разному. Дуг Шафто рядом с большим количеством золота становится подозрительно спокойным и задумчивым, как будто всегда знал, что оно здесь, но прикосновение к металлу наводит его на размышление, кто, когда и почему доставил сюда слитки. Гото Денго при виде одного-единственного бруска едва не стошнило мраморным мясом. В глазах Эберхарда Фёра (сейчас он лениво плавает на спине в бухточке) золото — материальное воплощение денежной стоимости, которая для него, как и для большинства эпифитовцев, по большей части математическая абстракция — прикладной случай такого-то подподподраздела теории чисел. Оно интересно ему с чисто научной точки зрения, как кусок лунной породы или зуб динозавра. Том видит в нем воплощение неких политических принципов, почти таких же абстрактных и оторванных от реальности, как теория чисел. К этому примешивается некоторое чувство личной защищенности. Для «морского цыгана» Леона золото — просто груз, который надо доставить из точки А в точку Б и получить за это что-то более практичное. Для Ави — неразделимая смесь святого и сатанинского. Для Рэнди (если бы кто-нибудь узнал, он бы страшно смутился и сам посмеялся бы над собственной гнилой сентиментальностью) оно — единственная физическая связь с любимой, которая доставала слитки с субмарины всего несколько дней назад. Во всех остальных смыслах оно ему глубоко по барабану. С тех пор как несколько дней назад он решил заплатить Леону и тайком переправиться через море Сулу на Южный Лусон, ему пришлось не раз напоминать себе, что истинная цель путешествия — Голгофа.

После того как золото выгружено, а Леон затарился кое-какими припасами, Том достает бутыль односолодового виски, отвечая тем самым на вопрос Рэнди, кто же делает покупки в магазинчиках дьюти-фри. Все собираются в кружок. Рэнди немного не по себе; он не знает, за что пить, если его попросят сказать тост. За раскопки Голгофы? За это он пить не может. Тогда между Ави и Гото Денго как будто проскочила искра — внезапная, ослепительная, немного пугающая — и как вольтовой дугой высветила их общее понимание, что все это золото в крови, что Голгофа — могила, которую они собираются осквернить. Так что тема для тоста неподходящая. Может, выпить за какой-то абстрактный символ?

На этот счет у Рэнди тоже есть пунктик; пока он стоял под бетонной крепостью Тома Говарда, до него постепенно дошло: безграничная свобода, которую Том обрел на Кинакуте, — срезанный цветок в хрустальной вазе, прекрасный, но мертвый. Мертвый потому, что его вырвали из родной почвы. Что это за почва? В первом приближении можно сказать «Америка», но все немного сложнее. Америка — лишь самый заметный образчик философской и культурной системы, которую можно видеть и в некоторых других местах. Не во многих. Точно не на Кинакуте. До ближайшего форпоста рукой подать; филиппинцы, при всех их недостатках в области прав человека, глубоко впитали западную концепцию свободы и в итоге экономически значительно отстали от других азиатских стран, где на права человека кладут с прибором.

Зря он дергался. Дуглас Макартур Шафто предлагает выпить за успешное плавание. Два года назад это показалось бы Рэнди банальным и узколобым. Сейчас он воспринимает тост как кивок в сторону моральной неоднозначности мира и одновременно упреждающий маневр с целью пресечь всякую высокопарность. Рэнди выпивает виски одним глотком и говорит: «Ну, поехали», что тоже до ужаса банально, но все это собирание в кружок на берегу его нервирует. Он вступал в деловое предприятие, а не в клику заговорщиков.

Четыре дня они плывут на прао. Лодка пыхтит днем и ночью с постоянной скоростью десять километров в час, держась прибрежного мелководья по периферии моря Сулу. Погода благоприятствует. Дважды останавливаются на Палаване и один раз на Миндоро — заправиться топливом и что-то на что-то выменять. Груз укладывают в корпус, люди ходят над ним по палубе из уложенных поперек досок. Так одиноко Рэнди чувствовал себя разве что в бытность школьным «ботаником», но его это ничуть не печалит. Он много спит, потеет, пьет воду, прочитывает пару книжек и возится с новой джи-пи-эской. Самая ее выдающаяся черта — грибообразная антенна для приема слабых сигналов, полезная вещь в трехъярусных джунглях. Рэнди ввел в ее память широту и долготу Голгофы; теперь, нажав пару кнопок, он может получить азимут и оставшееся расстояние. От бухточки была почти тысяча километров. Когда прао утыкается в песок у Южного Лусона, и Рэнди на манер Макартура спрыгивает в воду, расстояние всего сорок км. Однако впереди высятся вулканы, черные, окутанные облаками, и он по опыту знает, что сорок километров по бездорожью будут труднее, чем первые девятьсот шестьдесят.

Неподалеку над кокосовыми пальмами вздымается колокольня старой испанской церкви, сложенная из вулканического туфа; ее уже красит розовым очередной до тошноты красивый тропический закат. Прихватив несколько бутылок воды и попрощавшись с Леоном и его семьей, Рэнди берет курс на церковь. По пути он стирает координаты Голгофы из джи-пи-эски на случай, если ее конфискуют или сопрут.

Следующая мысль Рэнди явственно говорит о состоянии его ума: когда смотришь на гроздь разбухших молодых кокосов в темном волосатом паху пальмы, отчетливо понимаешь, что они — гениталии дерева. Удивительно, как испанские миссионеры не приказали вырубить их под корень.

По дороге Рэнди приобретает эскорт из полуголых филиппинских детишек, явно не привыкших к появлению белых людей. Он не паникует, но надо будет позаботиться, чтобы никто не вызвал полицию.

Перед церковью стоит спортивный японский автомобиль с пугающе смещенным вверх центром тяжести. Вся деревня сбежалась полюбоваться на это диво. Да уж, конспирация на уровне. Немолодой водитель оперся на передний бампер, курит и болтает с деревенской знатью: священником и, черт возьми, полицейским, вооруженным берданкой. Практически все курят «Мальборо», которым, надо думать, угостил их шофер. Рэнди надо настроиться на филиппинский образ мыслей: чтобы тайно проникнуть в страну, не нужно вползать на берег по-шпионски, безлунной ночью, в матовом черном гидрокостюме. Люди не дураки, они тебя увидят — их надо просто к себе расположить.

Рэнди закуривает. Он в жизни не курил, пока несколько месяцев назад не понял, что это — ритуал, что некоторые люди обижаются, когда ты отказываешься от предложенной сигареты, и что несколько затяжек точно его не убьют. Местные жители, за исключением шофера и священника, ни слова не говорят по-английски, и это для него — единственный способ общения. И вообще, учитывая все прочие перемены, почему бы уж заодно не стать курильщиком? Может, на следующей неделе он начнет колоться героином. Для смертельной отравы сигареты на удивление приятны.

Водителя зовут Мэтью: как выясняется, он не столько шофер, сколько харизматический утрясатель, умасливатель и сглаживатель всевозможных острых углов. Рэнди пассивно наблюдает, как он шутками и прибаутками вытаскивает их с импровизированной сельской сходки. Вероятно, это было бы невозможно, если бы не очевидная поддержка священника. Полицейский смотрит на того, словно спрашивая, как быть; священник взглядами и жестами выражает какую-то сложную мысль, после чего Рэнди пробирается на пассажирское сиденье, а Мэтью садится за руль. Уже в темноте они выезжают из деревни по отвратной грунтовой дороге. Местные ребятишки бегут, держась рукой за машину, как секретные агенты в кино, и отстают только через несколько километров, когда дорога становится чуть получше и Мэтью может наконец переключиться с первой передачи.

Это не та часть мира, где разумно колесить по ночам, но Мэтью явно не хотел застрять на ночь в деревне. Рэнди неплохо представляет, что будет дальше: многочасовая езда окольными дорогами, препятствия в виде свежесобранных кокосов и досок, уложенных поперек на манер «лежачих полицейских», чтобы машины не разгонялись и не давили детей и собак. Он откидывается на сиденье.

Яркий свет заливает кабину, и Рэнди думает: блокпост, полицейские, прожекторы. Свет заслоняет черный силуэт. В стекло стучат. Рэнди поворачивается и видит, что шоферское место пусто, ключей в зажигании нет. Мотор выключен. Он выпрямляется и трет лицо, отчасти спросонок, отчасти — поскольку, вероятно, разумнее держать руки на виду. Стук в стекло становится более нетерпеливым. Окна запотели, видны только размытые очертания. Рэнди хватается за ручку, чтобы опустить стекло, но окно автоматическое и не открывается при выключенном двигателе. Он еле-еле находит, как открыть дверцу — и кто-то забирается в машину.

В следующий миг она у Рэнди на коленях, боком, головой у него на груди. «Закрой дверцу», — говорит Ами. Рэнди повинуется. Она изворачивается к нему лицом, ее тазовый центр тяжести безжалостно трется о ту область между пупком и ляжками, которая за последние месяцы превратилась для Рэнди в один огромный половой орган. Ами двумя руками стискивает его шею и вцепляется в подголовник. Он полностью обездвижен. Очевидно, за этим должен последовать поцелуй; Ами делает рывок в сторону Рэнди, но передумывает, видимо, решив, что задача номер один — хорошенько его рассмотреть. Целую минуту они смотрят друг на друга. Это не томный взгляд и уж точно не сияющий, скорее он означает: «Во что мы, черт побери, вляпались?» Обоим по-настоящему важно, что каждый понимает всю серьезность происходящего. Эмоционально, да, но и с правовой и, за отсутствием лучшего термина, с военной точки зрения. Как только Ами убеждается, что ее парень все просекает, она позволяет себе чуть скептическую усмешку, которая постепенно расползается до ушей, а затем смешок, который у девушки более мирных наклонностей можно было б назвать хихиканьем. Потом, просто чтобы прекратить смех, она изо всех сил тянет за стальные опоры подголовника и прижимается лицом к лицу Рэнди. Десять сердцебиений она трется о его щеки, потом находит губы. Это целомудренный поцелуй, проходит долгое время, прежде чем ее губы приоткрываются, в полном согласии с осторожно-скептическим подходом Ами ко всему, и гипотезой, которую Рэнди высказал в Уитмене, что она девственница.

По сути, жизнь Рэнди в эти мгновения достигла наивысшей точки. Он наконец осознал, что свет за окном — заря, а не прожектор, и теперь пытается прогнать мысль «хорошо умереть в такой день» , поскольку ясно: он может разбогатеть, прославиться, что угодно, но ничего важнее этих минут с ним уже не произойдет. Ами тоже это понимает и длит поцелуй, пока у нее не заканчивается дыхание, а потом приникает лбом к ключицам Рэнди: изгиб его горла и линия ее головы повторяют друг друга, как побережья Африки и Южной Америки. Рэнди почти не в силах удерживать ее тяжесть. Он упирается ногами в пол и пытается сдвинуться на сиденье.

Ами резко и решительно хватает левую штанину его свободных шортов и задирает почти до пупка вместе с боксерскими трусами. Рэнди, ощутив свободу, устремляется вверх, к ней; он пульсирует с каждым ударом сердца и пышет здоровым (без ложной скромности) жаром. На Ами какая-то легкая запашная юбка, которую она бросает Рэнди через голову, так что на мгновение он оказывается как в палатке. Однако Ами уже сдергивает трусики; не успевает Рэнди поверить своим ощущениям, как она уже садится на него, резко, пробуждая почти электрический шок. Тут она замирает, передавая инициативу ему.

Рэнди упирается ногами так, что трещат суставы, поднимает себя вместе с Ами и чувствует некую синэстетическую галлюцинацию вроде знаменитого «гиперпространственного прыжка» в «Звездных войнах». А может, внезапно раскрылась подушка безопасности?.. Тут из него выбрасывается примерно английская пинта семени. В бесконечной череде эякуляций каждая следующая порождается лишь безумной верой в свое приближение; а потом, как всегда в жизни, вера и надежда подводят, и Рэнди долго сидит неподвижно, пока не осознает, что уже очень долго не вдыхал. Он вбирает воздух полной грудью, расправляя легкие, и это почти так же хорошо, как оргазм, потом открывает глаза. Ами смотрит на него с изумлением, но (слава богу) без ужаса или отвращения. Он опускается на сиденье, мягкая обивка, прогибаясь, легонько ласкает ягодицы. Между сиденьем снизу и Ами сверху ему никуда не хочется двигаться, только немножко страшно, что она скажет — уж ехидством ее бог не обидел. Ами упирается коленом, привстает и вытирается полой его гавайки. Потом толкает дверцу, дважды хлопает Рэнди по щетине, говорит: «Побрейся» и выскальзывает из машины. Теперь Рэнди видит, что подушка безопасности не раскрылась. Тем не менее у него то же чувство кардинальной перемены в жизни, какое бывает у выживших в автомобильной катастрофе.

Все мокрое. По счастью, сумка на заднем сиденье, в ней есть запасная рубашка.

Через минуту Рэнди наконец вылезает из запотевшего автомобиля и оглядывается по сторонам. Он в поселке, выстроенном на наклонном плато. Между домиками торчат несколько редких, очень высоких кокосовых пальм. Южнее и ниже — растительность, в которой Рэнди узнает трехъярусные посадки: ананасы на земле, кофе и какао на уровне головы, кокосы и бананы вверху. Особенно заманчиво выглядят желтовато-зеленые листья банановых пальм, такие большие, что на них хочется вытянуться и позагорать. На севере джунгли пытаются сровнять гору.

Поселок новый; видно, что его размечали настоящие геодезисты, проектировали образованные люди и финансировал кто-то, кому по карману гофрированная жесть, стандартизованная канализация и нормальная электропроводка. Общее с обычным филиппинским поселком то, что он выстроен вокруг церкви. В данном случае церковь маленькая; Рэнди и сам увидел бы, что ее строили последователи финской школы, даже если бы не слышал это раньше от Еноха Роота. Чувствуется экотехнологичность Бакминстера Фуллера. Множество натянутых тросов, отходящих от трубчатых распорок, помогают удерживать крышу, которая представляет собой не единую плоскость, а целую систему изогнутых лепестков. На взгляд Рэнди (он оценивает здания исключительно с точки зрения сейсмостойкости), лучше и быть не может. Роот рассказывал, что ее построило миссионерское братство с помощью местных добровольцев из материалов, пожертвованных японским фондом, до сих пор пытающимся загладить военные грехи.

Из церкви доносится музыка — сегодня воскресенье. Рэнди не идет на службу под предлогом, что она давно началась и не стоит мешать людям, поэтому направляется к соседней беседке — навесу из гофрированного железа с несколькими пластмассовыми столами на бетонном полу, — где накрыт завтрак. Это вызывает шумный конфликт у кур, которые не могут сообразить, как убраться с его пути; они боятся Рэнди, но недостаточно умственно организованы, чтобы превратить свой страх в последовательный план действий. Со стороны моря летит вертушка, плавно снижаясь к какому-то участку в джунглях. Вертолет очень большой, избыточно шумный, с непривычными обводами; Рэнди подозревает, что он построен русскими для китайцев и как-то связан с деятельностью Ина.

За одним из столиков развалился Джекки By — пьет чай и читает глянцевый журнал. Ами в кухне щебечет по-тагальски с двумя пожилыми матронами, занятыми стряпней. Все дышит спокойствием. Рэнди останавливается на открытом месте, вводит цифры, которые знают только Гото Денго и он, и читает показания джи-пи-эски. Если ей верить, то до устья главной штольни Голгофы всего четыре тысячи пятьсот метров. Рэнди проверяет азимут — это где-то выше по склону.

