# Чужой в стране чужих

Роберт Энсон Хайнлайн

Герой – землянин Майкл Валентин Смит, воспитанный древней мистической марсианской цивилизацией – возвращается на Землю, где, благодаря своим способностям к экстрасенсорному восприятию и особой философии (соединение религ. любви, аутотреннинга, мистицизма и оккультизма, сексуальной «либерализации», теории коммун-"гнезд" и т.п.), а также помощи друга и учителя – экстравагантного адвоката, резонера и всезнайки Джубала Хэршо, становится мессией. Успеху романа, местами перегруженного диалогами и монологами, способствовала иконоборческая позиция автора, смело пошедшего на низвержение многочисленных табу НФ – в осн., сексуальных и религ., ярко, сочно выписанные характеры, а также в немалой степени отстраненная авторская ирония.


Награды и премиии:


Hugo Award, 1962 // Роман (Novel)

> Все люди, боги и планеты в этой истории вымышлены.

> Прошу извинить за случайные совпадения имен и названий.

> Р.Э.Х.

## ЧАСТЬ 1. ЕГО НЕЯСНОЕ ПРОИСХОЖДЕНИЕ

### Глава 1

Жил-был некогда марсианин, и звали его Валентайн Майкл Смит. Первую экспедицию на Марс комплектовали, исходя из принципа, что главная опасность для человека – сам человек. В те времена, через восемь земных лет после основания первой лунной колонии, люди могли совершить такой полет лишь в три приема: с Земли на Марс за двести пятьдесят восемь земных дней, за такое же время – обратно, плюс четыреста пятьдесят пять дней на Марсе в ожидании, пока планеты займут положение, выгодное для возвращения.

«Посланец» мог совершить такой перелет, только дозаправившись на космической станции. И мог вернуться на Землю, если не разобьется при посадке, если на Марсе найдется вода, чтобы наполнить баки реактора, если не случится еще тысяча непредвиденных мелочей.

Восьми человекам, сведенным вместе почти на три земных года, предстояло жить гораздо более тесной компанией, чем обычно. Чисто мужской экипаж был отклонен как неустойчивый и нездоровый. Предполагалось, что оптимумом будут четыре супружеские пары, если, конечно, удастся набрать такую комбинацию из нужных специалистов.

Эдинбургский Университет, главный контрагент, заключил договор с Институтом Социологии. После отсеивания добровольцев по возрасту, здоровью, интеллекту, квалификации и темпераменту Институт оставил девять тысяч кандидатур. Требовались следующие специальности: астрогатор, врач, повар, механик, командир корабля, семантик, химик, электронщик, физик, геолог, биохимик, биолог, физик-ядерщик, фотограф, гидропоник, специалист по корабельным системам.

Сложились сотни комбинаций из восьми добровольцев, имевших нужные специальности, были составлены три такие комбинации из супружеских пар. Но во всех трех случаях психодинамики, определяющие совместимость экипажа, только хватались за голову. Главный контрагент решил снизить требования к совместимости этих достойных людей; Институт ответил угрозой вернуть символический аванс, равный одному доллару.

Машины продолжали поиски, тасуя рождения, смерти и новых добровольцев. Капитан Майкл Брант, магистр естествознания, бывший командующий флотилией эскадренных миноносцев, пилот, в свои тридцать лет – ветеран лунных экспедиций, сразу же занял особое место в списке кандидатов. Начались лихорадочные поиски той единственной женщины из числа добровольцев, которая стала бы его спутницей и в этом полете, и в жизни, что значительно облегчило бы работу по подборке остального экипажа. Кончилось дело тем, что, Брант срочно отправился в Австралию и предложил руку и сердце доктору Винифред Кобурн, девице, на пять лет старше своего будущего повелителя.

Машины замигали огоньками, начали вылетать карточки, и вскоре экипаж был подобран:

Капитан Майкл Брант, тридцати шести лет, командир, пилот, астрогатор, запасной повар, запасной фотограф, специалист по корабельным системам.

Доктор Винифред Кобурн Брант, сорока одного года, семантик, медсестра, баталер, историк.

Мистер Фрэнсис Кс.Сини, двадцати восьми лет, старший помощник, второй пилот, астрогатор, астрофизик, фотограф.

Доктор Ольга Ковалик Сини, двадцати девяти лет, повар, биохимик, гидропоник.

Доктор Уорд Смит, сорока пяти лет, терапевт и хирург, биолог.

Доктор Мэри Джейн Лайл Смит, двадцати шести лет, физик-ядерщик, электронщик, энергетик.

Мистер Сергей Римский, тридцати пяти лет, электронщик, механик, криогенщик.

Миссис Элеонора Альварец-Римская, тридцати двух лет, геолог, селенолог, гидропоник.

Экипаж обладал всеми нужными специальностями, кое-что можно было наверстать интенсивным обучением за те несколько недель, что оставались до старта. Главное, что этот состав был совместим.

«Посланец» стартовал. Первые несколько недель его сообщения мог принимать любой радиолюбитель. Когда сигналы ослабли, их стали транслировать через спутники связи. Экипаж был здоров и бодр. Стригущий лишай был, пожалуй, самым серьезным, с чем пришлось столкнуться доктору Смиту. Экипаж привык к невесомости, и средства от тошноты стали ненужными после первой же недели полета. Если у капитана Бранта и были трудности дисциплинарного характера, он о них не докладывал.

«Посланец» вышел на круговую орбиту внутри орбиты Фобоса и две недели кряду фотографировал поверхность Марса. Затем капитан Брант сообщил: «Идем на посадку завтра в двенадцать ноль-ноль по Гринвичу. Сядем на южном берегу Lacus Soli». Больше сообщений не поступало.

### Глава 2

Прошла четверть земного века, прежде чем человек снова посетил Марс. Шесть лет спустя после того, как замолчал «Посланец», телеуправляемая станция «Зомби», снаряженная «La Societe Astronautique Internationale», пересекла Вселенную, выждала полагающееся ей время на орбите и вернулась обратно. Фотографии, сделанные станцией, показали весьма непривлекательную по земным меркам местность; ее аппаратура подтвердила разреженность марсианской атмосферы и ее непригодность для дыхания человека.

Однако на фотографиях «Зомби» были видны «каналы», оказавшиеся инженерными сооружениями, и некоторые детали поверхности, которые можно было интерпретировать как развалины городов. Началась подготовка новой экспедиции, но тут разразилась Третья Мировая Война.

Экспедицию снаряжали долго и обстоятельно. Корабль Федерации «Победитель» с чисто мужским экипажем из восемнадцати космонавтов и двадцатью тремя мужчинами-колонистами на борту, используя Лайл-переход, проделал весь путь за девятнадцать дней. «Победитель» совершил посадку к югу от «Lacus Soli», поскольку капитан Ван-Тромп рассчитывал найти «Посланца». Вторая экспедиция посылала сообщения каждый день. Три из них представляли особый интерес.

Первое гласило: «ОБНАРУЖЕН КОСМИЧЕСКИЙ КОРАБЛЬ „ПОСЛАНЕЦ“. ЖИВЫХ ЧЛЕНОВ ЭКИПАЖА НЕТ».

Второе: «МАРС ОБИТАЕМ».

И третье: "ПОПРАВКА К СООБЩЕНИЮ 23-105: ОБНАРУЖЕН ОДИН ЖИВОЙ ЧЛЕН ЭКИПАЖА КОСМИЧЕСКОГО КОРАБЛЯ «ПОСЛАНЕЦ».

### Глава 3

Капитан Виллем Ван-Тромп был добрым человеком. Он радировал на Землю: «Моего пассажира не следует показывать широкой публике. Обеспечьте носилки, врача и вооруженную охрану».

Он послал корабельного врача убедиться, что Валентайн Майкл Смит помещен в палату Медицинского Центра Бетесда <Пригород Вашингтона, где находится (сейчас) военно-морской госпиталь и онкологический институт. Это библейское название означает «Дом Милосердия».> и изолирован от любых контактов. Сам Ван-Тромп отправился на вечернее заседание Высшего Совета Федерации.

Как раз в то мгновение, когда Смита укладывали в постель, министр науки запальчиво говорил: – Согласен, капитан, что должность командира экспедиции, которая, между прочим, была научной, дает вам право распорядиться насчет медицинского надзора за временно попавшим под вашу власть человеком, но я никак не пойму, почему вы и сейчас вмешиваетесь в мои дела. Ведь Смит – настоящий клад информации для науки.

– Я тоже так считаю, сэр.

– Тогда почему же… – Министр науки повернулся к министру по делам мира и безопасности: – Дэвид! Прикажи своим людям! В конце концов, почему кто-то должен становиться поперек дороги профессору Тиргартену и доктору Окаджиме… хотя бы им двоим?

Министр по делам мира взглянул на капитана Ван-Тромпа. Тот покачал головой.

– Так почему же? – настаивал министр науки. – Вы же согласились, что он болен.

– Дайте капитану высказаться, Пьер, – вмешался министр по делам мира. – Ну, капитан?

– Смит не болен, сэр, – сказал капитан Ван-Тромп, – но он и не здоров. Он никогда не бывал в таком сильном гравитационном поле. Он весит в два с половиной раза больше, чем обычно, его мускулы не приспособлены к этому. Он не приспособлен и к земному давлению. Он вообще ни к чему не приспособлен, и нагрузка слишком велика для него. Клянусь всеми чертями, джентльмены, я и сам устал, как собака, а ведь я родился на этой планете. Министр науки презрительно оглядел капитана.