Четыре с половиной километра — рукой подать. Рэнди все еще пытается убедить себя, что память его не обманывает, когда поселок оглашается пением — распахнулась дверь церкви. Выходит Енох Роот в чем-то длинном — Рэнди сказал бы, что это мантия волшебника. Роот на ходу снимает хламиду и отдает молодому филиппинскому послушнику, который уносит ее в церковь, а сам остается в удобных, защитного цвета штанах и рубашке. Пение умолкает. Из церкви выходят Дуглас Макартур Шафто, Джон Уэйн и еще несколько человек — видимо, здешние жители. Все направляются к беседке. От нового места и нейрофизиологических последствий исключительно сильного и долгого оргазма у Рэнди донельзя обострилось восприятие. Ему не терпится выступить в дорогу, но понятно, что плотный завтрак пойдет только на пользу, поэтому он пожимает всем руки и садится за стол. Разговор заходит о его путешествии на прао.

— Твоим друзьям надо было отправиться с тобой, — говорит Дуг Шафто и объясняет, что Ави и оба Гото должны были прибыть вчера, однако несколько часов проторчали в аэропорту и вынуждены были лететь назад в Токио, улаживать какие-то загадочные иммиграционные проволочки.

— Почему не в Тайбэй или Гонконг? — удивляется Рэнди, поскольку оба эти места гораздо ближе к Маниле.

Дуг смотрит на него без всякого выражения и напоминает, что оба названные города — китайские и что их предполагаемый противник — генерал Ин — пользуется там значительным влиянием.

Несколько рюкзаков — по преимуществу с водой в бутылках — уже уложены. Переварив завтрак, Дуглас Макартур Шафто, Джекки By, Джон Уэйн, Енох Роот, Америка Шафто и Рэндалл Лоуренс Уотерхауз собирают рюкзаки. Они идут вверх и сразу за поселком оказываются в переходной зоне, где растут мадагаскарская пальма и мощные кусты бамбука: десятисантиметровые, в бурых полосках отсохших листьев зеленые стволы торчат от общего корневища, словно взметнувшийся на десять метров осколочный взрыв. Сплошные джунгли уходят выше и выше, взбираясь по склону. Из них доносится фантастический свист, как от лазерной пушки звездолета в форсированном режиме. Как только люди вступают под своды джунглей, к свисту присоединяется стрекот сверчков. Судя по звуку, и сверчков, и неведомых свистунов миллионы; время от времени они все разом замолкают, а потом начинают снова, как по команде.

Повсюду растения, которые в Америке растут только в горшках; здесь они достигают размера дубов. Мозг Рэнди отказывается признавать, например, дифенбахию, которая стояла у бабушки Уотерхауз на тумбочке в ванной комнате. Невероятное разнообразие бабочек: видимо, мир без ветра подходит им идеально. Они вьются между огромными паутинами, заставляющими вспомнить конструкцию Еноховой церкви. Однако, несомненно, главные хозяева здесь — муравьи; о джунглях есть смысл думать, как о живой ткани муравьев с редкими чужеродными вкраплениями деревьев, птиц и людей. Некоторые настолько же малы по сравнению с другими муравьями, как те — по сравнению с людьми; они живут своей муравьиной жизнью в том же пространстве, но никак не взаимодействуя, словно сигналы разной частоты в одной физической среде. Однако многие муравьи несут других муравьев — как подозревает Рэнди, не из альтруистических побуждений.

Местами джунгли непроходимы, но много и светлых участков, где деревья стоят редко, а подлесок доходит только до колен. Пробираясь по такому редколесью, группа медленно продвигается в общем направлении, указанном джи-пи-эс Рэнди. Джекки By и Жан Нгуен исчезли и, по-видимому, движутся параллельными курсами, только более тихо. Джунгли приятно посетить, но здесь не захочешь жить и даже останавливаться не стоит. Точно так же, как для манильских попрошаек ты всего лишь двуногий банкомат, так и насекомые считают тебя куском живой и безответной пищи. Способность двигаться не только не помеха, но и стопроцентная гарантия свежести. Верхний ярус джунглей образуют высокие деревья — Octomelis sumatrana, назвал их Енох Роот — с воздушными корнями, словно разметанными взрывом, узкими и острыми, как вонзенное в землю мачете. Некоторые совершенно скрыты под массой вьющихся филодендронов.

Выходят на пологий водораздел; Рэнди и забыл, что они поднимались. Сразу становится прохладнее, на коже конденсируется влага. Когда сверчки и свистуны замолкают, слышно, как ниже шумит вода. Следующий час они преодолевают сто метров до реки; Рэнди прикинул, что при такой скорости до Голгофы придется идти двое суток без остановки, однако оставляет это соображение при себе. По пути вниз его внезапно настигает ошеломляющая мысль о чудовищном объеме биомассы, вознесенной на сорок-пятьдесят метров над головами. Он чувствует себя в самом основании трофической цепи.

Выходят на более светлое место; соответственно нижний ярус растительности здесь куда гуще. Приходится прорубать дорогу мачете. Енох Роот объясняет, что здесь разлился сошедший по ущелью небольшой лахар; он уничтожил несколько гектаров древнего леса, расчистив дорогу для более мелкой и нетребовательной растительности. Секунд десять они дивятся услышанному, потом вновь берутся за мачете. Наконец добираются до реки, зеленые и липкие от едкого сока и пыльцы порубленных растений. Ложе реки узкое и каменистое, без четко выраженных берегов. Они садятся и некоторое время пьют воду.

— К чему это все? — внезапно спрашивает Енох Роот. — Не подумайте, что меня пугают тяготы пути, мне просто интересно, сформулировали ли вы цель.

— Установление фактов. Ничего больше, — говорит Рэнди.

— Однако голые факты интересны только ученому, а вы — представители делового концерна. Так?

— Да.

— И будь я акционером вашей компании, я мог бы поинтересоваться, почему вы сидите на берегу реки, а не делаете то, чем ваша компания собственно занимается.

— Будь вы разумным акционером, именно это вы бы спросили.

— И что бы вы ответили?

— Ну…

— Мне известно, куда мы идем, Рэнди. — Енох Роот называет цепочку цифр.

— Как вы узнали? — запальчиво спрашивает Рэнди.

— Я знаю их уже пятьдесят лет, — произносит Енох. — Гото Денго мне сказал.

Рэнди от бешенства теряет дар речи. Дуг Шафто смеется. Ами смотрит отрешенно.

Енох несколько мгновений размышляет, потом говорит:

— Изначально мы собирались купить этот участок на золото, которое выкопали и погрузили на определенную подводную лодку. Мы рассчитывали выбрать подходящий момент и выкопать остальное. Однако лодка утонула, и золото вместе с ней. Много лет я сидел на своих знаниях. Потом землю вокруг начали скупать люди, явно искавшие Первоисточник. Будь у меня деньги, я бы сам купил этот участок, но денег у меня не было, и я позаботился, чтобы его приобрела церковь.

Дуг Шафто говорит:

— Рэнди, ты не ответил на вопрос Еноха: что твоя экспедиция даст акционерам?

Над водой зависает алая стрекоза; ее крылышки трепещут так быстро, что глаз видит не движущиеся крылья, а лишь вероятностное распределение их возможных позиций, наподобие электронной орбитали. Этот квантовый эффект, возможно, объясняет, как насекомые телепортируются с одного места на другое, метрах в двух дальше, в то время как человек не видит никакого перемещения. В джунглях много всего яркого. В природе, думает Рэнди, столь яркая окраска — признак победителей в зверской эволюционной гонке на выживание.

— Мы превратили в электронные деньги то золото, которое ты поднял с подводной лодки, верно? — спрашивает Рэнди.

— Так вы утверждаете. Я пока еще не потратил ни одного электронного цента, — говорит Дуг.

— Мы хотим сделать то же для церкви, или для Ина, или у кого там в конце концов окажется золото. Положить его в Крипту и превратить в электронные деньги, которыми можно пользоваться.

Ами спрашивает:

— Ты понимаешь, что золото придется вывозить через территорию, подконтрольную генералу Ину?

— Кто сказал, что его надо вывозить?

Минутная тишина, насколько возможна тишина в джунглях.

Дуг Шафто кивает:

— Ты прав. Если хотя бы половина рассказов правдива, это место надежнее любого банковского сейфа.

— Все рассказы правдивы. И еще далеко не полны, — говорит Рэнди. — Голгофу проектировал и строил сам Гото Денго.

— Черт!

— Он начертил нам планы. А местная и национальная безопасность тут не проблема, — добавляет Рэнди. — Конечно, правительство временами бывало нестабильно. Однако любой агрессор, который попытается захватить золото, должен пробиваться через джунгли, где на его пути встанут десятки миллионов тяжеловооруженных филиппинцев.

— Все знают, что хукбалахап устроил японцам, — говорит Дуг, энергично кивая. — Или Вьетконг — нам. Дураков, чтобы сюда сунуться, не будет.

— Особенно если мы поручим командование тебе, Дуг.

Ами, во время разговора рассеянно смотревшая по сторонам, поворачивается и улыбается отцу.

— Согласен, — говорит Дуг.

Большинство тропических птиц и насекомых движутся так быстро, что к ним не успеваешь повернуть голову. Они существуют лишь как стремительный промельк на краю зрения. Единственное исключение — некоторые виды мошки, чья специфическая эволюционная ниша — врезаться людям в левое глазное яблоко на скорости чуть меньше звуковой. Рэнди четыре раза врезались в левый глаз и хоть бы раз в правый. Сейчас туда залетает очередная мошка. Едва он успевает ее выковырять, земля под ногами вздрагивает. Психологический эффект как при землетрясении: сперва неспособность поверить, потом обида, что земля, которой ты так доверял, посмела тебя обмануть. Но пока ощущение достигает мозга, все успокаивается. Река по-прежнему бежит, стрекоза по-прежнему охотится.

— Похоже на взрыв, — говорит Дуг Шафто. — Но я ничего не слышал. А вы?

Все говорят, что не слышали.

— Значит, — продолжает Дуг, — взрывают глубоко под землей.

Они трогаются в путь вверх по течению. Джи-пи-эска Рэнди подсказывает, что до Голгофы менее двух тысяч метров. Берега постепенно становятся все выше. Джон Уэйн взбирается на левый, Джекки By — на правый, так что теперь оба фланга защищены или по крайней мере просматриваются. Снова начинаются джунгли. Речной врез сложен какой-то осадочной породой, в которую, как орехи в шоколад, вкраплены крупные валуны. Возможно, это просто затвердевшая корка осадков и пепла на подстилающем скальном массиве. Те, кто идет по руслу, движутся очень медленно. Приходится бороться с сильным встречным течением, прыгать с камня на камень или перебираться по хрупким карнизам вдоль берегов. Каждые несколько минут Дуг Шафто поднимает голову и встречается глазами с Джоном Уэйном и Джекки By — те, вероятно, преодолевают какие-то свои препятствия и потому отстали от основной группы. Деревья здесь кажутся выше, может быть, оттого, что берега, на которых они растут, вздымаются на два, пять, десять, потом двадцать и тридцать метров. Обрывы нависают над рекой, которая бежит практически в туннеле; небо проглядывает только в узкую щель. Правда, близится полдень, и солнце светит почти отвесно. Мертвый жук падает с высокой кроны, как первая зимняя снежинка. Вода сочится с обоих козырьков завесой искристых капель, за которой ничего невозможно рассмотреть. Желтые бабочки вьются под обрывом, словно заговоренные от капель.

Путники огибают плавный поворот реки и оказываются перед водопадом метров двадцать высотой. Сразу под водопадом — спокойная и относительно мелкая овальная заводь в полукруглых нависающих берегах. Вертикальные солнечные лучи бьют в облако белой пены у основания водопада, превращая ее в слепящую подсветку. Капли и струйки грунтовых вод на стенах бликуют, папоротники и крупнолистые растения — эпифиты, — цепляющиеся за невидимые щели в стене, мерцают и переливаются в странных голубоватых отсветах пены.

Стены этой природной выемки по большей части скрыты растительностью: мох ниспадает хрупкими многоярусными драпировками, лианы свешиваются с деревьев в сотнях футов наверху и перекидываются через полканьона, оплетая выступающие корни и образуя естественную шпалеру для более тонкого кружева вьющихся растений, которое, в свою очередь, удерживает на весу плотный ковер мха, пропитанного грунтовой водой. Бесчисленные бабочки сверкают цветами радиоактивной чистоты, над водой проносятся черные с бирюзой стрекозы-стрелки. Они увиваются друг за дружкой, изредка проблескивая коралловой и розовой изнанкой крылышек. Но больше всего в воздухе того, что не выжило и медленно опадает в воду, уносящую их прочь: мертвые листья и экзоскелеты насекомых, высосанные и выеденные начисто в какой-то безмолвной борьбе высоко-высоко над головами.

Рэнди поглядывает на экран джи-пи-эски, которой в ущелье нелегко поймать сигнал хоть одного спутника. Но наконец появляются цифры. Он нажимает кнопку, чтобы вычислить расстояние до Голгофы, и ответ выскакивает немедленно: длинная строчка нулей с несколькими незначащими цифрами в конце.

Рэнди произносит: «Мы на месте», однако его слова тонут в резком хлопке взрыва высоко на берегу. Через мгновение слышится человеческий крик.

— Всем стоять, — говорит Дуг Шафто. — Мы на минном поле.

## ЗАЦЕПКИ

На зеленом пригорке человек, укрывшись за могильным камнем, смотрит в подзорную трубу на штативе, поворачивая ее вслед за движущейся фигурой в длинном одеянии с капюшоном. «ПОХОРОНЫ» — зацепка, на которой прокололись эти ребята.

Японец в американской военной форме, которого Енох Роот оставил позади, должно быть, тот самый Гото Денго. Лоуренс Притчард Уотерхауз столько раз видел это имя на перфокартах «ЭТК», что может уже не читать приклеенную сверху распечатку. Он за метр узнает «ГОТО ДЕНГО» по рисунку пробитых квадратиков. То же относится еще к двум десяткам горных инженеров, доставленных на Лусон в сорок третьем — сорок четвертом годах в ответ на радиограммы «Лазурь/Рыба-еж» из Токио. Однако, насколько Уотерхаузу известно, все остальные мертвы. Или отступили вместе с генералом Ямасита.

Только один жив, здоров и живет в полуразрушенной Маниле — Гото Денго. Уотерхауз собирался сдать его армейской разведке, но вряд ли это разумно теперь, когда неистребимый японский инженер стал личным протеже Генерала.

Роот шагает в направлении двух загадочных белых людей, присутствовавших на похоронах Бобби Шафто. Уотерхауз смотрит на них в подзорную трубу; мешает плохая оптика и дрожащий от жары воздух. Один из них кажется странно знакомым. Удивительно, потому что у Лоуренса немного знакомых бородачей с длинными светлыми волосами и черным кружком на глазу.

Идея рождается из головы полностью оформленной, без всякого предупреждения. Вот так и приходят самые лучшие идеи, Те, которые он тщательно растил из зернышка, засыхают на корню или вырастают уродцами. Хорошие идеи появляются внезапно, как ангелы в Библии. Нельзя отбрасывать их только из-за нелепости. Уотерхауз подавляет смешок и старается сдержать волнение. Скучная, бюрократическая часть его мозга недовольна и требует доказательств.

Они не заставляют себя ждать. Уотерхауз знает и сумел доказать Комстоку, что странная информация, украдкой идущая точками и тире со слабых передатчиков на Лусоне и в окрестных водах, зашифрована с помощью «Аретузы». Лоуренс и Алан уже два года назад знали, что ее придумал Руди, а из расшифровок, сделанных вычислительными машинами в Маниле и Блетчли-парке, получили дополнительные сведения. Им известно, что Руди в конце сорок третьего года бежал из Германии — вероятно, в Швецию. Что Гюнтер Бишоф, капитан подлодки, на борт которой вытащили из воды Роота и Шафто, тоже оказался в Швеции и что Дениц уговаривал его взяться за перевозку золота вместо наскочившей на риф у Йглма U-553. Ребята из флотской разведки восхищаются Бишофом и давно за ним следят. Уотерхауз видел его студенческие фотографии. Тот из двоих, что пониже ростом, вполне может быть постаревшим Бишофом. А тот, что повыше, с повязкой на глазу, смахивает на Рудольфа фон Хакльгебера. Значит, это заговор.

У них есть тайная связь. Если Руди — создатель «Аретузы», то взломать ее будет практически невозможно, за исключением таких редких промашек, как «ПОХОРОНЫ».

У них есть подводная лодка. Ее нельзя засечь или потопить, поскольку она работает на ракетном топливе и поскольку ею командует Гюнтер Бишоф, величайший капитан-подводник в истории.

Их, до определенной степени, поддерживает странное братство, в которое входит Енох, ignoti et quasi occulti.

А теперь они пытаются завербовать Гото Денго, человека, который закопал золото.

Три дня назад сотрудники службы перехвата поймали короткий обмен сообщениями «Аретузы» между передатчиком, спрятанным где-то в Маниле, и лодкой в Южно-Китайском море. «Каталины» устремились туда и успели поймать слабое эхо на радаре, но на месте никого не обнаружили. Команда начинающих дешифровщиков набросилась на сообщения и попыталась взломать их с помощью грубой силы. Лоуренс Притчард Уотерхауз, старый опытный дешифровщик, вышел погулять по Манильской набережной. Внезапно с моря задул бриз, с пальмы поблизости упал кокос и разбился. Уотерхауз повернулся на каблуках и пошел в свой кабинет.

Как раз перед тем, как начался торопливый обмен сообщениями «Аретузы», он слушал Радио Вооруженных сил. Объявили, что через три дня, во столько-то, на большом новом кладбище в Макати пройдут похороны героя, Бобби Шафто.

Вернувшись с прогулки, Уотерхауз сел за новые перехваты, используя слово «ПОХОРОНЫ» в качестве зацепки. Предположим, этой группой из восьми букв зашифровано слово «ПОХОРОНЫ», тогда что в остальном сообщении? Белиберда? Ладно, а если вот этой группой из восьми букв?

Даже при таком неожиданном подарке на расшифровку сообщения ушло два с половиной дня непрерывной работы. Первое послание из Манилы гласило: «СУББОТА ТРИНАДЦАТЬ ЧАСОВ ПОХОРОНЫ НАШЕГО ДРУГА ВОЕННОМ КЛАДБИЩЕ МАКАТИ».

Ответ с подлодки: «БУДЕМ ТЧК ИЗВЕСТИТЕ ГД».

Уотерхауз снова направляет трубу на Гото Денго. Японский инженер стоит, зажмурившись и опустив голову. Плечи его вздрагивают, а может, так только кажется из-за колыхания нагретого воздуха.

Тут Гото Денго распрямляется и делает шаг в направлении заговорщиков. Останавливается. Делает второй шаг. Третий. Весь оживает, словно по волшебству. С каждым шагом ему заметно легче. Он идет все быстрее и быстрее, потом уже почти бежит.

Лоуренс Притчард Уотерхауз не умеет читать мысли, но довольно легко угадывает, что думает Гото Денго: у меня на плечах непосильное бремя, и сейчас я переложу его на других. Вот черт! Бишоф и Руди фон Хакльгебер идут ему навстречу, с жаром протягивая руки. Бишоф, Руди, Енох и Гото Денго сбиваются в кучу почти на самой могиле Бобби.

Обидно до слез. Уотерхауз знал Бобби Шафто и хотел бы присутствовать на его похоронах открыто, а не подглядывать исподтишка. Но Енох Роот и Руди его бы узнали. Уотерхауз — их враг.

Или нет? В эпоху гитлеров и сталиных трудно всерьез бояться заговорщиков (из которых один — священник), рискнувших всем, чтобы прийти на похороны товарища. Уотерхауз перекатывается на спину и лежит на чьей-то могиле, размышляя. Будь здесь Мэри, он бы изложил ей свою дилемму, и она сказала бы, что делать. Но Мэри в Брисбене, занимается сервизом и подвенечным платьем.


Следующий раз Уотерхауз видит заговорщиков месяц спустя, на поляне посреди джунглей, в паре часов от Манилы. Он добирается туда загодя и всю ночь обливается потом под москитной сеткой. Утром прибывает полкоманды Бишофа, злые после ночного перехода. Как и ожидал Уотерхауз, они боятся местного партизанского вожака по кличке Крокодил, поэтому расставляют в джунглях часовых. Для того-то Уотерхауз и пришел с вечера — чтобы не пробираться через посты.

Те немцы, которые не стоят в дозоре, принимаются копать рядом с большим куском красной пемзы, очертаниями напоминающим Африку. Уотерхауз сидит на корточках в каких-нибудь двадцати футах от них, думая, как бы обнаружить свое присутствие и при этом не схлопотать пулю.

Он подходит так близко, что почти может тронуть Руди за плечо, и тут поскальзывается на камне. Руди оборачивается на шум и видит только примятость в подлеске там, куда рухнул Уотерхауз.

— Лоуренс, ты?

Уотерхауз осторожно встает, держа руки на виду.

— Отлично! Как ты угадал?

— Брось! Не так много людей способны нас отыскать.

Они пожимают друг другу руки, потом, одумавшись, обнимаются. Руди угощает Лоуренса сигаретой. Немецкие моряки ошалело наблюдают за этой сценой. Кроме немцев, в группе негр, индеец и смуглый седой старик, которому явно хочется убить Лоуренса на месте.

— Вы, должно быть, знаменитый Отто! — восклицает Уотерхауз.

Отто на данном этапе жизни не стремится заводить новую дружбу или даже знакомство и с досадой отворачивается.

— Где Бишоф? — спрашивает Уотерхауз.

— Занят подлодкой. Оставаться на мелководье опасно. Как ты нас нашел, Лоуренс? — Не дожидаясь ответа, Руди сам отвечает на свой вопрос: — Очевидно, прочел длинное сообщение.

— Да.

— Но как? Я что-то упустил? Есть какая-то лазейка?

— Нет. Некоторое время назад я взломал одно ваше сообщение.

— С «ПОХОРОНАМИ»?

— Да! — Уотерхауз смеется.

— Мне хотелось убить Еноха за радиограмму с такой явной зацепкой. — Руди пожимает плечами. — Трудно научить криптографической безопасности, даже умного человека. Особенно умного.

— Может быть, он хотел, чтобы я расшифровал сообщение, — задумчиво произносит Уотерхауз.

— Не исключено, — отвечает Руди. — Возможно, он хотел, чтобы я взломал шифрблокнот подразделения 2702, дабы мог к нему присоединиться.

— Наверное, он считает, что человек, которому хватило ума взломать сложный код, автоматически будет на его стороне, — произносит Уотерхауз.

— Не уверен, что соглашусь… это наивно.

— Это полет веры, — говорит Уотерхауз.

— Как ты расколол «Аретузу»? У меня естественное любопытство, — спрашивает Руди.

— Поскольку в «Лазури/Рыбе-еж» ключ менялся каждый день, я решил, что в «Аретузе» происходит так же.

— Я называл их иначе. Но продолжай.

— Разница в том, что ключ к «Лазури/Рыбе-еж» — просто число. Очень легко использовать, когда догадаешься.

— Да. Я так и задумывал. — Руди закуривает новую сигарету, смакуя ее, словно дорогую сигару.

— Я никак не мог понять, что служит ключом к «Аретузе». Может быть, псевдослучайная функция даты. Может быть, случайные цифры из шифрблокнота. В любом случае нечто непредсказуемое, что затрудняет взлом «Аретузы».

— Но ты расшифровал длинное сообщение. Как?

— Ну, сама встреча на кладбище была короткой. Вы явно торопились разойтись.

— Место представлялось не вполне безопасным.

— Вы с Бишофом ушли — полагаю, на субмарину. Гото Денго вернулся в штаб генерала. На кладбище он явно не успел сказать вам ничего важного. Значит, информация должна была поступить позже в виде сообщения, зашифрованного «Аретузой». Ты по праву ею гордишься.

— Спасибо, — сухо отвечает Руди.

— Однако недостаток «Аретузы», как и «Лазури/Рыбы-еж», в том, что для них требуются трудоемкие расчеты. Хорошо, когда есть вычислительная машина или целая комната опытных счетоводов. Полагаю, у вас на подлодке была машина?

— Да, — скромно говорит Руди. — Ничего особенного. Многое все равно приходилось считать вручную.

— Однако у Еноха Роота и Гото Денго в Маниле машины быть не могло. Значит, чтобы зашифровать сообщения, им приходилось считать на бумажке. Енох знал алгоритм и мог сообщить его Гото Денго, но вы все равно должны были передать им ключ . Сделать это можно было только во время встречи на кладбище. Я видел, как ты, разговаривая, указал на могильный камень Шафто. Я решил, что это и будет ключ — его имя и фамилия, или даты рождения и смерти, или личный армейский номер. Это оказался номер.

— Ты ведь не знал алгоритма.

— Да. Но я предполагал, что он родственен алгоритму «Лазури/Рыбы-еж», основанному на дзета-функции, которой мы занимались в Принстоне. Поэтому я сел и задумался: если Руди создал криптосистему на ее основе и если «Лазурь/Рыба-еж» — упрощенный вариант этот системы, то что такое «Аретуза»? Это дало мне несколько возможностей.

— И ты сумел выбрать из них правильную.

— Нет, — говорит Уотерхауз. — Это было слишком сложно. Поэтому я пошел в церковь, где работал Енох Роот, и порылся в мусорном ящике. Затем пошел в кабинет к Гото Денго и посмотрел у него в корзине. Ничего. Оба жгли черновики по ходу дела.

Лицо Руди внезапно разглаживается.

— Хорошо. Я боялся, что они допустили какую-то несусветную глупость.

— Отнюдь. И знаешь, что я сделал?

— Что ты сделал, Лоуренс?

— Пошел и поговорил с Гото Денго.

— Да. Это он нам сообщил.

— Я рассказал ему про свою работу над «Лазурью/Рыбой-еж», но не упомянул, что она взломана. Я стал расспрашивать, что он делал на Лусоне в последний год. Он держался той же легенды, что сообщил нашим — будто строил какие-то укрепления, сумел бежать, несколько дней плутал в джунглях, вышел в окрестностях Сан-Пабло и присоединился к десантным войскам, которые шли на Манилу.

«Хорошо, что вам удалось выбраться, — сказал я, — поскольку предводитель хукбалахап по кличке Крокодил прочесывает джунгли в убеждении, что ваше командование закопало там несметные груды золота».

При слове «Крокодил» Руди кривится от омерзения и отводит взгляд.

— Так что, когда на прошлой неделе ушла радиограмма с передатчика, который Енох прятал на колокольне, у меня были две зацепки. Во-первых, я подозревал, что ключ — какое-то число с могильного камня Бобби Шафто. Во-вторых, я был уверен, что где-то в сообщении есть слова «КРОКОДИЛ», «ХУКБАЛАХАП» и, возможно, «ЗОЛОТО». Кроме того, я искал такие очевидные слова, как «ШИРОТА» и «ДОЛГОТА». Со всеми этими подсказками взломать сообщение оказалось не так и сложно.

Руди фон Хакльгебер тяжело вздыхает.

— Итак. Ты победил, — говорит он. — Где когорта?

— Когорта или Голгофа? — шутит Уотерхауз. Руди снисходительно улыбается.

— Я знаю, где Голгофа.

— Почему ты думаешь, что появится когорта?

— Я знаю, — отвечает Руди. — Чтобы взломать шифр, тебе нужна была целая комната вычислителей. Они не станут молчать. Безусловно, тайна раскрыта. — Руди тушит недокуренную сигарету, словно готовясь идти. — Тебя отправили договориться: мы цивилизованно сдаемся, а за это нам обещают хорошее обращение. Что-нибудь в таком роде.

— Напротив, Руди. Никто не знает, кроме меня. Я, правда, оставил у себя в кабинете запечатанный конверт и записку с просьбой вскрыть его, если я таинственно погибну во время этой маленькой экспедиции в джунгли. У вашего Отто дурная слава.

— Не верю. Это невозможно, — говорит Руди.

— Уж ты-то! Разве не понимаешь? У меня есть машина, Руди! Она работает за меня. Мне не нужна целая комната вычислителей, во всяком случае, вычислителей-людей. Прочтя сообщение, я немедленно сжег перфокарты. Кроме меня, никто ничего не знает.

— А! — Руди отступает на шаг и смотрит в небо, пытаясь свыкнуться с новыми данными. — Так ты здесь, чтобы присоединиться к нам? Отто будет недоволен, но я очень рад.

Лоуренс Притчард Уотерхауз задумывается. Мысль для него совершенно неожиданная.

— Большая часть золота пойдет на то, чтобы так или иначе помочь жертвам войны, — говорит Руди. — Но если мы оставим себе десятую часть в качестве комиссионных, то, даже разделив ее со всей командой подлодки, все равно будем в числе богатейших людей планеты.

Уотерхауз пытается вообразить себя одним из самых богатых людей планеты. Не выходит.

— Я переписываюсь с колледжем в штате Вашингтон, — говорит он. — Моя невеста там кое-кого знает.

— Невеста? Поздравляю.

— Она австралийка йглмского происхождения. Оказывается, есть колония йглмцев в Палусе, там, где сходятся Вашингтон, Орегон и Айдахо. По большей части они разводят скот. Но там есть небольшой колледж, в который требуется преподаватель математики. Через несколько лет я смогу стать заведующим кафедрой. — Уотерхауз стоит посреди филиппинских джунглей и пытается вообразить жизнь учителя в Палусе. Сейчас она представляется ему чем-то немыслимо экзотическим. — Думаю, это замечательно! — восклицает он так, будто ему только что пришла в голову подобная мысль. — Как раз по мне!

Палус бесконечно далеко. Ему не терпится преодолеть это расстояние.

— Да, наверное, — говорит Руди фон Хакльгебер.

— Я слышу сомнение в твоем голосе. Знаю, Руди, тебя бы это не устроило. Но для меня это рай.

— Ты хочешь сказать, что не просишь доли?

— Да. Ты упомянул, что большая часть денег пойдет на благотворительность. Ну, колледжу всегда пригодится пожертвование. Если ваш план удастся, как насчет идеи учредить для меня кафедру? Это то, чего мне по-настоящему хочется.

— Решено, — говорит Руди. — Кафедру тебе и еще одну кафедру Алану в Кембридже. И подарю вам по лаборатории, полной электронных машин. — Взгляд Руди скользит к яме. Немцы сняли большую часть часовых и заметно углубились в землю. — Ты ведь знаешь, это так, небольшое промежуточное хранилище. Стартовый капитал, чтобы начать раскопки Голгофы.

— Да. Как японцы и задумывали.

— Мы скоро его выкопаем. Тем скорее, что теперь нам не надо бояться Крокодила! — Руди смеется. Это искренний, неподдельный смех — он впервые отбросил всякую настороженность. — Потом затаимся до конца войны. Но и здесь хватит золота на то, чтобы сделать тебе и твоей йглмской невесте свадебный подарок.