– Если вас беспокоят последствия перегрузок, мой дорогой капитан, то разрешите заверить вас, что мы это предусмотрели. В конце концов, я бывал в космосе. Этот человек, Смит, должен…

Капитан Ван-Тромп решил, что пришла пора дать выход дурному настроению. Впоследствии он объяснял это вполне естественной усталостью. Он и в самом деле чувствовал себя так, словно совершил посадку на Юпитер. Поэтому он резко оборвал министра:

– Ха! Этот человек, Смит… Этот «человек»! Вы что, не понимаете?

– Чего?

– Смит… не… человек.

– Что? Объяснитесь, капитан.

– Смит – разумное существо человеческого происхождения, но он скорее марсианин, чем человек. Пока не появились мы, он и в глаза не видел людей. Он думает как марсианин чувствует, как марсианин. Он воспитан расой, которая не имеет с нами ничего общего… у них даже полов-то нет. Он человек по происхождению, но марсианин по существу. Если вы хотите, чтобы он помешался, если вы хотите потерять этот «клад для науки», валяйте, зовите ваших яйцеголовых. Не давайте ему времени привыкнуть к нашей сумасшедшей планете. Мое дело сторона; я свое сделал!

Генеральный Секретарь Дуглас нарушил тяжелое молчание:

– Конечно, сделали, капитан, и сделали отлично. Если этому человеку или человеко-марсианину нужно несколько дней адаптации, наука, я думаю, может и подождать. Не обижайся, Пит. Капитан Ван-Тромп здорово устал.

– Но кое-что не может ждать, – вмешался министр массовой информации.

– Что, Джок?

– Если мы в самое ближайшее время не покажем Человека с Марса по стереобакам в новостях, следует ожидать беспорядков, мистер Секретарь.

– Гм… Ты преувеличиваешь, Джок. Рассказать в новостях о Марсе следует, это само собой. Показать, как я награждаю капитана и его экипаж… завтра, я думаю. Капитан Ван-Тромп расскажет о своих впечатлениях… после того, как выспится.

Министр покачал головой.

– Не годится, Джок?

– Все ждали, что они привезут настоящего живого марсианина. Раз уж его нет, нам нужен Смит, и нужен позарез.

– Живого марсианина? – Генеральный Секретарь Дуглас повернулся к капитану Ван-Тромпу. – У вас есть видеоленты с марсианами?

– Сколько угодно.

– Вот тебе и ответ, Джок. Раз нет живых марсиан, сгодятся и ленты. Теперь, капитан, насчет экстерриториальности: так вы говорите, марсиане не были против?

– Нет, сэр… только они не были и за.

– Не понял.

Капитан Ван-Тромп пожевал губу.

– Сэр, говорить с марсианами – все равно, что говорить с эхом. Вам не возражают, но и результата никакого.

– Может быть, вы пригласите сюда этого, как его там, вашего семантика? Или он уже ждет за дверью?

– Его зовут Махмуд, сэр. Доктор Махмуд не совсем здоров. Э… небольшое нервное расстройство, сэр, – Ван-Тромп подумал, что ему удалось найти подходящую замену словам «мертвецки пьян».

– Послеполетная эйфория?

– Да, похоже.

– Что ж, поговорим с ним, когда ему станет лучше. Я думаю, этот молодой человек, Смит, тоже нуждается в помощи.

– Да, по-видимому, – неуверенно сказал Ван-Тромп.

* * *

Этот молодой человек, Смит, был еле жив. Его тело, нестерпимо сжатое и ослабленное странной формой пространства в этом немыслимом месте, наконец-то смогло отдохнуть в мягком гнезде, куда его поместили те, другие. Он перестал сопротивляться и перевел работу легких и сердца на третий уровень.

И понял, что почти полностью израсходовался. Легкие работали тяжело, словно дома, сердце с натугой гнало кровь по сосудам… и еще эта ядовитая, удушающе жаркая атмосфера. Надо было принимать защитные меры.

Когда его пульс упал до двадцати ударов в минуту, а дыхание сделалось почти неуловимым, он тщательно исследовал себя: надо было убедиться, что не начался процесс рассоединения, пока его внимание было отвлечено. Когда он был полностью удовлетворен, то переключил часть второго уровня на охрану и ушел в себя. Надо было восстановить происшедшие события во всем многообразии, чтобы сделать их понятными для себя, взлелеять их, определить и отложить в памяти… иначе они поглотят его.

Откуда начать? С того, как он покинул дом, поддерживаемый теми, другими, которые оказались птенцами одного с ним гнезда? Или с того, как он очутился в этом смятом пространстве? С того, что на него вдруг нахлынула лавина огней и звуков, воспринятая им как сводящая с ума боль. Нет, он не был готов к анализу этого воспоминания – назад! назад! – и даже не к первой встрече с теми, чужими, которые оказались теперь своими. И даже не к тому времени, когда начала подживать рана от первого грокинга, что он не такой, как остальные птенцы его гнезда… к самому началу, к самому гнезду.

В его мыслях не было земных понятий. Английский, которому он только что выучился, был беден, даже примитивнее того, на котором торгуются на базаре индус и турок. Смит пользовался английским так же, как пользуются шифровальными таблицами – работа и долгая, и нудная. Теперь же его мысли-абстракции полумиллионолетней, совершенно чуждой человечеству культуры были настолько далеки от человеческих понятий, что перевести их было совершенно невозможно.

В смежной комнате играли в криббидж доктор Таддеус и Том Мэчем, приставленный к Смиту вместо медсестры. Таддеус все время косил одним глазом на свои датчики и счетчики. Когда мигающий огонек изменил частоту с девяноста двух пульсаций в минуту до двадцати и стал мигать все реже и реже, он рванулся в палату Смита. Мэчем задышал ему в затылок.

Пациент лежал в мягкой оболочке гидравлической кровати и, похоже, был мертв. Таддеус рявкнул:

– Доктора Нельсона!

– Слушсэр! – отозвался Мэчем. И добавил: – Как насчет «трясуна»?

– Доктора Нельсона!!!

Мэчем бросился вон. Врач осмотрел пациента, не прикасаясь к нему. В палату, неуклюже, как и все, кто долго пробыл в космосе и еще не успел привыкнуть к земной тяжести, вошел пожилой доктор.

– Что у вас, доктор?

– Дыхание, температура и пульс пациента пропали около двух минут назад, сэр.

– Что вы предприняли?

– Ничего, сэр. Ваши указания…

– Хорошо, – Нельсон осмотрел Смита, взглянул на аппаратуру позади кровати: такую же, как и в смежной комнате. – Дайте мне знать, если что-нибудь изменится.

Он повернулся, собираясь уйти.

Таддеус оторопело уставился на него.

– Но, доктор…

– А каков ваш диагноз, доктор? – осведомился Нельсон.

– Ммм… мне не хотелось бы говорить о вашем пациенте, доктор.

– Я спросил вас о диагнозе.

– Хорошо, сэр. Шок… нетипичный, возможно, – увильнул он от ответа. – Шок, повлекший летальный исход.

Нельсон кивнул.

– Разумно. Но это особый случай. Я видел пациента в таком состоянии, наверное, дюжину раз. Глядите, – он поднял руку Смита и отпустил ее. Она осталась в том же положении.

– Каталепсия? – спросил Таддеус.

– Называйте так, если вам нравится. Только смотрите, чтобы его не тревожили, и дайте мне знать, если что-нибудь изменится, – он положил руку Смита на место.

Нельсон ушел. Таддеус поглядел на пациента, покачал головой и вернулся к себе. Мэчем достал карты.

– Криб?

– Нет.

– Если вам интересно мое мнение, док, – сказал Мэчем, – то этот человек не жилец на белом свете.

– Никто не собирался спрашивать твоего мнения. Пойди, покури с охраной. Мне надо немного подумать.

Мэчем пожал плечами и пошел в коридор. Охранники вытянулись в струнку, но, увидев, кто это, расслабились.

– Что там была за беготня? – спросил моряк, что был повыше ростом.

– Он разом родил пятерых, и мы спорили, как их назвать. Ну, мартышки, у кого найдется сигаретка? И огонек?

Второй моряк вытащил пачку сигарет.

– И где теперь взять кормилиц?

– Ничего, что-нибудь придумаем, – Мэчем ткнул сигаретой почти в лицо моряку. – Как бог свят, джентльмены, я ничего не знаю об этом больном.

– Что это за приказ: «Никаких женщин»? Он что, сексуальный маньяк?

– Я знаю только, что его доставили с «Победителя» и велели не тревожить.

– С «Победителя»! – понимающе кивнул первый моряк. – Тогда все ясно.

– Что ясно?

– Тогда во всем этом есть смысл. У него не было ни одной женщины, он не видел ни одной, не касался ни одной… месяцами. И он болен, понимаете? Они боятся, что он загнется, если положит на бабу руку. – Он моргнул. – Я бы точно загнулся.

* * *

Смит чувствовал присутствие докторов, но грокнул, что они явились с добрыми намерениями; не было нужды высвобождаться целиком.

Ранним утром, когда санитарки задевали лица своих пациентов мокрыми и холодными полами своих халатов, Смит вернулся к жизни. Он ускорил биение сердца, усилил дыхание и обвел помещение, глядя спокойным и безмятежным взглядом. Он тщательно разглядывал помещение, запоминая все детали. Он видел его впервые, поскольку был неспособен к восприятию, когда его доставили сюда. Место это было для него необычно: на всем Марсе не было ничего подобного; не походило оно и на секторальные отсеки «Победителя». Восстановив в памяти события, тянущиеся от его гнезда к этому месту, он готов был принять их и радоваться им.

Он уловил присутствие еще одного живого существа. Старенький паук спускался с потолка, крутясь при спуске вокруг своей оси. Смит с восторгом разглядывал его, соображая, не принадлежит ли он к этому гнезду.

В это мгновение вошел доктор Арчер Фрейм, сменивший Таддеуса.