— Наш сервиз — Лавандовая Роза фабрики «Роял Альберт», — говорит Уотерхауз.

Руди достает из кармана конверт и записывает.

— Спасибо, что пришел проведать, — бормочет он, не вынимая изо рта сигарету.

— Велосипедные прогулки в Нью-Джерси были как будто на другой планете, — говорит Уотерхауз, качая головой.

— Да, — отвечает Руди. — А когда Дуглас Макартур войдет в Токио, это будет еще одна, совершенно непохожая планета. На ней и увидимся, Лоуренс.

— До встречи, Руди. Успехов!

Они снова обнимаются. Уотерхауз несколько мгновений смотрит, как лопаты вгрызаются в красную глину, потом поворачивается спиной ко всему золоту мира и идет прочь.

— Лоуренс! — кричит Руди.

— Да?

— Не забудь уничтожить конверт, который оставил в кабинете.

Уотерхауз смеется.

— Я про него наврал. На случай, если бы кому-нибудь вздумалось меня убить.

— Приятно слышать.

— Знаешь, как люди всегда говорят: «Я умею хранить тайны», а потом не хранят?

— Да.

— Так вот, — говорит Уотерхауз. — Я умею хранить тайны.

## КАЙЮС

Очередная ударная волна тихо прокатывается по земле; вода морщится сеткой волн.

— Теперь главное без спешки. Привыкайте, что все будет происходить очень медленно, — говорит Дуг Шафто. — Каждый найдите себе минный щуп. Подойдет длинный нож или палка. Даже прут.

У таких, как Дуг, при себе всегда здоровенный нож. Ами достает крис. Рэнди вытягивает из каркаса рюкзака две алюминиевые трубки. Процедура небыстрая; впрочем, как и обещал Дуг, все и впрямь происходит очень медленно. Одну трубку Рэнди бросает Еноху Рооту. Тот ловит ее в воздухе, хотя бросок не самый удачный. Теперь, когда все экипированы, Дуг Шафто читает лекцию о прохождении через минное поле. Как и другие его уроки, которые усвоил Рэнди, этот можно слушать с интересом, но лишь пока Дуг не доходит до главного секрета — что мины можно касаться с боков, и она не взорвется, но нельзя трогать сверху.

— Вода — это плохо, потому что ни хрена не видно, что делаешь, — говорит он.

Вода действительно мутная, наверное, из-за вулканического пепла. На четверть метра еще можно что-то разобрать, на полметра уже с трудом, а дальше не видно ни зги; все затянуто коричневым илом.

— С другой стороны, это хорошо, потому что если мина сдетонирует не прямо под ногой, то вода абсорбирует часть энергии на испарение. Наша тактическая проблема — мы открыты слева, с высокого западного берега, и оттуда легко поразить нас из засады. Старик Джекки By выбыл из строя, и левый фланг некому прикрыть. Справа можно не бояться, там Джон Уэйн держит все под контролем. Поскольку левый берег наиболее уязвим, направимся к той стороне и попробуем спрятаться под обрывом. Не стоит идти всем вместе, рассыпьтесь; тогда, если кто-нибудь взорвет мину, она больше никого не заденет.

Каждый выбирает какой-нибудь ориентир на западном берегу и называет его остальным, чтоб не пересекаться. После этого начинается прощупывание пути. Рэнди с трудом преодолевает желание поднять глаза. Примерно через пятнадцать минут он говорит:

— Я понял, откуда взрывы. Ин и его ребята бьют со своего участка туннель к Голгофе. По потайному ходу они вытащат золото. Все будет выглядеть законно — ведь лаз на их территории. На самом деле они возьмут его отсюда.

Ами ухмыляется.

— Они грабят банк.

Рэнди слегка раздосадован ее легкомысленным отношением.

— Видимо, за Великим Походом и Большим Скачком Ину недосуг было купить эту землю, пока на нее никто не претендовал, — говорит Енох.

Еще через несколько минут Дуг Шафто спрашивает:

— До какой степени тебе это важно, Рэнди?

— О чем ты?

— Ты готов умереть, чтобы не дать Ину захапать золото?

— Думаю, нет.

— А убить?

— Ну… — Рэнди обескуражен. — Я сказал, что не готов умереть. Поэтому…

— Не надо пичкать меня херней про золотое правило, — говорит Дуг. — Если кто-нибудь среди ночи вломится в твой дом и будет угрожать твоей семье, а у тебя будет в руках ружье, ты выстрелишь?

Рэнди непроизвольно бросает взгляд на Ами. Это не просто логическая задачка. Дуг определяет, подходит ли Рэнди на роль зятя, отца его внуков.

— Ну, думаю, да, — говорит Рэнди. Ами притворяется, будто не слушает.

Вода с суховатым звуком вскипает брызгами. Все съеживаются, потом соображают, что кто-то сверху бросил горсть камешков. Они смотрят на край обрыва; там что-то движется. Это Джекки By стоит на берегу и машет им рукой.

— У меня, наверное, что-то с глазами, — говорит Дуг. — Как по-вашему, он невредим?

— Да! — отвечает Ами. Она широко улыбается — зубы вспыхивают на солнце — и машет в ответ.

Джекки тоже улыбается. В одной руке у него длинный, запачканный илом шест — щуп. В другой какая-то грязная банка размером с тарелку. Он машет этой штуковиной и радостно вопит:

— Японская мина!

— Положи ее, ты, недоумок хренов! — орет Дуг. — Взорвется; она же прогнила насквозь. — Затем удивленно и недоверчиво спрашивает: — Кто же тогда взорвал ту мину, если не ты? Кто-то кричал здесь.

— Я не нашел его, — отвечает Джекки By. — Он замолчал.

— Думаешь, умер?

— Нет.

— Ты слышал еще кого-нибудь?

— Нет.

— Черт, всю дорогу за нами кто-то следит. — Дуг оборачивается и смотрит на противоположный берег, где Джон Уэйн уже прощупал дорогу и теперь отдыхает на краю обрыва. Они переговариваются жестами (у них есть портативные рации, но, по словам Дуга, они годятся только для понта). Джон Уэйн ложится на живот, достает бинокль с гигантскими объективами и начинает изучать берег Джекки By.

Группа в реке молча продвигается вперед, прощупывая путь. Ситуация абсолютно непонятная, и хорошо, что им приходится беспрерывно проверять дорогу — это отвлекает от посторонних мыслей. Рэнди натыкается на что-то мягкое, утопленное сантиметров на пять в ил и гравий. Он так вздрагивает, что едва не плюхается задницей в воду, затем минуту или две приходит в себя. Под илом смутно, как тела под простыней, прорисовываются какие-то очертания. Рэнди мысленно обводит контуры, но очень скоро устает и, расчистив гравий, осторожно запускает под него руку. В воде колышутся мертвые листья, щекоча запястья.

— Старая покрышка, — говорит он. — Большая, от грузовика.

И совершенно лысая.

То и дело из тени нависающих джунглей, переливаясь ярким оперением, срывается какая-нибудь птица, пугая людей до беспамятства. Солнце палит нещадно. Когда все началось, Рэнди был всего в паре метров от спасительной тени; теперь он уже не чает выбраться из пекла, не получив солнечного удара.

Ни с того ни с сего Енох Роот начинает что-то бормотать на латыни. Рэнди оборачивается и видит, что тот держит мокрый, грязный человеческий череп.

Из джунглей вылетает радужно-голубая птица с желтым саблевидным клювом и черно-оранжевой головой. Покружившись, она опускается на ближайший камень и смотрит, наклонив голову. Земля вновь содрогается; Рэнди вздрагивает, и глаза застилает капающий с бровей пот.

— Под камнями и грязью уложен железобетон, — говорит Дуг. — Вон арматура торчит.

Из тени вылетает еще одна птица или что-то похожее и летит почти прямо вниз, к воде, с сумасшедшей скоростью. Ами как-то странно всхлипывает. Рэнди не успевает повернуться, как сверху доходит ужасный грохочущий треск. Он поднимает голову и видит Джона Уэйна; языки огня вырываются из пламегасителя его штурмовой винтовки. Он стреляет куда-то на противоположную сторону реки. Джекки By тоже принялся куда-то палить. Рэнди присел на корточки и, потеряв равновесие от всей этой чехарды, выставляет руку, чтобы не упасть. К счастью, он не опирается на мину. Он смотрит на Ами; девушка по плечи ушла в воду, отсутствующий взгляд устремлен в никуда. Рэнди это не нравится. Он встает и идет к ней.

— Рэнди, прекрати, — говорит Дуг Шафто. Дуг уже добрался до берега, он в двух шагах от зеленого полога, нависшего над рекой.

На поверхности воды рядом с Ами какая-то ерунда, но она не плывет по течению, а дергается при каждом движении Ами. Рэнди делает еще шаг, ставя ногу на огромный, укрытый илом булыжник, немного не доходящий до поверхности воды. По-птичьи примостившись, Рэнди снова смотрит на Ами. Она в пяти метрах от него. Джон Уэйн дает еще серию залпов. Рэнди разглядывает то, что плавает около Ами. Оно сделано из перьев, привязанных к концу тонкой трости.

— Ами ранена стрелой, — говорит он.

— Охренительно, — бормочет Дуг.

— Ами, куда ты ранена? — спрашивает Енох Роот.

Ами все еще не может раскрыть рта. Она неловко встает, стараясь не шевелить правой ногой. Из воды показывается стрела — вошла прямо в бедро. Кровь начинает сочиться и стекать в реку.

Дуг отчаянно жестикулирует людям наверху.

— Так всегда, — шепчет он. — Классический случай: простая рекогносцировочная вылазка оборачивается боестолкновением.

Ами ухватывается за стрелу и пытается сломать ее, но свежее дерево не поддается.

— Я где-то потеряла нож, — говорит она. Голос звучит твердо — слишком твердо, чтобы казаться естественным. — Думаю, вытерплю. Но мне все это не нравится.

Рядом с Ами под водой виден еще один валун, покрытый илом. До него метра два. Рэнди прыгает, но валун неожиданно опрокидывается под ногой, и Рэнди, растянувшись, плюхается в воду. Когда ему наконец удается сесть, он, приглядевшись, обнаруживает, что валун имеет форму цилиндра размером с тарелку и сантиметров десять толщиной.

— Рэнди, то, на что ты пялишься, — японская противотанковая мина, — говорит Дуг. — Она проржавела так, что стала непредсказуемой, и содержит заряд, достаточный, чтобы оторвать башку и тебе, и всей честной компании. Так что если ты хотя бы временно перестанешь быть полным идиотом, мы будем тебе крайне признательны.

Ами предостерегающе поднимает руку:

— Не надо мне ничего доказывать. Если хочешь сообщить, что любишь меня, пошли валентинку.

— Я люблю тебя, — говорит Рэнди. — Я хочу, чтобы все было хорошо и ты вышла за меня замуж.

— Как романтично, — с сарказмом замечает Ами, потом начинает плакать.

— О, чтоб вам!.. — отзывается Дуг. — Вы, ребята, отложили бы это на потом. Расслабьтесь. Кто бы ни выпустил стрелу, он уже давно ушел. Партизаны умеют рассредоточиваться.

— Это не партизаны, — говорит Рэнди. — У них ружья, даже я знаю.

— Кто же тогда? — спрашивает Ами, с трудом взяв себя в руки.

— Похоже на стрелу кайюсов, — отвечает Рэнди.

— Кайюсов? Что, стрелял кайюс? — недоверчиво спрашивает Дуг. Рэнди восхищает, что он, невзирая на скепсис, в принципе готов рассмотреть и такую гипотезу.

— Нет, — отвечает Рэнди, обходя мину. — Кайюсы давно вымерли от кори. Стрелял белый человек, очень хорошо изучивший охотничьи приемы индейцев с американского северо-запада. Что еще известно о нем? Что он прекрасно умеет прятаться в джунглях. И еще он настолько спятил, что ему плевать на мины, лишь бы пострелять. — Говоря это, Рэнди не перестает ощупывать дно, и наконец делает следующий шаг. До Ами остается метра два. — Причем не абы в кого — он выстрелил в Ами. Почему? Потому что знает: лучший способ ранить меня — это выстрелить в нее.

— Зачем ему ты? — спрашивает Енох.

— Потому что он — одержимый.

На Еноха это производит сильнейшее впечатление.

— Да кто же он такой? — шипит Ами. Она зла как черт — хороший знак.

— Его зовут Эндрю Лоуб, — отвечает Рэнди. — Джекки By и Джон Уэйн никогда не найдут его.

— Джеки и Джон знают свое дело, — возражает Дуг. Еще шаг. Ами рядом — только протяни руку.

— В этом-то и проблема, — говорит Рэнди. — Они слишком умны, чтобы бежать по минному полю, не прощупав каждый шаг. А Лоубу насрать на все. Он гребаный псих, Дуг. Он пробежит хоть через три поля. Или проползет, или переберется как угодно. Готов спорить, если ему оторвет ногу, он и на одной будет скакать по минам быстрее, чем Джекки, поскольку ему все равно, жив он или уже нет, а Джекки не все равно.

Наконец Рэнди на месте и наклоняется вперед, Ами кладет руки ему на плечи и повисает на нем. Как хорошо. Волосы, перетянутые на затылке, мокрые и теплые, щекочут шею. Конец стрелы уставился прямо в лицо. Рэнди вынимает лезвие пилы из складного ножа и перепиливает древко; Ами в это время держит стрелу одной рукой. Потом она размахивается, с криком шлепает по торчащему концу и обмякает на спине у Рэнди, тихо всхлипывая. Он протягивает руку и натыкается на конец стрелы. Затем, ухватившись за древко, выдергивает его и отшвыривает в сторону.

— Судя по кровотечению, артерия не задета, — слышится сзади голос Роота.

Рэнди встает в полный рост. Ами лежит без чувств у него на плечах, как мешок с рисом. Немного не по себе, что она прикрывает собой его спину. Но Ами явно не в настроении идти.

Еще четыре шага — и они в тени, под защитой крутого обрыва.

— Самое большее, мина оторвет мне ногу, верно? — рассуждает Рэнди. — Если я наступлю на нее, это не убьет Ами.

— Не самая лучшая мысль, Рэнди! — почти с презрением кричит Дуг. — Остановись, успокойся.

— Я всего лишь просчитываю варианты, — отвечает Рэнди. — Пока я несу ее, я не могу прощупывать дорогу.

— Я пойду вперед, — говорит Енох Роот. — А, к чертям! — И он просто идет с полдесятка шагов в их сторону.

— Дилетанты хреновы! — орет Дуг.

Енох Роот, не обращая внимания, приседает и начинает орудовать щупом у ног Рэнди.

Дуг вылезает из воды, ставя ноги на камни, разбросанные по берегу.

— Я поднимусь здесь, — говорит он, — и помогу Джекки. Мы вместе найдем этого Эндрю Лоуба. — Слово «найдем» явно заменяет длинный перечень неприятных действий.

Перед ним встает рыхлая стена с выступающими глыбами вулканической породы. Пока Енох прощупывает место для одного шага, Дуг, цепляясь за выступы вскарабкивается на половину высоты. Не хотел бы Рэнди быть сейчас на месте Эндрю. Над Дугом нависает карниз. Он делает пару шагов вбок, находит клубок выступающих корней и как по лестнице взбирается по ним на вершину.

— Она дрожит, — говорит Рэнди. — Ами дрожит.