– С добрым утром, – сказал он. – Как вы себя чувствуете?

Смит проанализировал вопрос. В первой фразе он опознал формализм, не требующий ответа. Перевод второй фразы был неоднозначен. Когда ее использовал доктор Нельсон, в ней было значение; когда капитан Ван-Тромп – это был формализм.

Он почувствовал замешательство, которое часто охватывало его при попытках общения с этими существами. Но он заставил себя оставаться спокойным и рискнул ответить:

– Чувствую себя хорошо.

– Хорошо, – эхом отозвалось существо. – Доктор Нельсон будет с минуты на минуту. Вы готовы к завтраку?

Все эти понятия входили в английский словарь Смита, но он не был уверен, что правильно понял услышанное. Он знал, что был пищей, но не знал, что для этого нужна какая-то готовность. И он никак не ожидал, что ему окажут такую честь. Он не знал, что с продовольствием здесь обстоит так туго и приходится уменьшать число членов группы. Он испытывал легкое сожаление, поскольку надо было еще грокнуть столько нового, но не собирался протестовать.

Однако он был избавлен от трудностей перевода появлением доктора Нельсона. Корабельный врач осмотрел пациента и ряд приборов.

– Стул есть? – спросил он Смита.

Смит понял вопрос. Нельсон всегда задавал его.

– Нет.

– Мы позаботимся об этом. Давай-ка, поешь. Санитар, принесите поднос.

Нельсон скормил ему три кусочка, потом вложил в руку ложку и велел есть самому. Это было утомительно, но зато доставило ему радостное чувство, ибо это было первое самостоятельное действие с того мгновения, как его поместили в странное стиснутое пространство. Он очистил тарелку и спросил: «Кто это?» Следовало вознести хвалу своему благодетелю.

– Не «кто», а «что», – ответил Нельсон. – Синтетическое желе… впрочем, вряд ли это тебе о чем-нибудь говорит. Закончил? Великолепно, теперь поднимайся.

– Прошу прощения? – Это было условное понятие, используемое при потере контакта.

– Выбирайся из постели, говорю. Встань. Походи. Конечно, ты слаб, как новорожденный котенок, но, лежа в постели, ты никогда не нарастишь мускулы. – Нельсон открыл клапан, спускающий воду. Смит подавил паническое чувство, зная, что Нельсон желает ему только добра. Вскоре он лежал на дне кровати, облепленный сморщившейся оболочкой.

– Доктор Фрейм, поддержите его за другой локоть, – сказал Нельсон.

Подбадриваемый Нельсоном и поддерживаемый обоими докторами, Смит кое-как перелез через край кровати.

– Соберись. Теперь стой сам, – приказал Нельсон. – Не бойся. Мы подхватим тебя, если что.

Он сделал усилие… и остался стоять – хрупкий молодой человек с вялыми мускулами и чрезмерно развитой грудной клеткой. На «Победителе» его постригли и побрили, и усы еще не успели как следует отрасти. Сразу обращало на себя внимание его лицо – кроткое и детское, но с глазами, больше подходящими девяностолетнему старику.

Он постоял, слегка вздрагивая, и вдруг решил попробовать пойти. Он сделал три шага, не отрывая ног от пола, и расплылся в лучезарной детской улыбке.

– Хороший мальчик, – доктор Нельсон ободряюще похлопал в ладоши.

Смит отважился еще на один шаг, задрожал и вдруг сжался. Врачи не дали ему упасть.

– Черт! – выругался Нельсон. – Опять он уходит в это состояние. Помогите-ка мне уложить его в постель. Нет… сперва наполните ее.

Фрейм пустил воду, и оболочка закачалась дюймах в шести от краев кровати. Они положили Смита, двигаясь чуть неуклюже: мешала его немыслимая поза.

– Наденьте ему на шею подушку, – распорядился Нельсон, – и позовите меня, если возникнет необходимость. Днем мы его еще разик прогуляем. Месяца через три он будет прыгать по деревьям не хуже обезьяны. Организм у него в полном порядке.

– Да, доктор, – отозвался Фрейм с некоторым сомнением.

– Кстати, когда он придет в себя, научите его пользоваться ванной. Пусть санитар поможет вам; я не хочу, чтобы он падал.

– Да, сэр. Ммм… есть ли какой-нибудь особый метод… ну, я хочу сказать, как…

– А? Покажите ему! Он мало понимает из того, что вы говорите ему, но он умеет схватывать все на лету.

Ленч Смит съел самостоятельно. Вошел санитар, чтобы унести поднос. Он воровато огляделся и нагнулся к Смиту.

– Послушайте, – заговорил он вполголоса, – у меня к вам выгодное предложение.

– Прошу прощения?

– Дело, способ заработать деньги… легко и быстро.

– Деньги? Что такое деньги?

– Не стоит разводить философию. Деньги нужны всем. Я буду говорить кратко, потому что не могу оставаться здесь долго. Я представляю «Бесподобные Сенсации». Мы заплатим за ваш рассказ шесть тысяч, а для вас это не составит ни малейшего труда – на нас работают лучшие писатели, не настаивающие на авторстве. Вы просто ответите на вопросы, а они слепят из этого все, что надо. – Он извлек лист бумаги. – Только подпишитесь здесь.

Смит взял у него бумагу и принялся разглядывать ее, держа вверх ногами.

– Господи! – Человек спохватился и заговорил тише. – Вы что, читать не умеете?

Смит понял достаточно, чтобы ответить.

– Нет.

– Ну… Тогда сделаем так: я прочту, вы поставите отпечаток пальца, а я засвидетельствую это. «Я, нижеподписавшийся Валентайн Майкл Смит, известный также как Человек с Марса, предоставляю и закрепляю за „Бесподобными Сенсациями“ все исключительные права на мою правдивую историю, названную „Я БЫЛ УЗНИКОМ МАРСА“, в обмен на…»

– Санитар!

В дверях стоял доктор Фрейм. Бумага моментально исчезла, словно ее и не было.

– Иду, сэр, Я ждал поднос.

– Что это вы читали?

– Ничего.

– Я все видел. Этого больного нельзя волновать. – Они вышли, и доктор Фрейм притворил дверь.

Смит лежал без движения около часа, но так ничего и не грокнул, как ни старался.

### Глава 4

Джиллиан Бодмен была дипломированной медсестрой, а досуг свой посвящала мужчинам. В этот день она была дежурной по тому самому этажу, где находилась палата Смита. Когда юбочное радио сообщило, что пациент из К-12 в жизни не видел женщин, она просто не поверила и отправилась взглянуть на этот странный экземпляр.

Она знала, что «женщинам посещение запрещено», и, хотя не считала себя посетительницей, решила не соваться к охраняемой двери: моряки имели укоренившуюся привычку до последней буквы следовать приказу. Вместо этого она направилась в смежную комнату для персонала. Доктор Таддеус поднял голову.

– Смотрите-ка, ямочки пожаловали. Золотко, что это тебя занесло сюда?

– Это входит в мои обязанности. Как там ваш пациент?

– Не беспокой из-за него головку, золотко: он-то в твои обязанности никак не входит. Можешь взглянуть в книгу предписаний.

– Я видела ее. Мне хочется взглянуть на него.

– Одно слово: нет.

– Ну-у, Тед, не будь таким буквоедом.

Он принялся разглядывать свои ногти.

– Если я разрешу тебе хоть заглянуть туда, то мигом окажусь в Антарктиде. Я бы не хотел, чтобы доктор Нельсон застал тебя даже здесь.

Она поднялась.

– А что, доктор Нельсон вот-вот должен нагрянуть?

– Нет, он не придет, пока я не пошлю за ним. Он отсыпается после посадки.

– Так чего ради все эти строгости?

– Хватит, сестра.

– Ну, ладно, доктор, – зловеще сказала она и добавила: – Завонял, да?

– Джил!

– Надутое ничтожество!

Он вздохнул.

– Насчет субботнего вечера все остается в силе?

Она пожала плечами.

– В такой день девушка может и отдохнуть. – Она вернулась к себе за универсальным ключом. Она была отброшена, побита но не разбита: К-12 имела дверь, соединяющую ее с палатой сбоку, которую использовали вместо приемной, когда в палате лежал кто-нибудь из важных шишек. Сейчас эта комната пустовала, и она вошла туда. Охранники не обратами на нее внимания, не подозревая, что их обходят с фланга.

Остановившись у двери, соединяющей палаты, она почувствовала возбуждение, вроде того, какое было у нее, когда она выскальзывала из комнат студентов-медиков. Она проскользнула в дверь и заперла ее за собой.

Больной лежал в постели и глядел на нее. Ее первым впечатлением было, что он не жилец, на свете. Его лишенное всякого выражения лицо, казалось, свидетельствовало об апатии безнадежного больного. Но потом она увидела глаза, живые и любопытные, и подумала, не парализовано ли у него лицо. Она напустила на себя профессорский вид.

– Ну, как мы сегодня? Чувствуем себя лучше?

Смит перевел вопросы. Их объединение в один привело его в замешательство; он решил, что это должно символизировать добрые намерения и стремление сблизиться. Второй вопрос соответствовал рутинной разговорной форме доктора Нельсона.

– Да, – ответил он.

– Хорошо! – Помимо странной неподвижности лица, она не замечала в нем ничего необычного… И если женщины были ему неизвестны, он ничем этого не выказывал. – Могу я что-нибудь сделать для вас? – Она заметила, что на тумбочке возле кровати нет стакана. – Могу я предложить вам воды?

Смит сразу заметил, что это существо отличается от других. Он сравнил то, что видел, с картинками, которые доктор Нельсон показывал ему на пути от дома до этого места – картинками, призванными пояснить странную форму тела этой человеческой группы. Подумалось, что это была «женщина».