— Она в шоке. Опусти ей голову и подними ноги, — отвечает Енох Роот.

Рэнди укладывает Ами поудобнее; ее окровавленная нога едва не выскальзывает из рук.

За обедом в Токио Гото Денго, кроме всего прочего, рассказал, как японцы сооружают журчащие ручьи в садах. Они раскладывают на дне камни, и по характеру звука можно определить, где эти камни расположены. Рэнди вспомнил Палус с его смерчами и упомянул о них. Тогда Гото Денго нашел в сравнении глубочайший смысл, а может, просто сказал так из вежливости. Короче говоря, теперь Рэнди слышит, что вода вдруг зажурчала иначе. Он смотрит вверх по течению и видит, что пятнадцатью метрами выше в воде стоит человек. Его бритая голова обгорела и стала красная, как мяч. Он одет в то, что когда-то было приличным деловым костюмом, а теперь висит бесформенным мешком, отяжелев от коричневой грязи и прекрасно вписываясь в пейзаж джунглей. Человек покачивается, с трудом удерживая вертикальное положение, и пытается выпрямиться, опираясь на длинный шест, похожий на посох волшебника. Когда это наконец ему удается, Рэнди видит, что его правая нога заканчивается у колена, и оттуда торчат опаленные осколки берцовых костей. Эндрю перетянул ее жгутом из палок и стодолларового шелкового галстука, купленного, наверное, в аэропорту, в дьюти-фри. Это помогло — кровь льет не сильнее, чем кофе из кофейного автомата. Встав во весь рост. Эндрю счастливо улыбается и идет к Рэнди, Ами и Еноху, ковыляя на левой ноге и помогая волшебным посохом. Свободной рукой он держит великолепный нож, по размеру охотничий, но со множеством дополнительных примочек — шил, ножовок, лезвий с кровостоком и всего прочего, свойственного действительно первоклассному ножу, незаменимому в экстремальных условиях.

Ни Енох, ни Ами не видят Эндрю. Рэнди начинает постигать, что имел в виду Дуг, говоря о способности убивать. Это в первую очередь состояние духа, а не вопрос физических средств. Маньяк с метром бельевой веревки стократ опаснее болельщицы с базукой. Рэнди вдруг начинает чувствовать, что достиг нужного состояния. Только средств у него нет.

Вот так всегда. У гадов никогда нет недостатка в средствах.

Энди смотрит ему в глаза и улыбается — в точности как старый знакомый, с которым случайно встретился в аэропорту. Приближаясь, он поудобнее перехватывает нож. Именно это неуловимое движение выводит Рэнди из транса. Одним рывком плеча он сбрасывает Ами в воду. Эндрю Лоуб делает еще шаг вперед, переставляет посох, — и вдруг шест ракетой взлетает ввысь, оставив на миг дымящийся кратер в воде. Теперь Энди стоит, словно аист, чудом удерживая равновесие. Он сгибает уцелевшую ногу в колене и прыгает к Рэнди, затем еще раз. Потом он падает навзничь, а Рэнди глохнет — хотя, может быть, все происходит в обратном порядке. Енох Роот превратился в облако дыма со столбом шипящего огня в центре, а там, где стоял Эндрю, на воде расплывается красное пятно, из ручья торчит лишь рука с неестественно белой манжетой; запонка в формы пчелки. Тощие пальцы по-прежнему сжимают огромный нож.

Рэнди разворачивается и смотрит на Ами. Она приподнялась, опираясь на левую руку; в правой — маленький практичный револьвер, нацеленный туда, где только что был Эндрю Лоуб.

Краем глаза Рэнди замечает какое-то движение и быстро поворачивает голову. С того места, где стоит Роот, над водой поднимается, светясь на солнце, прозрачное облако дыма. У Еноха большущий старый кольт сорок пятого калибра; он бормочет непонятные слова на каком-то мертвом языке.

Пальцы Эндрю разжимаются, нож падает, рука обмякает, но не исчезает под водой. На большой палец приземляется какое-то насекомое и начинает его есть.

## ЧЕРНЫЙ КАБИНЕТ

— Я худо-бедно умею хранить секреты, — говорит Уотерхауз.

— Мне это прекрасно известно, — отвечает полковник Эрл Комсток. — Замечательное качество. Именно поэтому вы нам понадобитесь. После войны.

Над зданием пролетает группа бомбардировщиков; гул сотрясает расшатанное войной здание до самого основания. Они пользуются паузой в разговоре, чтобы поднять массивные фаянсовые чашки с массивных фаянсовых блюдец и отхлебнуть немного слабого, зеленоватого армейского кофе.

— Не обманывайтесь, — орет Комсток, стараясь перекричать шум и бросая взгляд на бомбардировщики, которые величественно разворачиваются к северу, чтобы вытрясти душу из упрямого Тигра Малайи. — Знающие люди говорят, что нипы на последнем издыхании. Пора подумать, чем вы займетесь после войны.

— Я же сказал, сэр, женюсь и…

— Да, и будете преподавать математику в захудалой школе на западе. — Комсток глотает кофе и кривит лицо. Гримаса явно коррелирует с глотком, как отдача с нажатием на курок. — Звучит очаровательно, Уотерхауз, нет, правда. Эх, столько фантазий кажутся прекрасными, пока сидишь тут, на задворках того, что когда-то было Манилой, вдыхаешь запах бензина и гоняешь москитов. Я слышал, наверное, от сотни парней — большей частью рядовых — целые рапсодии о подстригании газонов. Сейчас они мечтают только об этом, но когда вернутся домой, как вы думаете, они все кинутся к газонокосилкам?

— Нет.

— Правильно. Стричь газоны хочется, лишь пока сидишь тут, в норе, и гоняешь вшей.

Один из полезных навыков, который приобретаешь в армии, — умение приспосабливаться к тому, что шумные люди грубят тебе громкими голосами. Уотерхауз не обращает внимания.

— Возможно, мне и не понравится.

Комсток становится тише на несколько децибел, придвигается ближе и с отеческим выражением говорит:

— Не только вам. Думаю, ваша супруга тоже не будет в восторге.

— О, она не против сельской местности. Ее не прельщают большие города.

— Вам не обязательно жить в городе. С таким жалованьем, о котором идет речь, Уотерхауз… — тут Комсток делает театральную паузу, сглатывает, гримасничает и снижает голос еще на порядок, — вы сможете купить симпатичный «фордик» или «шевроле». — Он снова замолкает, чтобы собеседник проникся идеей. — С восьмицилиндровым двигателем — огонь! силища! Будете жить в десяти-двадцати милях и каждое утро ездить со скоростью миля в минуту!

— Десять-двадцать миль откуда? Я что-то не понял, где буду работать — в Нью-Йорке, на «Электрикал Тилл», или в Форт-Мид, в новом… э-э…

— Мы планируем назвать его Агентством Национальной Безопасности, — отвечает Комсток. — Разумеется, название — тоже секрет.

— Понимаю.

— Что-то похожее уже было между войнами. Называлось «Черный Кабинет». Звучало красиво, хотя малость старомодно.

— Его распустили.

— Да. Госсекретарь Стимсон разделался с ним, заявив: «Джентльмены не читают чужих писем». — Комсток громко и долго смеется. — Ах, как изменился мир, правда, Уотерхауз? Если бы мы не читали переписку Гитлера и Тодзио, то где были бы сейчас?

— В большой заднице, — соглашается Уотерхауз.

— Вы видели Блетчли-парк. Видели Центральное бюро в Брисбене. Целые заводы! Чтение писем в промышленном масштабе! — Глаза Комстока блестят, он словно глядит сквозь стены, как Супермен с рентгеновским зрением. — За этим будущее, Лоуренс. Такой войны, как сейчас, больше не будет. С Гитлером покончено. Третий Рейх ушел в историю. Япония скоро падет. Но все это — только пролог для борьбы с коммунизмом. Черт, нам нужен огромный Блетчли-парк для этой работы! Он займет целый штат, например, Юту. Разумеется, если работать по старинке, усадив девочек за дешифровальные машины.

Тут наконец до Уотерхауза доходит.

— Цифровой вычислитель, — говорит он.

— Цифровой вычислитель, — эхом отзывается Комсток. Он отхлебывает из чашки и корчит гримасу. — Несколько комнат с цифровыми вычислителями заменят гектары девочек за дешифровальными машинами. — На губах Комстока играет озорная заговорщическая ухмылка. Он подается вперед. Капля пота с подбородка падает в кофе Уотерхауза. — А еще они заменят горы оборудования, что производит «Электрикал Тилл». Так что, как видите, здесь совпадение интересов. — Комсток ставит чашку на стол. Может, он наконец убедился, что под слоем плохого кофе не скрывается слой хорошего, а может, кофе — сущий пустяк по сравнению с той тайной, что он сейчас раскроет. — Я в постоянном контакте с моим руководством в «Электрикал Тилл». Интерес к цифровому вычислителю огромен. Огромен. Уже запущены шестеренки предстоящего проекта — и, Уотерхауз, я сообщаю вам об этом только потому, что, как мы установили, вы умеете хранить секреты…

— Понимаю, сэр.

— Проект такой: «Электрикал Тилл», крупнейший в мире производитель вычислительных машин, совместно с правительством Соединенных Штатов сооружает в Форт-Мид, Мэриленд, машинную комнату титанических размеров под эгидой нового Черного Кабинета — Агентства Национальной Безопасности. Блетчли-парк грядущей войны — войны с коммунистической угрозой изнутри и извне.

— И вы хотите меня как-то к этому подключить?

Комсток моргает и отодвигается. Его лицо внезапно становится холодным и отчужденным.

— Если уж начистоту, Уотерхауз, дело пойдет — с вами или без вас.

Уотерхауз фыркает:

— Понятно.

— Я хочу лишь помочь вам. Я уважаю ваш талант, у меня к вам… отеческие чувства, что ли, после нашей совместной работы. Надеюсь, вас не обижает, что я так говорю.

— Ничуть.

— Ну-ну! А, кстати… — Комсток встает и начинает ходить вокруг своего ужасающе чистого стола, потом вырывает лист бумаги из блокнота для записей. — Как дела с «Аретузой»?

— Архивируем перехваты по мере поступления. Взломать пока не удалось.

— У меня есть интересные новости.

— Вот как?

— Да. Кое-что, чего вы не знаете. — Комсток внимательно смотрит на лист. — После захвата Берлина мы собрали в кучу всех гитлеровских криптографов и тридцать пять из них направили в Лондон. Наши люди допрашивают их. Помогают нам восполнить многие пробелы. Что вы знаете о Рудольфе фон Хакльгебере?

У Уотерхауза пересохло во рту. Он сглатывает и застывает с каменным лицом.

— Знаком с ним по Принстону. Доктор Тьюринг и я считаем, что в перехватах «Лазури/Рыбы-еж» узнали его почерк.

— Вы не ошиблись, — говорит Комсток, шурша бумагой. — Но известно ли вам, что он, вероятно, коммунист?

— Ничего не знаю о его политических наклонностях.

— Ну, начнем с того, что он гомик, а Гитлер ненавидит гомиков. Может, это и толкнуло его в объятия красных. Кроме того, он работал под началом у русских в Гауптгруппе «В». Предположительно, они были царскими приверженцами и настроены прогитлеровски, но кто их знает. В общем, в середине войны, где-то в конце сорок третьего, он определенно сбежал в Швецию. Забавно, верно?

— Что тут забавного?

— Если у вас есть средства, чтобы убежать из Германии, почему не двинуть в Англию, чтобы сражаться на стороне свободного мира? Нет, он поехал из Финляндии к восточному побережью Швеции — прямо через залив. Финляндия граничит с Советским Союзом. — Он ладонью припечатывает бумагу к столу. — По-моему, все очевидно.

— Значит…

— Далее, везде эта чертова «Аретуза». Некоторые сообщения посылаются прямо отсюда, из Манилы! Некоторые приходят с загадочной подводной лодки. Очевидно, что не японской. Сильно смахивает на какую-то шпионскую сеть. Как вы думаете?

Уотерхауз поводит плечами.

— Объяснять — не мой профиль.

— Мой, — говорит Комсток. — И я заявляю: это шпионаж. Возможно, направляемый прямо из Кремля. Почему? Потому что, согласно вашему анализу, они используют «Лазурь/Рыбу-Еж», которую изобрел гомик-коммуняка Рудольф фон Хакльгебер. Я предполагаю, что фон Хакльгебер немного отоспался в Швеции, пропер в задницу какого-нибудь мальчика-блондинчика, а потом смылся в Финляндию, а оттуда — прямиком в распростертые объятия Лаврентия Берии.

— О черт! — восклицает Уотерхауз. — Что же нам делать, как вы думаете?

— Я перевел «Аретузу» в разряд вопросов первостепенной важности. Мы обленились и успокоились. Наши пеленгаторы неоднократно засекали, что сообщения «Аретузы» посылаются из этого региона. — Комсток поднимает указательный палец и тычет им в карту Лусона; потом спохватывается, сообразив — несолидно, нагибается и берет длинную указку; потом опять спохватывается, что стоит слишком близко, и отходит на пару шагов, чтобы конец указки доставал до того места, где только что был палец. Заняв наконец позицию, Комсток яростно обводит указкой берег к югу от Манилы и заодно пролив, отделяющий Лусон от Миндоро. — Южнее вулканов, тут, вдоль побережья. Здесь шатается эта субмарина. Мы не смогли как следует запеленговать ублюдков, потому что все наши пеленгаторные станции были на севере. — Конец указки молниеносно перебрасывается к Центральной Кордильере, где окопался Ямасита. — Но теперь — нет. — Указка мстительно переносится вниз. — Я приказал установить несколько пеленгаторов в этом районе и в северной части Миндоро. Стоит субмарине выйти в эфир, как мы накроем ее «Каталинами» за пятнадцать минут.

— Тогда, — предлагает Уотерхауз, — может, мне стоит вплотную заняться взломом «Аретузы».

— Если вы преуспеете, Уотерхауз, это будет первой блестящей победой в криптологической схватке с коммунистами. Великолепное начало для работы с «Электрикал Тилл» и АНБ. У вашей молодой жены будет симпатичный домик в деревне, с газовой плитой и пылесосом. Она и думать забудет про Палус.

— Звучит чертовски заманчиво. — отвечает Уотерхауз. — Не могу удержаться! — И с этими словами выскакивает за дверь.


Из разбитого окна комнатки с каменными стенами в полуразрушенной церкви выглядывает Енох Роот. Лицо его огорченно кривится.

— Я не математик, — говорит он. — Просто помогал Денго делать расчеты. Вам придется обратиться к нему.

— Увезите передатчик в другое место, — требует Уотерхауз, — и приготовьтесь отправить сообщение, как только оно будет зашифровано.


Гото Денго там, где и обещал, сидит на трибунах над третьей базой. Поле приведено в порядок, но никто не играет. Сейчас здесь только он и Уотерхауз, да еще пара филиппинских крестьян, которых война загнала на север, в Манилу, собирают под скамейками просыпанный попкорн.

— То, о чем вы просите, очень опасно, — говорит он.

— Никто не узнает, — отвечает Уотерхауз.

— Подумайте о будущем. Когда-нибудь эти цифровые вычислители, о которых вы говорите, взломают «Аретузу». Разве не так?

— Так. Но нескоро.

— Скажем, через десять лет. Пусть через двадцать. Код взломан. Они вернутся к старым перехватам — включая это сообщение, что вы хотите передать друзьям. Прочитают его. Так?

— Так.

— И наткнутся на послание: «Внимание, внимание, Комсток подстроил ловушку, вас пеленгуют, не включайте передатчик». Ясно, что в окружении Комстока был шпион, и это наверняка вы.

— Вы правы. Вы правы. Я не подумал, — говорит Уотерхауз. Потом вдруг ему приходит в голову: — И о вас тоже узнают.

Гото Денго бледнеет.

— Пожалуйста, я так устал.

— В одном из посланий «Аретузы» говорится о некоем ГД.

Гото Денго закрывает лицо руками и надолго застывает. Слов не нужно; они с Уотерхаузом представляют себе одну и ту же сцену: через двадцать лет в офис к преуспевающему бизнесмену Гото Денго вламывается японская полиция и арестовывает его как коммунистического шпиона.

— Только если они расшифруют старые перехваты.

— Расшифруют. Вы же сами сказали.

— Если они у них есть.

— Конечно, есть.

— Да. В моем кабинете.

Гото Денго в ужасе раскрывает рот.

— Вы же не собираетесь их выкрасть?

— Вот именно, собираюсь.

— Но ведь заметят.

— Нет. Я подложу вместо них другие.


Алан Матисон Тьюринг кричит, перекрывая шум синхросигнала. Долгоиграющая пластинка с записью шума крутится на диске.

— Ты хочешь что-нибудь новенькое из области случайных чисел?

— Да. Какую-нибудь математическую функцию, генерирующую почти идеальную случайную последовательность. Я знаю, ты над этим работаешь.

— О да, — отвечает Тьюринг. — Я могу дать тебе гораздо большую степень случайности, чем этот идиотский граммофон, на который мы оба в данный момент пялимся.

— Как ты ее получаешь?

— Основываясь на дзета-функции. Она легка для понимания и крайне утомительна для вычислений. Надеюсь, ты запасся лампами?

— Об этом не беспокойся, Алан.

— У тебя есть карандаш?

— Конечно.

— Очень хорошо, — отвечает Тьюринг и начинает громко диктовать математические символы.


В Подвале удушающе жарко, потому что Уотерхауз вынужден делить его с коллегой, выделяющим тысячи ватт тепловой энергии. Коллега заглатывает, затем выплевывает перфокарты. Что он делает в промежутке — забота Уотерхауза.

Примерно сутки он сидит здесь, раздевшись до пояса, обмотав голову майкой, как тюрбаном, чтобы капли пота не устроили замыкания в аппарате. Он щелкает переключателями на лицевой панели цифрового вычислителя, коммутирует кабели, меняет сгоревшие лампы, ищет с осциллографом неисправности. Чтобы вычислитель мог вычислять функцию Алана, приходится по ходу проектировать дополнительную цепь и паять ее прямо здесь. А в это время Гото Денго и Енох Роот работают где-то в Маниле с обрывком бумаги и карандашом, шифруя последнее сообщение «Аретузы».

Уотерхаузу даже не нужно думать, будет ли оно послано, — ему сообщат.

Действительно, в пять вечера приходит сияющий лейтенант из службы перехвата.

— Новое сообщение «Аретузы»?

— Два, — отвечает лейтенант, показывая два листка, испещренных буквами. — Наложение!

— Наложение?

— Сначала включился южный передатчик.

— На суше или…

— В море — у северо-восточной оконечности Палавана. Они передали вот это. — Он машет листом. — Затем, почти тут же, вышел в эфир передатчик в Маниле и передал это. — Машет другим листом.

— Полковнику Комстоку доложили?

— О конечно, сэр! Он как раз собирался уехать на целый день, когда пришли сообщения. Он в самой гуще событий — с перехватчиками, с ВВС, со всеми. Он считает, мы накрыли ублюдков!

— Э-э… пока у вас не закружилась голова от счастья, не могли бы вы оказать мне услугу?

— Да, сэр!

— Что вы делаете с оригиналами перехватов?

— Подшиваем, сэр. Хотите взглянуть?

— Да. Принесите все. Я хочу сверить их с перфокартами. Если «Аретуза» работает так, как я предполагаю, то даже единичная ошибка может свести на нет все мои вычисления.

— Я принесу, сэр! Все равно я не иду домой.

— Не идете?

— Нет, сэр! Я хочу дождаться, чем кончится история с чертовой субмариной.

Уотерхауз подходит к печи и достает пачку теплых неиспользованных перфокарт. Он пришел к выводу, что они должны быть теплыми, иначе пропитаются тропической влагой и застопорят машину. Прежде чем в комнате установили вычислитель, сюда по его настоянию притащили все наличные печи.

Он бросает горячие карты в приемный карман перфоратора, садится за клавиатуру и прикрепляет перед собой первый лист перехвата. Одну за другой набивает буквы. Сообщение короткое, достаточно трех карт. Затем он принимается за следующее.

Входит лейтенант с картонной коробкой.

— Вот, все оригиналы перехватов с «Аретузой».

— Спасибо, лейтенант.

Лейтенант заглядывает через плечо.

— Помочь вам набивать сообщения?

— Нет. Если хотите помочь, принесите воды в кувшине и не беспокойте меня до утра. «Аретуза» — моя навязчивая идея.

— Есть, сэр! — отвечает лейтенант, невыносимо счастливый оттого, что в данный момент «каталины» бомбят таинственную подлодку.

Уотерхауз заканчивает набивать второе сообщение. Он уже знает, что в нем: «ЛОВУШКА ПОВТОРЯЮ ЛОВУШКА НЕ ВКЛЮЧАТЬ ПЕРЕДАТЧИК ТЧК БЛИЗКО ПЕЛЕНГАТОРЫ».

Он аккуратно складывает карты, вылезшие из перфоратора, в коробку с картами — перехватами «Аретузы». Затем берет все содержимое коробки — кирпич карт толщиной сантиметров тридцать — и кладет себе в чемоданчик.

Потом открепляет от перфоратора листки с последними сообщениями и кладет их к старым перехватам. Подшивка в руках и кирпич в чемоданчике содержат одну и ту же информацию. Оригинал и единственная в мире копия. Он бегло просматривает их, убеждается, что самые важные сообщения на месте — длинный перехват с координатами Голгофы, и другой, с инициалами Гото Денго. Кладет листки на печку.

Вставляет пачку чистых горячих перфокарт толщиной сантиметров тридцать в приемный лоток перфоратора. Затем кабелем соединяет машину с вычислителем. Теперь вычислитель может управлять машиной.

Устсрхауз запускает программу, которую только что написал, ту, которая генерирует случайные числа в соответствии с функцией Тьюринга. Мигают лампочки, гудит перфосчитыватель, программа загружается в КОЗУ вычислителя. Наконец пауза — функция ждет ввода. Чтобы она заработала, нужно бросить затравку — поток битов. Любой. Уотерхауз, немного подумав, набирает на клавиатуре: КОМСТОК.

Перфоратор начинает гудеть. Пачка чистых карт уменьшается, пачка пробитых в поддоне растет. Когда все сделано, Уотерхауз вынимает одну и просматривает на свет. Узор из маленьких прямоугольных отверстий, пробитых в манильской бумаге. Созвездие дверных проемов.

— Это будет выглядеть как обычное зашифрованное сообщение, — объяснил он Гото Денго, когда они сидели на трибуне, — но… э-э… дешифровщики (он чуть не сказал — АНБ) могут гонять свои вычислители целую вечность, а кода им не взломать — потому что кода нет.

Наконец, перед тем как покинуть лабораторию, он возвращается к печи и подвигает пачку перехватов на листках поближе к запальнику. Огонь никак не занимается, и Уотерхауз помогает ему зажигалкой. Отступает и ждет, пока прогорит вся пачка, и необычная информация будет уничтожена.

Затем выходит в коридор в поисках огнетушителя. Наверху, у рации, столпились ребята Комстока и ржут, как лошади.

## ПРОХОД

Звон в ушах постепенно стихает. Бишоф встает с палубы и говорит:

— Погружаемся на семьдесят пять метров.

Циферблат глубиномера показывает двадцать. Сейчас это не лучшая глубина — метрах в ста над ними кружит бомбардировщик, его экипаж устанавливает взрыватели глубинных бомб на те самые двадцать метров.

Стрелка, однако, не движется, и Бишофу приходится повторить приказ. Оглохли, что ли, все от взрыва? А может, повреждены рули?

Бишоф прижимается головой к переборке и, хотя слух уже не тот, различает завывание турбин. По крайней мере силовая установка в порядке. Они могут двигаться.

Но «каталины» могут двигаться быстрее.

Что ни говори о старых громыхающих дизельных подлодках, на них по крайней мере были орудия. Можно всплыть, выйти на палубу, на воздух и солнце, и отразить удар. У «V-Миллион», плавающей ракеты, единственное оружие — скрытность. На Балтике это то что надо. Но здесь Миндорский пролив, океан прозрачен, как стекло. «V-Миллион» словно висит в воздухе на роялевых струнах прожекторных лучей.

Стрелка шевельнулась, миновала отметку «25». Бишоф чувствует, как пол прогибается под ногами от взрыва очередной глубинной бомбы. Сдетонировала слишком высоко, можно не опасаться. По привычке он бросает взгляд на указатель и попутно примечает время: 17.46. Солнце садится, его лучи отражаются от ряби на воде, и пилотам непросто разглядеть лодку сквозь завесу бликов. Еще час, и «V-Миллион» станет совершенно невидима. Бишофу останется только аккуратно отмечать скорость и курс, и можно будет, не всплывая, определять свои примерные координаты. Так за ночь лодка минует Палаванский проход или свернет на восток, через Южно-Китайское море — как им будет угодно. Больше всего он бы хотел высадиться в укромной пиратской бухте на северном побережье Борнео, жениться на симпатичной горилле и обзавестись небольшим семейством.

На циферблате глубиномера стилизованными буквами написано «Tiefenmesser». Нацисты любят старинный готический шрифт. «Messer» означает «измерительный прибор», а также — нож. «Das Messer sitzt mir an der Kehle» — «С ножом у горла», лицом к лицу с судьбой. Не дай бог, чтобы нож, приставленный тебе к горлу, двигался, как сейчас стрелка Tiefenmesser'a. Каждая черточка на шкале — метр воды, отделяющей Бишофа от солнца и воздуха.

— Хочу быть «мессершмиттом», — бормочет Бишоф. Messerschmidt — это тот, кто бьет молотом по ножу. А кроме того, замечательная штука, которая летает.

— Ты еще увидишь свет и вдохнешь свежего воздуха, Гюнтер, — говорит Рудольф фон Хакльгебер, гражданский математик, совершенно неуместный в рубке подводной лодки во время смертельного боя.

Хорошо, что Руди сказал это. Очень любезно выразил поддержку. Однако жизнь каждого моряка и сохранность золота на борту зависят от Бишофа, его душевного равновесия и особенно уверенности в себе. Иногда, если хочешь жить и дышать завтра, надо сегодня нырнуть в черную бездну, и это подвиг веры — в субмарину, в команду; веры, по сравнению с которой меркнет экстаз святого.

Бишоф вскоре забывает предсказание Руди. Доброе слово придает сил, как и слова остальных членов экипажа, улыбки, ободряющие жесты, хлопанье по плечу; мужество, инициатива и смекалка людей, когда они ремонтируют поврежденные трубы или перегруженные двигатели. Сила придает Бишофу веры, а вера делает его хорошим капитаном. Можно даже сказать, лучшим в мире. Хотя Бишоф знал капитанов и получше — их тела погребены в сплющенных подводных лодках на дне Северной Атлантики.

Солнце заходит, как будет заходить всегда и для всех, даже для загнанной субмарины. «V-Миллион» втиснулась в туннель Палаванского прохода и несколько часов несется по нему с совершенно невероятной скоростью двадцать девять узлов — в четыре раза быстрее, чем можно ожидать от подлодки.

Американцы обведут окружностью то место в океане, где заметили лодку. Но «V-Миллион» вчетверо быстроходнее обычных субмарин. Реальная окружность должна быть в четыре раза больше. Там, где лодка всплывет, янки не будут ее ждать.

Всплывать приходится; «V-Миллион» не в состоянии вечно делать двадцать девять узлов; она глупо, с неимоверной скоростью, израсходует топливо и перекись водорода, выжимая по шесть тысяч лошадиных сил из двух турбин. Топлива много, но перекись закончится к полуночи. Есть, конечно, слабенькие батареи и электродвигатели — их едва хватит, чтобы всплыть. Так что какое-то время они вынуждены идти в надводном положении, на дизельной тяге.

Лодка и часть команды дышат свежим воздухом; Бишоф внизу — обнаружились неполадки в машинном отсеке. Это, возможно, спасает ему жизнь, потому что их атакуют бомбардировщики, а он ничего не понимает, пока снаряды не начинают барабанить о внешний корпус.

Срочное погружение, как в старые добрые времена, когда их муштровали на Балтике. В молодости это захватывало, теперь наскучило. Бишоф поднимает голову. На какой-то миг он видит звезду через открытый люк; затем ее закрывает падающее изувеченное тело матроса.

Еще через пять минут глубинная бомба попадает в кормовую часть и повреждает оба корпуса — внешний и герметичный. Бишоф чувствует, как палуба кренится под ногами, а уши начинает закладывать. На субмарине это дурное предзнаменование. Кто-то с грохотом задраивает отсеки, чтобы задержать проникновение воды в носовую часть, обрекая на гибель тех, кто остался сзади. Но и те, кто впереди, тоже мертвецы, остальное лишь вопрос времени. Переборки не могут сдержать пять, шесть, семь, восемь, девять, десять атмосфер. Они лопаются, вода давит наверх, пузырь воздуха в носовой части «V-Миллион» сокращается вдвое, затем еще вдвое, затем еще. С каждым разом волна давления молотом ударяет Бишофа в грудь, выколачивая из легких воздух.

Нос лодки направлен вертикально вверх, как стрелка на глубиномере. Палубы нет, стоять не на чем; трещат переборки; в отсеки врывается вода, заливая людей с головой, и те, не успев вдохнуть, судорожно плывут наверх, в пузырь.

Наконец искореженная корма втыкается в морское дно, и «V-Миллион» оседает, вращаясь вокруг оси и с хрустом ломая коралловый риф. Гюнтер Бишоф и Рудольф фон Хакльгебер оказываются в безопасном, уютном пузыре. Весь воздух, что раньше был в подлодке, теперь сжат до размеров автомобильной кабины. Внутри темно.

Бишоф слышит, как Руди щелкает замками своего алюминиевого чемоданчика.

— Только не зажигайте спички, — предупреждает Бишоф. — Воздух сильно сжат, спичка вспыхнет, как порох.

— Какой ужас. — Руди включает фонарик. Лампочка загорается, и тут же нить накала краснеет и превращается в маленький тусклый огонек.

— Лампочка лопнула, — объясняет Бишоф. — По крайней мере я успел увидеть ваше лицо. Ну и глупый же у вас вид.

— Ваш тоже оставляет желать лучшего, — говорит Руди. Бишоф слышит, как защелкиваются замки на чемоданчике. — Вы думаете, он будет плавать вечно?

— В конце концов корпус лодки проржавеет. Воздух из щелей начнет выходить наружу тоненькой ниточкой пузырьков; пузырьки, крутясь и поднимаясь, будут расширяться и превращаться в туманности протухшего газа. Вода в лодке поднимется и прижмет ваш чемоданчик к тому, что останется от прочного корпуса, к самому куполу. В чемоданчик затечет вода. Впрочем, где-нибудь в уголке, возможно, останется воздух.

— Я подумал, может, стоит оставить записку.

— Адресуйте ее правительству Соединенных Штатов.