Он почувствовал и странное возбуждение, и разочарование одновременно. Он подавил и то и другое, чтобы постараться грокнуть все до конца и вместе с тем не потревожить доктора Таддеуса, не спускающего глаз со своих приборов в соседней комнате.

Но когда он перевел для себя последний вопрос, его захлестнула такая волна эмоций, что он чуть было не позволил своему сердцу забиться быстрее. Он унял его и выругал себя, как ругают непослушного птенца. Потом проанализировал свой перевод.

Нет, он не ошибся. Это существо предложило ему воды. Оно желало сблизиться с ним.

С громадным усилием, с трудом подыскивая подходящие для церемонии слова, он сказал:

– Благодарю вас за воду. Желаю вам всегда пить досыта.

Джил озадаченно взглянула на него.

– Ишь ты, как пышно! – Она нашла стакан, наполнила его и протянула Смиту.

– Сначала вы, – сказал он.

«Не думает ли он, что я хочу его отравить?» – сказала она себе. Но в его в словах была неотразимая сила. Она отпила глоток, после чего он сделал то же самое и откинулся на подушки с таким видом, словно совершил нечто очень важное.

Джил подумала, что приключения, пожалуй, не получилось.

– Ну, если вам ничего больше не надо, я пойду к себе.

Она направилась к двери.

– Нет, – донеслось с кровати.

– Что?

– Не уходи.

– Ну… мне пора уходить, и побыстрее. – Она снова подошла к нему. – Вам что-нибудь нужно?

Он оглядел ее.

– Ты… «женщина»?

Вопрос привел Джил Бодмен в замешательство. Она хотела уже сказать что-нибудь резкое, но неподвижное лицо Смита и его странный взволнованный взгляд остановили ее. До нее начало доходить, что невозможная вещь, которую ей сказали про этого пациента – правда. Он и впрямь не знал, что такое женщина.

– Да, я женщина, – как можно более дружелюбно ответила она.

Смит продолжал ее разглядывать, и Джил понемногу начало одолевать смущение. К тому, что на нее глазеют мужчины, она давно привыкла, но этот изучает ее, словно под микроскопом.

– Ну? Я что, непохожа на женщину? – нервно спросила она.

– Я не знаю, – медленно ответил Смит. – На что похожа женщина? Что делает тебя женщиной?

– Час от часу не легче! – Меньше всего это напоминало разговоры, которые Джил привыкла вести с мужчинами с тех пор, как ей исполнилось двенадцать лет. – Не хотите же вы, чтобы я скинула одежду и показала вам!

Смит замолчал, чтобы проанализировать эти понятия и перевести их. Первая группа совсем не поддавалась грокингу. Это мог быть один из формализмов, так часто используемых людьми… Хотя, произнесено это было с такой силой, словно было последним общением перед последним уходом. Возможно, он сильно ошибся и связал себя узами братства с существом, готовящимся к рассоединению.

Он не хотел, чтобы существо умирало, хотя это было его правом и, возможно, его долгом. Резкий переход от водного ритуала к ситуации, когда только что обретенный водный брат мог уйти и даже рассоединиться, едва не поверг его в панику, но он усилием воли взял себя в руки и решил, что если существо умрет сейчас, он сам тоже умрет. Он не мог сделать другого теперь, после водной церемонии.

Вторая часть содержала понятия, с которыми ему уже приходилось встречаться. Он не совсем точно грокнул саму идею, но это, похоже, был способ избежать кризисной ситуации… если пойти навстречу подразумеваемому желанию. Возможно, если женщина снимет свою одежду, для них обоих отпадет необходимость рассоединения. Он счастливо улыбнулся.

– Пожалуйста.

Джил открыла рот, закрыла, снова открыла.

– Будь я проклята!

Смит грокнул эмоциональную насыщенность этой фразы и понял, что вновь сказал не то, что нужно. Он начал готовить свой мозг к рассоединению, счастливый и благодарный за все, что он пережил и видел, но все еще держал в поле внимания это женское существо. Он почувствовал, как женщина склоняется над ним, и каким-то образом понял, что существо не собирается умирать. Оно заглянуло ему в лицо.

– Поправь меня, если я что-нибудь не так поняла, – произнесло оно. – Ты попросил меня снять одежду?

Инверсии и абстракции требовали тщательного перевода, но Смит все же справился с этим.

– Да, – ответил он, надеясь, что это не вызовет очередного кризиса.

– Я так и поняла. Ну, братец, да ты вовсе не болен. Слово «брат» было произнесено впервые… как напоминание о том, что вода соединила их. Он попросил птенцов своего гнезда помочь ему понять желания своего нового брата.

– Я не болен, – согласится он.

– Тогда будь я проклята, если понимаю, зачем тебя держат здесь. Я не собираюсь раздеваться и ухожу, – она выпрямилась и шагнула к боковой двери. Потом остановилась и обернулась к нему с лукавой улыбкой. – Ты можешь попросить меня снова, только при других обстоятельствах. Мне самой любопытно, что я тогда сделаю.

Женщина ушла. Смит расслабился, комната начала блекнуть. Он испытывал спокойный триумф от того, что вел себя как надо и поэтому исчезла необходимость в их совместном рассоединении… но надо было грокнуть еще очень многое. Последние слова женщины содержали новые понятия, а те, что были не новы, употреблялись таким образом, что их трудно было понять. Но он был счастлив, вспоминая сладкий вкус общения водных братьев… хотя и тронутый чем-то тревожным и очень-очень приятным. Он думал о новом брате, о женском существе и чувствовал странную дрожь. Примерно то же он испытал, когда ему впервые разрешили присутствовать при рассоединении: он чувствовал себя счастливым и не знал, почему.

Ему захотелось, чтобы здесь оказался его брат доктор Махмуд. Столько надо было грокнуть, а начинать приходилось почти что с нуля.

* * *

Джил никак не могла оправиться от изумления. Перед ее глазами все стояло лицо Человека с Марса, а из головы не шли его сумасшедшие речи. Нет, не сумасшедшие… Ей приходилось работать в психиатрическом отделении. Она внезапно поняла, что Смит вовсе не похож на помешанного. Пожалуй, самым подходящим определением для него было слово «невинный». Потом она решила, что и это не совсем так: его лицо было невинным, но глаза – нет. У людей не бывает таких лиц.

Одно время Джил работала в католической больнице… Вдруг она представила лицо Человека с Марса, обрамленное чепцом сестры милосердия, монахини. Мысль была совершенно дикой, ведь в лице Смита не было ничего женского.

Она уже окончила работу и переодевалась, когда одна из сестер просунула голову в дверь.

– Тебе звонят, Джил. Джил включила звук без изображения: она еще не переоделась.

– Это Флоренс Найтингейл <Первая из сестер милосердия>? – спросил баритон.

– Говорите. Это ты, Бен?

– Мужественный сторонник прессы собственной персоной. Маленькая, ты занята?

– А что ты собираешься предложить?

– Я собираюсь скормить тебе кусок говядины, напоить тебя допьяна и задать один вопрос.

– Ответ все тот же: «Нет».

– Не этот вопрос.

– Вот как, ты знаешь какой-то другой? Говори.

– Попозже. Сперва мне надо, чтобы ты размякла.

– Настоящая говядина? Не синтетика?

– Гарантировано. Ткни ее вилкой, и она замычит.

– Ты, похоже, хапнул где-то изрядный кус, Бен.

– Это к делу не относится. Так как?

– Ничего не поделаешь, уговорил.

– Крыша медцентра. Через десять минут.

Джил повесила платье в шкафчик и надела другое, для выходов. Оно было притворно строгим, но просвечивало почти насквозь, с юбкой и лифом, создающими эффект, будто на ней совершенно ничего нет. Джил с удовольствием оглядела себя и вошла в трубу лифта.

Наверху она огляделась в поисках Бена Кэкстона. Служащий тронул ее за локоть.

– Вот ваша машинам мисс Бодмен… Вон тот «тальбот».

– Спасибо, Джек. – Она увидела такси, стоящее на отправочной площадке с открытой дверцей. Джил села, собираясь сказать Бену какой-нибудь двусмысленный комплимент, и тут заметила, что его нет в машине. Такси было на автопилоте; дверца закрылась, машина взмыла в воздух, описала круг и полетела через Потомак. Оно остановилось на посадочной площадке «Александрия», и в него влез Бен Кэкстон. Такси снова взмыло в воздух.

– Ух ты, какие мы важные! – Джил смерила Бена взглядом. – С каких это пор ты посылаешь за своими женщинами робота? Он похлопал ее по колену и мягко сказал:

– Тому есть причины, маленькая. Никто не должен видеть, как я забираю тебя…

– Однако!

– …и ты не можешь позволить себе роскошь маячить рядом со мной. Так что прикуси язычок. Это было совершенно необходимо.

– Гм-м-м… кто же из нас подхватил проказу?

– Мы оба, Джил. Я ведь газетчик.

– А я уж решила, что ты кто-то другой.

– А ты – медсестра больницы, где держат Человека с Марса.

– И поэтому ты не можешь представить меня своей матери?

– Тебе что, надо все разжевать? После посадки «Победителя» у вас побывали тысячи репортеров плюс другие представители прессы: гриндеры, уинчеллы, липманны и прочие легмены <Жаргонные названия репортеров различного профиля>. Каждый из них из кожи вон лез, чтобы взять интервью у Человека с Марса… И никому ничего не отломилось. Как по-твоему, понравится им, если они увидят, как мы вместе покидаем больницу?

– Не вижу в этом ничего страшного. Я же не Человек с Марса. Он внимательно поглядел на нее.