— Военно-морскому ведомству?

— Шпионскому ведомству. Как оно там называется? Управление стратегических служб.

— Почему вы так говорите?

— Они знали, где искать, Руди. «Каталины» ждали нас.

— Может, засекли радаром?

— Я учел это. Нет, самолеты прилетели быстрее. Понимаете, что это значит?

— Скажите.

— Что те, кто охотился на нас, знали нашу скорость.

— А… вот почему вы говорите про шпионов.

— Я отдал Бобби чертежи, Руди.

— Чертежи «V-Миллион»?

— Да… должен же он был как-то оправдаться перед американцами.

— Э-э… задним числом ясно, что этого, наверное, не стоило делать. Но я не осуждаю вас, Гюнтер. Великолепный был жест.

— Теперь они спустятся и найдут нас.

— Когда мы умрем, вы имеете в виду.

— Да. Весь план рухнул. Что ж, у нас получилось симпатичное тайное общество. Может, Енох Роот проявит смекалку.

— Вы действительно думаете, что шпионы обыщут эту развалину?

— Кто их знает. Вам-то какая забота?

— У меня в чемоданчике координаты Голгофы, — отвечает Руди. — И я знаю точно, что больше они не записаны нигде.

— Еще бы не знать, вы же единственный, кто расшифровал сообщение.

— Да. Может, следует его сжечь?

— Тогда мы погибнем. Но по крайней мере умирать будем при свете и в тепле.

— Вы-то через несколько часов будете загорать на песочке.

— Прекратите!

— Если я обещаю, я знаю, о чем говорю, — отвечает Руди. Что-то глухо плещется, словно ноги шлепают по воде.

— Руди? Руди! — зовет Бишоф.

Черный свод тишины. Он один.

Через минуту его лодыжку хватает рука. Руди поднимается по его телу, как по лестнице. Плещется вода, и раздается глубокий вздох. Какой прекрасный воздух — в нем в шестьдесят раз больше кислорода, чем в обычном. Сразу чувствуешь себя лучше. Пока Руди приходит в себя, Бишоф поддерживает его.

— Люк открыт, — говорит Руди. — Я видел свет. Наверху солнце, Гюнтер!

— Так поплыли!

— Плывите вы. Я останусь. Надо сжечь координаты. — Руди вновь открывает чемоданчик, шелестит бумагами, вынимает что-то, снова закрывает замки.

Бишоф не шевелится.

— Через тридцать секунд я зажигаю спичку, — говорит Руди.

Бишоф оборачивается на голос и в темноте нащупывает руку товарища.

— Я найду остальных, — говорит Бишоф. — Я передам им, что нас накрыл гребаный американский шпион. Мы первыми доберемся до золота, они ничего не получат.

— Идите! — кричит Руди. — Вам надо спешить.

Бишоф целует его в щеку и ныряет.

Перед ним рассеянный сине-зеленый свет, идущий ниоткуда.

Руди донырнул до люка, открыл его и вернулся еле живым. Бишофу предстоит проделать тот же путь, а затем плыть к поверхности. Нет, он не сможет.

Внутри лодки вспыхивает яркий, теплый свет. Бишоф бросает взгляд назад, затем вверх. Носовая часть превратилась в шар желтого огня, в центре — силуэт человека. От купола прочного корпуса меридианами расходятся линии сварочных швов и клепаных соединений. Светло как днем. Бишоф разворачивается и с легкостью плывет вниз, к входному трапу, к центральному посту, и находит люк: тусклый голубой диск.

К тому, что стало теперь потолком ЦП, прижат водой спасательный круг. Бишоф хватает его и, барахтаясь, тянет вниз, к центру, проталкивает вперед через люк; затем пробирается сам.

Вокруг кораллы. Какая красота! Так бы и остался любоваться. Но у него еще есть дела наверху. Бишоф вцепился в круг, и, хотя кажется, что он стоит на месте, кораллы уменьшаются и уплывают вниз. На них лежит, истекая пузырями, огромная серая штуковина; она уменьшается и уменьшается, как ракета, тающая в небе.

Он задирает голову, и поток воды струится по лицу. Руки Бишофа вытянуты вверх и сжимают веревки спасательного круга, в круге — диск солнечного света. Он становится все ярче и краснее.

Колени начинают болеть.

## ПОТОК

Остальное проплывает перед Рэндаллом Лоуренсом Уотерхаузом, как историческое кино. Он знает, что, технически говоря, сейчас настоящее, а все действительно важное в будущем. Однако все важное для него решено и определилось. Ему хочется просто жить своей жизнью, такой, какая она теперь.

Они относят Ами в миссию, и местный доктор что-то делает с ее ногой. Доставить Ами в манильскую больницу невозможно — Ин перекрыл дороги. Это должно пугать, но, чуть пообвыкшись, они начинают находить ситуацию просто досадной и скучной. Операцию осуществляют геронтоаппаратчики из КПК при поддержке нескольких дружков-прихлебателей в местном правительстве. Ни один из них не имеет понятия о таких вещах, как кодированная широкополосная пакетная радиосвязь, так что Дуг и Рэнди без труда общаются с внешним миром и передают, как идут дела. Группа крови Рэнди совместима с Ами, и он дает доктору выкачать себя почти досуха. От недостатка крови у него на пару дней блокируются мозги, и все равно, когда он смотрит на перечень оборудования и рабочей силы для горных работ в Голгофе, составленный Дугласом Макартуром Шафто, ему хватает сообразиловки сказать: к черту все. Забудь про грузовики, отбойные молотки, динамит, мудреные погрузчики, экскаваторы и проходческие машины. Дай мне буровую, пару насосов и несколько тысяч галлонов солярки. Дуг сразу соображает, к чему клонит Рэнди, да и как иначе, ведь он сам подал мысль, рассказав старую военную легенду об отце. Новый перечень без труда обеспечивают Ави и Гото Денго.

Неделю Ин не дает им покинуть миссию, и все это время подземные взрывы продолжают сотрясать окрестности. У Ами начинается заражение, и доктор уже почти решает ампутировать ногу, чтобы сохранить жизнь. Енох Роот проводит с Ами наедине некоторое время, и ее состояние неожиданно улучшается. Он объясняет, что применил местное народное средство, но Ами отказывается говорить на эту тему.

Тем временем остальные, чтоб не скучать без дела, разминируют территорию вокруг Голгофы и пытаются определить, откуда раздаются взрывы. Похоже, Ину еще надо пройти около километра скальной породы, а он продвигается всего на несколько десятков метров в день.

Весь мир словно с цепи сорвался; телевизионщики и военные беспрерывно облетают местность на вертолетах. В один прекрасный день на территорию миссии садится вертолет «Гото Инжиниринг»; он привозит геофизическую аппаратуру и — что важнее — антибиотики для Ами. Местные бактерии пенициллина-то никогда не видели, не то что суперсовременного средства, по сравнению с которым пенициллин — просто куриный бульон. Лекарство оказывает на больную ногу поистине волшебное действие. Через пару часов жар спадает, и в тот же день Ами уже может потихоньку ковылять. Дороги разблокированы, и теперь главная задача — сдержать натиск репортеров, кладоискателей-авантюристов и нердов. Все они убеждены, что присутствуют при неком переломном событии в истории цивилизации, которая дошла до ручки, и остается только выключить всю систему и перезагрузиться.

Рэнди видит людей с транспарантами, на которых написано его имя. Он старается не думать, что из этого вытекает. Грузовики с оборудованием еле-еле пробиваются по запруженным дорогам, по когда все-таки прибывают, начинается самое неприятное и нудное — приходится целую неделю таскать всю эту ерунду в джунгли. Рэнди почти все время болтается с геофизиками; у них есть классная железка — акустический томограф, которым «Гото Инжиниринг» просвечивает (или, как говорят эти ребята, «прозвучивает») участки будущих работ. К тому времени, как доставлено тяжелое оборудование, у Рэнди готов погоризонтный план Голгофы с разрешением около метра. Он мог бы летать по ней в виртуальной реальности, если бы захотел. Теперь нужно только решить, где пробурить три скважины: две сверху, в главную камеру, и одну сбоку, почти горизонтально, но с легким подъемом вверх, к нижнему зумпфу. Дренажное отверстие.

Кто-то прилетает из внешнего мира и сообщает Рэнди, что он на обложках «Тайм» и «Ньюсуик». Рэнди не видит в этом ничего хорошего. У него новая жизнь. Она видится ему так: жениться на Ами и потихоньку заниматься своим делом, пока не помрет от старости. Светиться на обложках газет и транспарантах посреди джунглей в его планы не входит. Ему хочется остаться в джунглях навсегда.

Насосы размером с добрую лошадь, очень мощные и способны поддерживать высокое давление. Их выпускные трубы по диаметру в точности совпадают с устьями скважин на вершине: через одну будет подаваться сжатый воздух, через другую — солярка под давлением. Дуг Шафто тоже хотел бы участвовать, но он недостаточно подкован в техническом отношении, поэтому занимается охраной участка от золотоискателей и лазутчиков Ина, чтобы не мешали и не досаждали. У Дуга масса интересных друзей по всему миру; они по первому зову собираются на Голгофе. Сейчас они затаились в джунглях, обнеся участок по периметру натяжными струнами и чем-то еще, о чем Рэнди не хочется даже знать. Дуг просто велит не приближаться к границе, и Рэнди послушно выполняет приказ. С другой стороны, чувствуется неподдельный интерес Дуга к главным событиями, поэтому, когда наступает великий день, Рэнди именно ему поручает нажать на кнопку.

Началу предшествуют молитвы. Ави привез раввина из Израиля, Енох Роот пригласил архиепископа Манилы, Гото Денго притащил какого-то синтоистского настоятеля, и вдобавок приехала уйма представителей из других стран Юго-Восточной Азии. Все они молятся или поют, хотя молитвы практически тонут в реве вертолетов. Слишком многие не желают трогать Голгофу, и Рэнди чувствует, что, по сути, они правы. Но он «прозвучил» акустическим томографом туннель Ина, щупальце пустоты, тянущееся к хранилищу, опубликовал трехмерные карты и аргументирование — как ему кажется — заявил, что гораздо лучше сделать что-нибудь конструктивное, чем просто позволить Ину ограбить сокровищницу. Некоторые согласились с доводами, некоторые нет, однако никто из несогласных не попал на обложки «Тайм» и «Ныосуик».

Последним берет слово Дуг Шафто. Он снимает бейсбольную кепку и, прижав ее к сердцу, со слезами на глазах начинает рассказывать что-то о своем отце, которого едва помнит. Говорит о битве за Манилу, как впервые увидел отца на развалинах церкви святого Августина, как тот носил его на руках по ступенькам перед тем, как обрушить адский огонь на головы японцев. Говорит о прощении и других отвлеченных понятиях; слова приглушены шумом вертолетов, но Рэнди кажется, что это только придает им выразительности, потому что слова — это обрывки воспоминаний, таких же невнятных и приглушенных.

Наконец Дуг жмет на кнопку.

За несколько минут насосы нагнетают в Голгофу горючую смесь. Дуг жмет на другую кнопку. В глубине горы раздается приглушенный взрыв. Затем мир содрогается и ревет; рев переходит в вибрирующий вой. Из дренажного отверстия внизу вырывается столб белого пламени и зарывается в реку, в том месте, где встретил смерть Эндрю Лоуб. Встает облако пара; вертолеты взмывают ввысь. Рэнди съеживается на берегу под покровом облака, чувствуя, что это последняя в его жизни возможность побыть одному.

Через полчаса вместе с горящим газом выплескивается раскаленный поток. Шипя и поднимая пар, он оседает на дно реки. Долгое время не видно ничего, кроме белых облаков, но через час или два под водой и вокруг камня, на котором примостился Рэнди, проявляется, растекаясь по дну, блестящая, широкая река золота.

## ПРИЛОЖЕНИЕ: ПАСЬЯНС ШИФРОВАЛЬНЫЙ АЛГОРИТМ

Брюс Шнайер,

автор «Прикладной криптографии»

Президент «Каунтерпейн системс»

http://www.counterpane.com

В романе Нила Стивенсона «Криптономикон» персонаж по имени Енох Роот описывает персонажу по имени Рэнди Уотерхауз криптосистему под кодовым названием «Понтифик», а после сообщает, что алгоритм реализуется при помощи колоды карт. Дальше герои обмениваются несколькими сообщениями, зашифрованными этим способом. Систему «Пасьянс» (в романе она выступает под кодовым названием «Понтифик», дабы до поры до времени скрыть, что в ней используется карточная колода) я придумал, чтобы агенты на местах могли выходить на связь, не полагаясь на электронику и не имея при себе компрометирующих инструментов. Агент может оказаться в ситуации, где у него просто не будет доступа к компьютеру, или пострадать, если при нем обнаружат средства секретной связи. А колода карт… что может быть безобиднее?

Стойкость «Пасьянса» основана на случайности перетасованной колоды. Манипулируя ею, коммуникант способен создать цепочку «случайных» букв, которые потом комбинируются с сообщением. Разумеется, «Пасьянс» можно воспроизвести на компьютере, но создан он для использования вручную.

Хоть «Пасьянс» и низкотехнологичен, надежность в него заложена высокотехнологическая. Я создавал его в расчете на самого богатого военного противника, обладающего самыми большими компьютерами и самыми толковыми криптоаналитиками. Конечно, не исключено, что кто-то найдет способ взломать «Пасьянс» (ищите обновления на моей веб-странице), но алгоритм несомненно лучше, чем все другие способы шифрования с помощью карандаша и бумаги, которые я видел.

Правда, это не быстро. Чтобы зашифровать или расшифровать более или менее длинное сообщение, нужен вечер. В книге «Кан о кодах» Дэвид Кан описывает подлинный метод шифрования с помощью карандаша и бумаги, которым пользовался советский шпион. На шифровку с помощью советского алгоритма и с помощью «Пасьянса» требуется примерно равное время.

ШИФРОВАНИЕ С ПОМОЩЬЮ «ПАСЬЯНСА»

«Пасьянс» — поточный шифр с обратной связью по выходу. Иногда это называется генератор гаммы. Основная идея в том, что «Пасьянс» генерирует шифрующий поток из чисел от 1 до 26. Для шифрования сгенерируйте столько же букв ключевого потока, сколько содержит открытый текст. Потом суммируйте их по модулю 26, одну за другой, с буквами открытого текста. Для расшифрования сгенерируйте тот же ключевой поток и вычитайте по модулю 26 из шифртекста, чтобы получить открытый текст.

Для примера зашифруем первое сообщение из романа Стивенсона, «DO NOT USE PC»:


1. Разбейте сообщение открытого текста на группы по пять букв. (Ничего такого магического в цифре 5 нет, это просто традиция.) Последнюю группу дополните буквами «X». Тогда если сообщение «DO NOT USE PC», то открытый текст:

DONOT USEPC

2. С помощью «Пасьянса» сгенерируйте десять букв шифрующего потока. (Подробности дальше.) Предположим, это:

KDWUP ONOWT

3. Переведите открытый текст из букв в числа: А = 1, В = 2, и так далее:

4 15 14 15 20 21 19 5 16 3

4. Точно так же переведите в числа ключевой поток:

11 4 23 21 16 15 14 15 23 20

5. Сложите числа открытого текста с числами ключевого потока по модулю 26. (То есть если сумма превышает 26, вычтите из результата 26.) Например, 1 + 1 = 2, 26 + 1 = 27, а 27 — 26 = 1, так что 26 + 1 = 1.

15 19 11 10 10 10 7 20 13 23

6. Переведите числа обратно в буквы.

OSKJJ JGTMW

Когда натренируетесь, сможете складывать буквы в уме, не переводя их в числа. Тут надо просто привыкнуть. Легко запомнить А + А = В; труднее, что Т + Q = К.

РАСШИФРОВКА С ПОМОЩЬЮ «ПАСЬЯНСА»


Основная идея состоит в том, что получатель генерирует тот же ключевой поток и потом вычитает буквы ключевого потока из букв шифртекста.


1. Возьмите шифртекст и разбейте его на группы из пяти букв. (Он уже должен быть в таком виде.)

OSKJJ JGTMW

2. С помощью «Пасьянса» сгенерируйте десять букв ключевого потока. Если получатель использует тот же ключ, что и отправитель, буквы должны получиться те же:

KDWUP ONOWT

3. Переведите шифртекст из букв в цифры:

15 19 11 10 10 10 7 20 13 23

4. Переведите ключевой поток аналогичным образом:

11 4 23 21 16 15 14 15 23 20

5. Вычтите числа ключевого потока из чисел шифртекста по модулю 26. Например, 22 — 1 = 20, 1 — 22 = 5. (Это легко. Если первое число меньше второго, перед вычитанием прибавьте к нему 26. Тогда 1 — 22 =? станет 27 — 22 = 5.)

4 15 14 15 20 21 19 5 16 3

6. Переведите числа обратно в буквы.

DONOT USEPC

Расшифрование происходит так же, как зашифрование, только вы вычитаете ключевой поток из шифртекста.

ГЕНЕРАЦИЯ БУКВ КЛЮЧЕВОГО ПОТОКА

Это суть «Пасьянса». Приведенное выше описание шифрования и расшифрования работает для любого поточного шифра с обратной связью по выходу. Дальше объясняется, как работает «Пасьянс».

«Пасьянс» генерирует ключевой поток с помощью колоды карт. Колоду в 54 листа (помните про джокеров) можно представить как 54-элементную перестановку. Существует 54!, или 2, 31 х 1071 возможных раскладов колоды. Что еще лучше, в колоде 52 листа (без джокеров), а в латинском алфавите — 26 букв. Мимо такого совпадения грех пройти.

Для «Пасьянса» в колоде должен быть полный набор из 52 карт и двух джокеров. Джокеры должны как-то отличаться. (Обычно так оно и есть. В колоде, на которую я смотрю, когда пишу, на джокерах звезды: на одном большая, на другом маленькая.) Пусть один джокер будет А, другой Б. Обычно графический элемент у джокеров одинаковый, отличается только размер. Назовите больший джокер «Б» от слова «больше». Если вам так проще, напишите на джокерах «А» и «Б», но помните, что, если вас поймают, вам придется объяснять это тайной полиции.

Для инициализации колоды возьмите ее в руку, лицом вверх. Потом разложите карты в начальной последовательности, которая представляет собой ключ. (Про ключ я объясню позже, но это не то же, что ключевой поток.) Теперь мы готовы сгенерировать цепочку букв ключевого потока.

Вот «Пасьянс»:

1. Найдите джокер А. Переложите его на одну карту вниз. (То есть поменяйте местами с картой, которая лежит сразу под ним.) Если джокер — нижняя карта в колоде, положите его под верхнюю карту.

2. Найдите джокер Б. Переложите его на две карты вниз. Если джокер — нижняя карта в колоде, положите его под две верхние карты. Если предпоследняя, положите сразу под верхнюю. (В общем, представьте, что колода — это петля… ну, поняли.)

Важно выполнять эти два шага в указанной последовательности. Есть соблазн облениться и перекладывать джокеры в том порядке, в каком они вам попадутся. Это не страшно, если только они не лежат близко.

Так что если колода до шага 1 выглядела так:

3 А Б 8 9

то после шага 2 она будет выглядеть:

3 А 8 Б 9

Если есть сомнения, помните, что джокер А надо перекладывать первым. И будьте внимательны, когда джокеры внизу колоды.

3. Подснимите колоду. То есть поменяйте карты над первым джокером с картами под вторым джокером. Если колода выглядела так:

2 4 6 Б 4 8 7 1 А 3 9

то после подснимания она будет выглядеть:

3 9 Б 4 8 7 1 А 2 4 6

«Первый» и «второй» джокер относятся к джокерам, которые лежат соответственно ближе и дальше от верха колоды. На этом шаге не важно, какой из них А, какой Б.

Помните, что джокеры и карты между ними не перекладываются; местами меняются нижняя и верхняя стопка. Если в одной из стопок карт нет (джокеры лежат рядом, либо один из них сверху или снизу), считайте эту стопку пустой и перемещайте ее, как полную.

4. Подснимите по счету. Взгляните на нижнюю карту. Превратите ее в число от 1 до 53. (Последовательность мастей, как в бридже: трефы, бубны, червы, пики. Если карта ¦, ее значение соответствует достоинству. Если это ¦, то достоинству плюс 13. Если ¦, достоинству плюс 26. Если ¦, достоинству плюс 39. Один из джокеров — 53.) Отсчитайте от верха колоды это число. (Я обычно считаю от 1 до 13 требуемое число раз: это проще, чем последовательно досчитывать до больших чисел.) Выньте карты ниже той, до которой вы досчитали, оставив последнюю внизу. Если колода выглядела так:

7… карты… 4 5… карты… 8 9

и девятой картой была 4, после подснимания она будет выглядеть так:

5… карты… 8 7… карты… 4 9

Последняя карта остается на месте, чтобы сделать шаг обратимым. Это важно для математического анализа его безопасности.

5. Найдите карту-результат. Посмотрите на верхнюю карту. Переведите ее в число от 1 до 53, как описано выше. Отсчитайте это число карт. (Считайте верхнюю карту номером первым.) Запишите карту после той, до которой вы досчитали, на листке бумаги. Если это джокер, ничего не записывайте и начните снова с шага 1.) Это первая карта-результат. Заметьте, что этот шаг не изменяет состояние колоды.

6. Переведите карту в число. Как и прежде, пользуйтесь последовательностью мастей, принятой в бридже, в порядке возрастания: ¦, ¦, ¦ и ¦. То есть от Т¦ до К¦ — от 1 до 13, от Т¦ до К¦ — от 14 до 26, от T¦ до К¦ — от 27 до 39, и от Т¦ до К¦ — от 40 до 52.


Вот и весь «Пасьянс». С его помощью вы можете получить столько чисел ключевого потока, сколько потребуется.

Знаю, что в разных странах колоды немного разные. В целом не важно, какую последовательность мастей использовать или как переводить карты в цифры. Важно лишь, чтобы отправитель и получатель сговорились о правилах. Если вы не будете выполнять все операции одинаково, вы не сможете общаться.

НАСТРОЙКА КОЛОДЫ

«Пасьянс» надежен в той мере, в какой надежен его ключ. То есть простейший способ взломать «Пасьянс» — выяснить, каким ключом пользуются коммуниканты. Если у вас нет хорошего ключа, все остальное бесполезно. Вот несколько советов по поводу обмена ключом.

1. Перетасуйте колоду. Случайный ключ — самый лучший. Один из коммуникантов может случайным образом перетасовать колоду и разложить вторую точно таким же способом. Одна должна быть у получателя, вторая — у отправителя. Большинство людей плохо тасуют карты, поэтому перетасуйте колоду не меньше десяти раз. Лучше взять колоду, которой уже играли, чем только что распечатанную. Обязательно нужно иметь запасную колоду, разложенную в том же порядке, иначе, сделав ошибку, вы уже не сможете прочесть сообщение. И помните, что ключ уязвим: тайная полиция может найти колоду и переписать ее порядок.

2. Используйте бриджевые комбинации. Расклады бриджа, которые печатают в газетах или книгах по карточным играм, соответствую 95-битному ключу. Если коммуниканты договорятся, как, исходя из этого, раскладывать колоды и куда помещать джокеры (может быть, после первых двух карт, упомянутых в разборе), это сработает. Учтите: тайная полиция может найти колонку с бриджем в газете, которой вы решили пользоваться, и списать порядок карт. Можно сговориться на чем-нибудь вроде «используй колонку бриджа из газеты в твоем родном городе на день зашифровки сообщения» или похожем. Можно использовать список ключевых слов для поиска на веб-сайте «Нью-Йорк тайме». Поиск даст вам какую-нибудь статью; возьмите бриджевую колонку из номера, в котором она напечатана. Если ключевые слова будут найдены или перехвачены, их сочтут паролем. Придумайте какой-нибудь свой вариант: помните, что тайная полиция тоже читает книги Нила Стивенсона.

3. Используйте пароль для расклада колоды. В этом методе для первоначального расклада используется алгоритм «Пасьянса». И отправитель, и получатель знают пароль. (Например, «SECRET KEY».) Начните с колоды, разложенной по порядку, самая младшая сверху, последовательность мастей, как в бридже. Проделайте операцию «Пасьянс», но вместо шага 5 выполните еще одно подснимание по счету, основываясь на первой букве пароля (в данном примере 19). (Не забудьте положить верхние карты сразу над нижней картой колоды, как и раньше.) Выполните это по разу на каждую букву. Еще две буквы определят положение джокеров. Помните, впрочем, что уровень случайности на букву в стандартном английском примерно 1, 4 бита. Для безопасности нужен пароль по меньшей мере из 80 букв; я рекомендую не меньше 120. (Уж простите, но более короткий ключ не дает надежного уровня безопасности.)

ПРИМЕРЫ

Вот несколько примеров, чтобы потренироваться с «Пасьянсом»:

Пример 1: Начните с неразложенной колоды: Т¦ — К¦, Т¦ — K¦, Т¦ — К¦, Т¦ — К¦, джокер А, джокер Б (можете считать это последовательностью 1—52, А. Б). Тогда первые десять результатов:

4 49 10 (53) 24 8 51 44 6 33


53, естественно, пропускается. Я оставил это число только для ясности. Если открытый текст:

ААААА ААААА

то шифртекст:

EXKYI ZSGEH

Пример 2: Используя метод настройки 3 ключ «FOO», получаем первые 15 результатов:

8 19 7 25 20 (53) 9 8 22 32 43 5 26 17 (53) 38 48

Если открытый текст состоит из одних «А», то шифртекст будет:

ITHZU JIWGR FARMW

Пример 3: Используя метод настройки 3 и ключ «CRYPTONOMICON», сообщение «SOLITAIRE» зашифровывается как:

KIRAK SFJAN

Разумеется, надо использовать более длинный ключ. Эти примеры приведены только для тренировки. На моем веб-сайте есть еще примеры, и вы можете создать свои, используя программу на языке PERL, приведенную в этой книге.

СОБЛЮДЕНИЕ ТАЙНЫ КАК УСЛОВИЕ БЕЗОПАСНОСТИ

«Пасьянс» рассчитан на то, что враг не сможет взломать его, даже зная алгоритм. Я исходил из допущения, что «Криптономикон» станет бестселлером и купить его можно будет повсюду. Полагаю, АНБ и все остальные изучат алгоритм. Я исхожу из того, что тайным будет только ключ.

Вот почему так важно сохранять ключ в тайне. Если у вас в безопасном месте хранится колода карт, нельзя исключать, что враг заподозрит вас в использовании «Пасьянса». Если у вас в тайнике лежит бриджевая колонка из газеты, это несомненно вызовет интерес. Если известно, что некая группа использует этот алгоритм, тайная полиция постарается следить за бриджевыми колонками. «Пасьянс» надежен, даже если враг знает, что вы им пользуетесь, и простая колода карт — все же не такая улика, как шифровальная программа в вашем ноутбуке, однако этот алгоритм не заменяет житейской смекалки.

СОВЕТЫ ПО ИСПОЛЬЗОВАНИЮ

Первое правило любого поточного шифра с обратной связью по выходу: нельзя использовать один ключ для зашифровки двух разных сообщений. Повторяйте за мной: НИКОГДА НЕ ИСПОЛЬЗУЙ ОДИН КЛЮЧ ДЛЯ ЗАШИФРОВКИ ДВУХ РАЗНЫХ СООБЩЕНИЙ. В противном случае вы разрушаете всю безопасность системы. Вот почему: если у вас есть два потока шифртекста А + К и В + К и вы вычтете один из другого, то получите (А + К) — (В + К)= А + К — В — К = А — В. Это комбинация двух открытых текстов, которую очень легко взломать. Поверьте на слово: вы, может быть, и не восстановите А и В из А — В, но профессиональный криптоаналитик с этим справится. Так что это жизненно важно: никогда не пользоваться одним ключом для зашифровки двух разных сообщений.

Пишите короткие сообщения. Алгоритм рассчитан на сообщения небольшой длины — примерно до двух тысяч знаков. Если вы хотите зашифровать роман в сто тысяч слов, воспользуйтесь компьютерным алгоритмом. Используйте в своих сообщениях стенографию, аббревиатуры, сленг. Не треплитесь попусту.

Для большей безопасности постарайтесь делать все в уме. Если тайная полиция ломает вашу дверь, просто спокойно перетасуйте колоду. (Не бросайте ее в воздух, вы удивитесь, насколько при этом сохраняется порядок карт.) Не забудьте перетасовать контрольную колоду, если она у вас есть.

АНАЛИЗ БЕЗОПАСНОСТИ

Мне много что есть по этому поводу сказать, но вопрос слишком сложный для краткого изложения в книге. См. http://www.counterpane.com, или напишите Counterpane Systems, 1711 North Ave #16, Oak Park, IL 60302.

ДАЛЬНЕЙШЕЕ ЧТЕНИЕ

Рекомендую для начала мою книгу «Applied Cryptography» (John Wilcy & Sons, 1996).[21] Потом прочтите «The Codebreackers» Дэвида Кана.[22] Дальше есть книги по компьютерной и ручной криптографии Можете подписаться на мою бесплатную рассылку на http:/www.counterpane.com/cryptogram.html, или отправив пустое сообщение по адресу, crypto-gram-subscribe@chaparraltree.com. Это очень увлекательно, успехов!

# Примечания

1

Так в японской армии называют отступление.

2

Храм Ясукуни — синтоистское святилище в Токио, где поклоняются душам погибших воинов; до разгрома Японии находился в ведении ведомства армии и флота.

3

У финнов, разумеется, есть своя, абсолютно самобытная разновидность автоматического оружия.

4

В чем дело? (нем.)

5

Любимый! (нем.)

6

Сектор (нем.).

7

Главная группа (нем.).

8

Управление военной контрразведки (нем.).

9

Подразделений (нем.).

10

Лютефиск — народное норвежское блюдо, сушеная треска, вымоченная в щелоке.

11

Учреждений и служб (нем.).

12

Служба безопасности (нем.).

13

Фраза, сказанная протестантским проповедником Джоном Брэдфордом (1510—1555) при виде преступников, которых вели на казнь, и тут же ставшая хрестоматийной.

14

Проклятые (нем.).

15

см. рис.

16

Эта фраза — пародия на Дугласа Макартура Шафто.

17

…говорю по-испански …чуть-чуть. (исп. )

18

Дозволенный к употреблению шариатом и изготовленный в соответствии с требованиями мусульманской религии.

19

Джейкоб Марли — умерший компаньон Скруджа в «Рождественской песне» Диккенса, является ему в цепях из своих пороков и прегрешений.

20

Пачинко — японская игра, наподобие детского бильярда.

21

Брюс Шнайер, «Прикладная криптография, М.. Издательство ТРИУМФ, 2003.

22

Дэвид Кан, «Взломщики кодов», М., Центрполиграф, 2000.