– Ты-то, конечно, нет. Но ты поможешь мне его увидеть. Поэтому я и не стал соваться к тебе на работу.

– Ну и ну! Ты слишком долго ходил по солнышку с непокрытой головой. Его же сторожат моряки!

– Верно. Об этом-то мы и поговорим.

– Не вижу, о чем тут говорить.

– Потом. Сначала поедим.

– Вот теперь ты говоришь здраво. Хватит ли тебя на «Нью Мэйфлауэр»? Ты ведь хапнул изрядный кус, признавайся.

Кэкстон нахмурился.

– Джил, я не рискну маячить в ресторанах ближе Луисвилла. А этому рыдвану понадобится часа два, чтобы добраться туда. Как насчет обеда у меня дома?

– Спросил Паук у Мушки. Бен, я стишком устала, чтобы сопротивляться.

– А и не надо. Королевский поцелуй, благословение, надежда умереть за прекрасную даму – вот и все, что мне нужно.

– Мне это не нравится. Если я могу чувствовать себя в безопасности рядом с тобой, значит, я ошиблась адресом.

Кэкстон принялся нажимать кнопки. Такси, кружившееся в ожидании приказания, очнулось и рванулось к отелю, где жил Бен. Он набрал номер и поинтересовался у Джил:

– Сколько тебе потребуется времени, чтобы напиться, сладкая ножка? Я скажу, чтобы кухня приготовила к этому времени мясо. Джил оценила это.

– Бен, в твоей мышеловке есть собственная кухня!

– И еще какая. Я могу даже поджарить мясо.

– Я сама поджарю мясо. Дай-ка мне микрофон, – и она принялась командовать, остановившись лишь раз, чтобы уточнить, любит ли Бен эндивий <Эндивий – Род цикория>.

Такси высадило их на крышу, и они отправились в комнату Бена. Она была довольно старомодной, и единственной роскошью в ней была лужайка настоящей травы посреди гостиной. Джил остановилась, сбросила туфли, прошла в комнату босиком, остановилась на краю лужайки и с наслаждением пошевелила пальцами прохладные зеленые стебли. Вздохнула.

– Ух, как хорошо-то, – вздохнула она. – С тех пор, как я на этой работе, мои ноги никогда так не отдыхали.

– Сядь.

– Нет, я хочу, чтобы мои ноги помнили это и завтра.

– Распоряжайся. – Он вышел в соседнюю комнату смешать коктейль.

Она прошла следом и принялась хозяйничать. Мясо было в приемнике, вместе с ним лежала уже наструганная картошка. Джил порезала салат поставила его в холодильник и набрала комбинацию для мяса и картошки, но не включила цикл.

– Бен, у этой печки есть дистанционное управление?

Бен пробежал взглядом по клавишам и нажал одну из них.

– Джил, а что бы ты стала делать, доведись тебе готовить на открытом огне?

– Ты бы пальчики облизал. Я ведь была в скаутах. У тебя готово, язва?

Они прошли в гостиную. Джил села, скрестив ноги, и они занялись мартини. Напротив его стула стоял стереобак, оформленный под аквариум; Бен включил его, и гуппи уступили место лицу известного уинчелла Августа Гривса.

– … было сказано авторитетными лицами, – заговорило изображение, – Человека с Марса пичкают наркотиками, чтобы он не мог узнать этих фактов. Администрация находит это чрезвычайно… Кэкстон щелкнул выключателем.

– Эх, дружище, – сказал он сочувственно, – ты не знаешь ничего, чего не знаю я. – Он задумался. – Хоть ты, может, и прав насчет правительства и наркотиков.

– Нет, не прав, – неожиданно возразила Джил.

– Что такое, маленькая?

– Человека с Марса не наркотизируют, – сболтнув больше, чем собиралась, она добавила: – За ним постоянно наблюдает врач, но никаких распоряжений по поводу транквилизаторов не было.

– Ты уверена? А ты что, одна из его сиделок?

– Нет. Ну… знаешь, есть ведь приказ не допускать к нему женщин, а для надежности за этим следят грубияны-моряки.

Кэкстон кивнул.

– Я тоже об этом слышал. Но откуда тебе знать, дают ему наркотики или нет?

Джил прикусила губу. Ей захотелось вернуть сказанное обратно.

– Бен? Ты никому не скажешь?

– Что именно?

– Ничего вообще!

– Гм-м-м… Это слишком тяжело, но я согласен.

– Великолепно. Налей-ка мне еще. – Он наполнил стакан. – Я знаю, что они не дурманят Человека с Марса, потому что разговаривала с ним.

Кэкстон присвистнул.

– Я так и знал. Проснувшись сегодня утром, я сказал себе: «Повидай Джил. Она и есть твой туз в рукаве». Сердечко, выпей еще. Вот тебе целый кувшин.

– Не так сразу.

– Как пожелаешь. Могу я растереть твои бедные усталые ножки? Леди, приготовьтесь, к интервью. Как…

– Бен! Ты обещал. Если ты впутаешь меня в это дело, я потеряю работу.

– М-м… Как насчет «из заслуживающих доверия источников»?

– Я боюсь.

– Ты что, дашь мне помереть от расстройства, а потом слопаешь этот бифштекс в одиночку?

– Нет, я скажу. Только ты ведь не сможешь об этом написать.

Бен замолчал, и Джил начала рассказывать, как она перехитрила охрану.

– Скажи, а ты сможешь сделать это еще раз? – перебил ее Бен.

– Думаю, что да, только не стану. Это слишком рискованно.

– Ну, а если мне проскользнуть тем же путем? Я оденусь электриком: комбинезон, форменная фуражка, чемоданчик с инструментами. Ты дашь мне ключ, а я…

– Нет!

– Ну, детка, будь умненькой. За всю человеческую историю только один случай привлек к себе столько же внимания, сколько этот: Колумб уговорил Изабеллу заложить свои драгоценности. Единственное, что меня беспокоит, так это возможность нарваться на настоящего электрика…

– Единственное, что беспокоит меня, это я сама, – перебила его Джил. – Для тебя это интересная история, а для меня – работа. У меня отберут шапочку, булавку и вышвырнут вон из города.

– М-м… Да, пожалуй.

– Не «пожалуй», а точно.

– Леди, похоже, самое время предложить вам взятку.

– Интересно, какую? Ее должно хватить, чтобы до конца жизни балдеть в Рио.

– Ну… Не думаешь же ты, что я переплюну «Ассошиэйтед Пресс» или «Рейтер»? Как насчет сотни?

– За кого ты меня принимаешь?

– Мы уже говорили об этом, а сейчас обговариваем цену. Сто пятьдесят?

– Найди-ка мне телефон «Ассошиэйтед пресс». Простой ты, как я погляжу.

– Капитолий 10-9000. Джил, ты согласна выйти за меня замуж? Это самое большее, что я могу сделать.

Она ошеломленно уставилась на него.

– Что ты сказал?

– Ты согласна выйти за меня замуж? Когда тебя вышвырнут из города, я окажусь поблизости и утешу тебя в твоей жалкой участи. Ты сможешь прийти сюда, и понежить ножки в траве – в нашей траве… и позабыть о своем позоре. Но ты должна решиться и провести меня в ту комнату.

– Бен, это звучит почти серьезно. Если я вызову Беспристрастного Свидетеля, ты скажешь то же самое?

– Зови, – выдохнул Кэкстон.

Джил поднялась.

– Бен, – сказала она очень тихо и поцеловала его, – я не хочу ловить тебя на слове. Не надо шутить со старой девой.

– Я не шучу.

– Удивительно. Сотри помаду, и я расскажу тебе все, что знаю, а потом мы решим, как это использовать, чтобы меня не вышвырнули из города. Доволен?

– Доволен.

Она дала ему подробный отчет.

– Я уверена, что ему не давали наркотиков. Я совершенно уверена, что он вполне вменяем… хотя он разговаривает не совсем правильно и порой задает глупейшие вопросы.

– Было бы странно, если бы он говорил совершенно правильно.

– То есть как?

– Джил, мы не так уж много знаем о Марсе, но знаем, что марсиане – не люди. Предположим, ты воспитывалась в племени дикарей, в такой глухомани, что там неизвестны даже ботинки. Представляешь себе, о чем бы ты стала говорить, попав в цивилизованное общество? Это слишком слабая аналогия; правда, по крайней мере, на сорок миллионов миль дальше.

– Я это учитывала, – кивнула Джил. – Поэтому и не обращала внимания на его странные реплики. Что уж я, совсем дурочка по-твоему?

– Нет, для женщины ты здорово соображаешь.

– Тебе очень нравится мартини, стекающий за шиворот?

– Извини. Женщины гораздо умнее мужчин. Это доказано историей. Давай, налью.

Она приняла залог мира и стала рассказывать дальше:

– Бен, этот приказ, запрещающий ему видеть женщин, сущая глупость. Он не похож на сексуального злодея.

– Его просто не хотят подвергать стольким ударам сразу, опасаясь потрясения.

– Он не был потрясен. Он был просто… заинтересован. Словно на меня смотрел вовсе не мужчина.

– Если бы ты позволила ему посмотреть подольше, ты бы, возможно, не ушла так просто.

– Не думаю. Мне кажется, ему не говорили о разнице между мужчинами и женщинами; он просто хотел узнать, чем они отличаются.

– Да здравствует это отличие! – с энтузиазмом воскликнул Кэкстон.

– Не будь вульгарным.

– Я? Я весь – почтение и благоговение. Я возносил хвалу за то, что я рожден человеком, а не марсианином.

– Будь посерьезнее.

– Я серьезен, как никогда.

– Тогда утихни. Он не стал бы приставать ко мне. Ты не видел его лица, а я видела.

– А что у него с лицом?

Джил в затруднении взглянула на него.

– Бен, ты видел когда-нибудь ангела?

– Только тебя, херувим. Других – нет.

– Ну, я тоже… Но именно так он и выглядит. У него старые, мудрые глаза и кротчайшее лицо с выражением неземной чистоты, – она поежилась.

– "Неземной" – то самое слово, – медленно произнес Бен. – Мне бы его увидеть…

– Бен, почему его держат взаперти? Он же и мухи не обидит.

Кэкстон сцепил пальцы.

– Ну, его хотят защитить. Он вырос в поле тяготения Марса и, надо думать, беспомощнее котенка.

– Это не страшно: миастения гравис гораздо хуже, но мы и с ней справляемся.

– Еще его хотят уберечь от заразы. Он словно те экспериментальные чудища из Нотр Дам: никогда не был на свежем воздухе.

– Ясно, ясно. У него нет антител. Но, насколько я знаю из разговоров, доктор Нельсон, врач «Победителя», позаботился об этом еще в пути: он переливал ему кровь. У него теперь почти половина крови чужая.

– Можно мне об этом написать, Джил? Это сенсация.

– Только не впутывай меня. Ему сделали уколы от всего, кроме, разве что, отложения солей. Но, Бен, вряд ли вооруженная охрана защитит человека от инфекции.

– М-м… Джил, я тут собрал кое-какие мелочи, о которых ты, возможно, не знаешь. Я не могу печатать их, чтобы не обнаружить свои источники. Но тебе я скажу. – Только не говори никому.

– Ладно.

– Это долгая история. Плеснуть?

– Нет, лучше примемся за мясо. Где кнопка?

– Вот.

– Ну, нажимай.

– Я? Ты же сама собиралась готовить.

– Бен Кэкстон, я протяну ноги от голода, пока буду тянуться до кнопки в шести дюймах от твоего пальца.

– Как хочешь, – он нажал на кнопку. – Но не забывай, кто готовил. Теперь о Валентайне Майкле Смите. Существуют немалые сомнения насчет его права носить фамилию Смит.

– Что?

– Золотко, твой парень – первый в истории межпланетный бастард <Бастард – незаконнорожденный>.

– Какого черта?

– Пожалуйста, веди себя как леди. Ты помнишь экипаж «Посланца»? Четыре супружеские пары. Две из них – капитан и миссис Брант, доктор и миссис Смит. Твой дружок с лицом ангела – сын миссис Смит и капитана Бранта.

– Откуда это известно? И кому какое дело? Это просто ханжество – вытаскивать эту историю теперь. Они умерли, и лучше оставить их в покое.

– Насчет того, откуда это известно – все проще простого. Никогда не было другой такой восьмерки, которую бы так основательно обмеряли и обследовали. Группа крови, пи-аш, цвет глаз и волос, все, что касается генов… Ты знаешь это лучше меня. Совершенно определенно, что Мери Джейн Лайл Смит была его матерью, а Майкл Брант – отцом. Это дало Смиту прекрасную наследственность: у отца был коэффициент интеллекта 163, у матери – 170, и оба кое-что значили в своих областях науки.

– Что до того, кому какое дело, – продолжил Бен, – то очень многим людям будет дело и еще многим уже есть дело, когда кое-что выплывет наружу. Ты слышала что-нибудь о Лайл-переходе?

– Конечно. На этом принципе работали двигатели «Победителя».

– И любого другого корабля в наши дни. Кто его изобрел?

– Не… Минуточку! Ты хочешь сказать, что она …

– Леди, можете взять сигару! Именно Мери Джейн Лайл Смит разработала основные положения еще до отлета, хотя многое было сделано после. Поэтому она запатентовала основы, написала доверенность – заметь, не поместила в акционерное общество – и передала право на контроль и временное получение прибыли «Сайенс Фаундейшн». Поэтому вполне возможно, что контроль сейчас осуществляет правительство. Но владелец-то – твой дружок. Это стоит миллионы, сотни миллионов; я даже представить себе не могу, сколько.

Они принялись за мясо. Кэкстон берег траву и поэтому пользовался потолочными столиками. Он опустил один из них к своему стулу, другой – пониже, чтобы Джил могла есть, сидя на траве.

– Прожарилось? – спросил он.

– То, что надо, – ответила Джил.

– Помни, это я готовил.

– Бен, – сказала она, утолив первый голод, – а как насчет того, что Смит… ну, незаконный сын. Может ли он ей наследовать?

– Он не незаконный. Доктор Мэри Джейн родом из Беркли, а калифорнийские законы не признают незаконность рождения. То же самое справедливо и для капитана Бранта, поскольку в Новой Зеландии аналогичное гражданское законодательство. Согласно законам родного штата доктора Уорда Смита, мужа Мэри Джейн, ребенок, рожденный в супружестве, не может считаться незаконнорожденным. Это наследник чистой воды. Следовательно, Джил, мы имеем законного ребенка трех родителей.

– Что? Погоди, Бен, такого не может быть. Я не юрист, но…

– Конечно, не юрист. Но для юриста здесь все ясно: Смит – законный наследник со всех точек зрения и согласно всем юриспруденциям, хотя и бастард по существу. Поэтому он и наследует. Кроме того, если его мать была богата, то и отцы не были бедняками. Брант греб свои грязные деньги, работая пилотом на Лунных предприятиях. Сама знаешь, какие это суммы… Они как раз недавно объявили свои дивиденты. У Бранта был один грешок – карты. Ему везло, он выигрывал и эти деньги тоже вкладывал в бумаги. У Уорда Смита было изрядное фамильное состояние. Смит – наследник их обоих.

– Фью!

– Это только половина, золотко. Смит – наследник всего экипажа.

– Как это?

– Все восемь подписали соглашение, сделавшее их наследниками друг друга – их всех и их наследников. Они сделали это обдуманно, используя как основу контракты XVI и XVII 66, сделали, чтобы противостоять любой попытке раскола. Эти люди обладали большим влиянием. У них были большие деньги. Да еще солидная пачка бумаг Лунных Предприятий, да то, что Брант имел кроме этого. Смит должен обладать, если не контрольным пакетом акций, то уж ключевым во всяком случае.

Джил подумала об инфантильном создании, так трогательно выполнявшем церемонию утоления жажды, и почувствовала жалость к нему, а Кэкстон продолжал:

– Хотел бы я хоть одним глазком заглянуть в бортовой журнал «Посланца». С корабля-то его взяли, но вряд ли теперь выпустят из рук.

– Почему, Бен?

– Это довольно скверная история. Мне удалось кое-что надоить, пока мой информатор не протрезвел. Доктор Уорд Смит избавился от своей жены с помощью кесарева сечения – она умерла на операционном столе. То, что он сделал дальше, показывает, что он решил предъявить счет: тем же самым скальпелем он перерезал горло капитану Бранту… а потом и себе. Извини, все это довольно неприятно.

Джил поежилась.

– Я медсестра. У меня иммунитет к подобным вещам.

– Ты врунишка, и я люблю тебя за это. Я три года был полицейским хроникером, Джил, но не сделался равнодушным.

– А что произошло с остальными?

– Если мы не сломим бюрократов, завладевших бортжурналом, мы никогда этого не узнаем. Но я неисправимый мечтатель и думаю, что мы до него все же доберемся. Секретность порождает тиранию.

– Бен, а может, оно и к лучшему, если его ототрут от наследства. Он совсем… ну, не от мира сего.

– Это очень точное определение. И деньги ему ни к чему: Человек с Марса никогда не останется без куска хлеба. Любое правительство, университет или институт будут в восторге, если заполучат его к себе в гости.

– Ему лучше подписать все, что надо, и забыть про это наследство.

– Не так все просто, Джил, ты ведь знаешь знаменитое дело «Дженерал Атомикс» против Ларкина и других?

– М-м… Ты имеешь в виду прецедент Ларкина. Я учила о нем в школе, как я все остальные. При чем здесь Смит?

– Подумай хорошенько. Русские посылают первый корабль на Луну. Он разбивается. Соединенные Штаты объединяются с Канадой, чтобы запустить свой корабль. Он возвращается обратно, никого не оставив на Луне. Поэтому Соединенные Штаты и Содружество спешно готовят корабль с колонистами при поддержке Федерации, а Россия, в свою очередь, делает то же самое. «Дженерал Атомикс» забирает пальму первенства, запуская свой корабль с островка, арендуемого у Эквадора, и вот уже их люди сидят кучкой на Луне и самодовольно поглядывают на показавшийся вдалеке корабль Федерации, на хвосте у которого сидят русские.

Итак, «Дженерал Атомикс», шведская корпорация, контролируемая Америкой, провозгласила права на Луну. Федерация не могла вышвырнуть ее оттуда и загрести все в свои лапы, не помышляли об этом и русские.

Верховный Суд вынес решение, что эта корпорация – самая настоящая фикция – не может владеть планетой; настоящими владельцами являются люди, осуществившие колонизацию – Ларкин и компания их признали суверенной нацией и они вошли в состав Федерации получив мякоть арбуза, тогда как «Дженерал Атомикс» и дочерние «Лунные Предприятия» довольствовались концессиями. Не всем это пришлось по вкусу, и Верховный Суд Федерации перестал с тех пор быть всесильным… но это был компромисс, на который согласился каждый. В результате родились законы о колонизации планет, базирующиеся на прецеденте Ларкина и направленные на избежание конфликта, связанного с космическими путешествиями. Поэтому прецедент Ларкина имеет прямое отношение к Смиту.

Джил покачала головой.

– Не вижу связи.

– Думай, Джил. По нашим законам Смит – суверенная нация, единоличный владелец планеты Марс.

### Глава 5

Джил округлила глаза:

– Слишком много мартини, Бен. Готова поклясться, что ты сказал, будто этот наш пациент владеет Марсом.

– Все верно. Он владел им в течение определенного времени. Смит является планетой Марс – королем, президентом, единственным гражданским лицом… называй, как хочешь, если бы «Победитель» не оставил колонистов, права Смита перешли бы к другому. Но он оставил, и это значит, что Смит владеет Марсом несмотря на то, что сейчас он на Земле. Но не надо приравнивать к нему колонистов; они обыкновенные иммигранты, пока он не предоставит им гражданство.

– Фантастика!

– Зато все по закону. Золотко, ты поняла, почему к Смиту могут проявить интерес? И почему администрация держит его под замком? То, что они делают, на все сто противозаконно. Смит, кроме того, гражданин Соединенных Штатов и Федерации. Держать гражданина Федерации, даже осужденного преступникам безо всякой связи с внешним миром противозаконно. Кроме того, это величайший за всю историю акт недружелюбия по отношению к прибывшему с визитом монарху, которым он, конечно, является – держать его под замком и не разрешать видеться с людьми, особенно с прессой, то есть cо мной. Так ты не выдашь меня?

– Я что-то сделалась ужасно глупой, Бен. Если меня поймают, что со мной могут сделать?

– М-м… Ничего плохого. Запрут в палату, обитую поролоном, снабдив свидетельством, подписанным тремя докторами. Разрешат писать письма, чтобы скоротать время. Я думаю о том, что они собираются сделать с ним.

– А что они могут сделать?

– Ну, он может умереть… скажем, от последствий посадочных перегрузок.

– Ты хочешь сказать, его убьют?

– Ай-ай-ай! Не употребляй таких гадких слов. Не думаю, чтобы они на это пошли. Прежде всего он – кладезь информации. Кроме того, он мост между нами и единственной известной нам цивилизованной расой. Как у тебя с классикой? Читала когда-нибудь «Войну миров» Герберта Уэллса?

– Давно, еще в школе.

– Предположим, марсиане враждебны к нам. Это вполне возможно, а мы не имеем ни малейшего представления о том, насколько увесиста дубинка, которой они размахивают. Смит может стать посредником, способным предотвратить Первую Межпланетную войну. Даже если это не так, администрация не может игнорировать такую возможность. Цивилизация на Марсе трудно прогнозируема. С точки зрения политики.

– Значит, ты считаешь, что он в безопасности?

– До поры до времени. Генеральный Секретарь должен сделать правильное предположение. Как тебе известно, положение администрации сейчас весьма шаткое.

– Никогда не интересовалась политикой.

– Правильно. Гораздо важнее стук собственного сердца.

– И все-таки я ею не интересуюсь.

– Не перебивай оратора. Пестрая компания, возглавляемая Дугласом, может в один прекрасный день разлететься на мелкие кусочки, стоит Пакистану вильнуть в сторону. Тогда будет выражен вотум недоверия, и мистер Генеральный Секретарь Дуглас станет мелким адвокатом. Человек с Марса может либо возвысить, либо низвергнуть его. Ты не собираешься доносить на меня?

– Я собираюсь в монастырь. Кофе есть?

– Сейчас посмотрю.

Они поднялись. Джил потянулась и вздохнула:

– Ох, мои старые косточки! Бог с ним, с кофе. Бен – завтра у меня будет тяжелый день. Подвезешь меня до дома? Или отправь почтой, так будет безопаснее.

– Ладно, хотя время еще детское. – Он зашел в спальню и вышел оттуда, держа в руке предмет размером с небольшую зажигалку. – Ты не донесешь на меня?

– Слушай, Бен, мне очень хочется, но…

– Ладно. Это опасно не только для твоей карьеры. – Он протянул ей предмет. – Ты согласна подсунуть ему клопа?

– Что это такое?

– Величайшее благодеяние для шпионов со времени Микки Финна. Микромагнитофон. Проволока в нем движется таким образом, что на нее не реагирует аппаратура обнаружения. Внутри все залито в пластик, и ты можешь ронять его на асфальт. В его батарейке радия не больше, чем в стрелках наручных часов, и она надежно экранирована. Проволоки хватает на двадцать четыре часа. Потом ты вынимаешь вот эту штучку и вставляешь другую. В ней новая проволока.

– А он не взорвется? – нервно поинтересовалась Джил.

– Можешь хоть в пирог запекать.

– Бен, мне боязно заходить к нему.

– Ты сможешь войти в соседнюю палату?

– Думаю, что смогу.

– У этой штучки длинные уши. Приложи ее вогнутой стороной к – стене, приклей липкой лентой, и она запишет все, что делается в соседней комнате.

– Я боюсь, кто-нибудь заметит, что я то и дело шастаю в эту дверь. Бен, его палата имеет общую стенку с палатой в соседнем коридоре. Эта штука сработает оттуда?

– Еще как. Так ты согласна?

– М-м… дай-ка ее сюда. Я подумаю.

Кэкстон тщательно протер вещицу носовым платком.

– Нужны перчатки.

– Зачем?

– Обладания этой штучкой вполне достаточно, чтобы занять вакантное место за решеткой. Пользуйся перчатками и смотри, чтобы ее у тебя не увидели.

– Хорошенькое дельце!

– Пошла на попятную?

Джил глубоко вздохнула.

– Нет.

– Вот и умница. – Мигнул огонек, и Бен поднял голову. – Это твое такси. Я вызвал его, когда ходил за клопом.

– Ага… Поищи мои туфли. И не выходи на крышу. Чем меньше меня будут видеть с тобой, тем лучше.

– Как пожелаешь.

Когда он разогнулся, протягивая ей туфли, она взяла его голову в руки и поцеловала его.

– Милый Бен! Ничего хорошего из этой затеи не выйдет, и я даже представить не могла, что ты преступник… но ты очень хороший повар, особенно когда я задаю программу… Я выйду за тебя, если еще раз сумею поймать тебя на слове.

– Предложение остается в силе.

– Разве гангстеры женятся на своих молли <Молли (сленг.) – любовница гангстера, «маруха»>? Или ты стал сентиментальным? – Она поспешила уйти.

* * *

Джил установила клопа без особого труда. У больной в смежной палате был постельный режим, и Джил часто заходила к ней посплетничать. Она прилепила клопа над полкой встроенного шкафа, болтая о том, что уборщицы никогда не дезинфицируют полки.

Сменить проволоку на следующий день было проще простого: женщина спала. Но она проснулась в то самое мгновение, когда Джил собралась встать на стул, и той пришлось отвлекать ее особо пикантными слухами, занимающими больничный персонал.

Джил послала проволоку почтой, поскольку это было безопаснее, чем уловки времен плаща и кинжала. Но третья попытка сменить проволоку провалилась. Она дождалась, пока пациентка уснет, но только лишь забралась на стул, как та проснулась.

– О! Мисс Бодмен!

Джил застыла.

– Да, миссис Фритчли? – выдавила она из себя. – Хорошо вздремнули?

– Прекрасно, – сварливо ответила та. – Но у меня разболелась спина.

– Я разотру.

– Это не помогает. Что вы все время возитесь в шкафчике? Что-нибудь случилось?

Джил с трудом справилась с желудком: тот скакнул куда-то вниз.

– Мышь, – сказала она.

– Мышь? Пусть меня переведут в другую палату!

Джил отодрала от стены приборчик, спрятала его в карман и спрыгнула со стула.

– Ничего страшного, миссис Фритчли, я просто смотрела, нет ли там мышиных ходов. Ничего нет.

– Вы уверены?

– Конечно. Теперь давайте разотрем спину. Расслабьтесь.

Джил решила рискнуть и использовать пустое помещение, которое было частью К-12. Она взяла универсальный ключ…

…и обнаружила, что комната не заперта и в ней сидят еще два моряка; охрана была удвоена. Один из них обернулся, когда она приотворила дверь.

– Кого-нибудь ищете?

– Нет. Не надо сидеть на постелях, мальчики, – ответила она севшим голосом. – Если вам нужны стулья, скажите, мы принесем. – Охранники нехотя поднялись, а она захлопнула дверь, стараясь справиться с дрожью в пальцах.

Когда ее смена закончилась, клоп все еще лежал у нее в кармане. Она решила вернуть его Кэкстону. Только в воздухе, когда такси взяло курс на жилище Бена, она вздохнула посвободнее. Она позвонила ему прямо из машины.

– Кэкстон слушает.

– Бен, это Джил. Я хочу с тобой повидаться.

– Не думаю, что это разумно, – медленно ответил он.

– Бен, мне очень надо. Я уже лечу.

– Ну ладно, если все как следует.

– Надо же, какой энтузиазм!

– Понимаешь, сердечко, не то, чтобы я…

– Пока! – Она отключилась, успокоилась и решила не сердиться на Бена: они играли в не совсем обычную игру. По крайней мере, она… Политики всегда следует сторониться.

Она почувствовала себя лучше, упав в его объятия. Бен такой милый… может быть, она все же выйдет за него. Когда она открыла рот, он приложил ладонь к ее губам и шепнул:

– Ничего не говори. Я не уверен, что мне самому не подсунули клопа. Она кивнула, достала магнитофончик и вручила ему. Брови у него поползли вверх, но он воздержался от комментариев. Вместо этого он сунул ей экземпляр вечерней «Пост».

– Видела газеты? – спросил он обычным голосом. – Взгляни, пока я умываюсь.

– Спасибо. – Она взяла «Пост», он ткнул пальцем в колонку и вышел, забрав магнитофон. Джил прочла:

"ВОРОНЬЕ ГНЕЗДО

Колонка Бена Кэкстона

Каждый знает, что тюрьмы и больницы имеют одно общее свойство: из них трудно выйти. В каком-то смысле преступник изолирован даже меньше, чем больной: заключенный может послать за адвокатом, потребовать Беспристрастного Свидетеля, молить о habeas corpus <Habeas corpus (лат.) – личная неприкосновенность>, требовать от тюремщиков рассмотрения дела на открытом суде.

Но для того, чтобы предать больного забвению более полному, нежели в свое время предали Человека в Железной Маске, требуется всего лишь табличка «ПОСЕЩЕНИЕ ЗАПРЕЩАЕТСЯ», вывешенная по распоряжению одного из представителей нашего странного племени – лечащего врача.

Конечно, близкие родственники сразу бы ринулись узнавать, в чем дело… Но у Человека с Марса, похоже, нет близких родственников. Экипаж печально известного «Посланца» имел мало родственных связей на Земле. Если Человек в Железной Маске – простите, я хотел сказать, «Человек с Марса» – и имеет каких-либо родственников, защищающих его интересы, несколько тысяч репортеров оказались не в состоянии их обнаружить.

Кто говорит за Человека с Марса? Кто распорядился выставить вокруг него вооруженную охрану? Что это за смертельно опасная болезнь, из-за которой никто не может взглянуть на него и поговорить с ним? Я обращаюсь к вам, мистер Генеральный Секретарь; объяснения насчет «физической слабости» и «послепосадочной усталости» несерьезны: если дело только в этом, девяностофунтовая медсестра была бы гораздо полезнее вооруженной охраны.

Не может ли эта болезнь иметь финансовые корни? Или – скажем несколько мягче – политические?"

И далее в том же духе. Джил поняла, что Бен пустил шар в администрацию, надеясь, что Генеральный Секретарь приоткроется. Она почувствовала, что Кэкстон серьезно рискует, бросая вызов весьма могущественным людям, однако она не имела представления ни о размерах опасности, ни о форме, которую та может принять.

Она просмотрела газету. Та была плотно набита рассказами о «Победителе», фотографиями Генерального Секретаря Дугласа, прикалывающего медали, интервью с капитаном Ван-Тромпом и его бравыми ребятами, снимками марсиан и марсианских городов. О Смите было совсем мало, только бюллетень, сообщающий о том, что он медленно оправляется от последствий перелета.

Вошел Бен и бросил ей на колени тонкие гладкие листы. – Вот еще одна газета, – сказал он и снова вышел. Джил увидела, что «газета» была перепечаткой разговора, записанного на первой катушке. На ней стояли пояснения: «Первый голос», «Второй голос», и так далее. Когда Бен мог узнать голоса, он писал имена. «Все голоса мужские» – было написано сверху.

Большинство разделов просто показывало, что Смита кормят, умывают, массируют и что он занимается под руководством голоса, идентифицированного как доктор Нельсон и еще одного, обозначенного как «второй доктор».

Один раздел, однако, не имел ничего общего с уходом за больным. Джил принялась за него.

"Доктор Нельсон: С тобой хочет поговорить один человек.

Смит (Пауза): Кто? (Кэкстон приписал: «Всему, что говорит Смит, всегда предшествует пауза».)

Нельсон: Он наш великий (Непереводимое гортанное слово. Марсианское?) Он наш самый старший Старший. Ты поговоришь с ним? Как ты себя чувствуешь, мальчик? У тебя хватит сил для разговора?

Смит: Да (Очень долгая пауза). Это великое счастье. Старший будет говорить, а я буду слушать и расти.

Нельсон: Нет-нет! Он хочет задать тебе несколько вопросов.

Смит: Я не могу учить Старшего.

Нельсон: Старший хочет этого. Ты позволишь ему задать несколько вопросов?

Смит: Да.

(Приглушенные голоса.)

Нельсон: Сюда, сэр. Я оставил для перевода доктора Махмуда."

Джил прочла: «Новый голос». Кэкстон зачеркнул это и написал: «Генеральный Секретарь Дуглас!!!»

Генеральный секретарь: Он не понадобится. Вы сказали, что Смит понимает английский.

Нельсон: И да и нет, ваше высокопревосходительство. Он знает ряд слов, но, как говорит Махмуд, он не имеет речевого опыта, чтобы связывать их. Может возникнуть путаница.

Генеральный секретарь: О, мы договоримся, я уверен в этом. В молодости я объездил всю Бразилию на попутных машинах, а ведь поначалу я не знал ни слова по-португальски. Так… Представьте нас друг другу и оставьте наедине.

Нельсон: Сэр? Я лучше останусь со своим пациентом.

Генеральный секретарь: В самом деле, доктор? Боюсь, я буду настаивать. Простите.

Нельсон: А я боюсь, что я буду настаивать. Простите, сэр. Врачебная этика…

Генеральный секретарь (перебивая): Как юрист я кое-что смыслю во врачебной юриспруденции… Поэтому не засоряйте мне мозги вашей «врачебной этикой». Этот больной выбрал вас?

Нельсон: Не совсем, но…

Генеральный секретарь: Была у него возможность выбирать себе врача? Сомневаюсь. Его статус – находящийся под опекой государства. Я действую как близкий родственник де факто и, как нетрудно понять, де юре. Я желаю говорить с ним наедине.

Нельсон (Долгая пауза, потом очень твердо): Если вы повернули так, ваше превосходительство, я снимаю с себя всю ответственность.

Генеральный секретарь: Не надо воспринимать это так серьезно, доктор. Я не ставлю под сомнение правильность вашего лечения. Но не будете же вы удерживать мать от свидания с сыном наедине, не так ли? Или вы боитесь, что я причиню ему зло?

Нельсон: Нет, но…

Генеральный секретарь: Так в чем же дело? Представьте нас друг другу, и кончим этот спор. Не заставляйте вашего пациента ждать. Это может расстроить его.

Нельсон: Ваше высокопревосходительство, я вас представлю. И можете искать другого врача для своего… подопечного.

Генеральный секретарь: Мне жаль, доктор. Правда, жаль. Я согласен с вашим решением. Мы поговорим об этом позднее. Теперь не будете ли вы столь любезны?..

Нельсон: Сюда, сэр. Сынок, это человек, который хотел тебя видеть. Наш величайший Старший.

Смит: (Непереводимо).

Генеральный секретарь: Что он сказал?

Нельсон: Это самое уважительное приветствие. Махмуд говорит, что оно переводится так: «Я всего лишь яйцо». Что-то вроде этого, во всяком случае. Демонстрирует дружелюбие. Сынок, говори по-человечески.

Смит: Да.

Нельсон: Вам, сэр, лучше использовать простые слова, если мне можно дать вам последний совет.

Генеральный секретарь: Хорошо, я понял.

Нельсон: До свидания, ваше высокопревосходительство. До свидания, сынок.

Генеральный секретарь: Благодарю вас, доктор. Мы еще увидимся.

Генеральный секретарь (продолжает): Как ты себя чувствуешь?

Смит: Чувствую себя хорошо.

Генеральный секретарь: Прекрасно. Если чего захочешь – спроси меня. Мы хотим тебе счастья. А теперь я хочу, чтобы ты кое-что сделал для меня. Ты умеешь писать?

Смит: «Писать»? Что такое «писать»?

Генеральный секретарь: Ну, тогда сгодится и отпечаток пальца. Я хочу прочесть тебе бумагу. В ней полно всяких адвокатских словечек, но если короче, она говорит, что, покинув Марс, ты отказываешься… то есть уступаешь все права, которые у тебя могут быть на него. Понимаешь меня? Ты оформляешь доверенность на правительство.

Смит: (нет ответа).

Генеральный секретарь: Ну, давай тогда так. Ты ведь не владеешь Марсом, правда?

Смит (Долгая пауза): Не понимаю.

Генеральный секретарь: Гм-м… давай попробуем еще раз. Ты хочешь остаться здесь, не так ли?

Смит: Не знаю. Меня послали Старшие. (Долгая непереводимая речь. Звуки похожи на драку лягушки-быка с котом).

Генеральный секретарь: Черт, не могли научить как следует английскому! Слушай, сынок, ты не беспокойся. Все, что мне надо, это отпечаток большого пальца вот здесь, внизу. Дай мне правую руку. Нет, не надо так скрючиваться. Выпрямись. Я не сделаю тебе ничего плохого… Доктор!!! Доктор Нельсон!

Второй доктор: Да, сэр?

Генеральный секретарь: Где доктор Нельсон?

Второй доктор: Доктор Нельсон? Он ушел, сэр. Он сказал, что вы освободили его от обязанностей.

Генеральный секретарь: Нельсон так сказал? Ну и черт с ним! Сделайте что-нибудь. Искусственное дыхание, похлопайте по щекам. Только не стойте так… разве вы не видите – человек умирает!

Второй доктор: Я уверен, что ничего делать не надо, сэр. Оставьте его одного, пока он сам не выйдет из этого состояния. Доктор Нельсон всегда так делал.

Генеральный секретарь: Будь он проклят!"

* * *

Голос Генерального Секретаря больше не появлялся, не появлялся и голос доктора Нельсона. Джил заключила (по тем слухам, которые доходили до нее на работе), что Смит впал в каталептическое состояние. Там были еще две записи. Одна гласила: «Нет нужды говорить шепотом. Он все равно тебя не услышит». Другая: «Уберите этот поднос. Покормим его потом, когда он придет в себя».

Джил принялась перечитывать запись, когда появился Бен. В руках у него были такие же гладкие листы, но вместо того, чтобы протянуть их Джил, он спросил:

– Есть хочешь?

– Пойдем, подстрелим корову.

Он ничего не произнес ни во время подъема на крышу, ни когда они брали такси, молчал он и во время полета до площадки «Александрия», где парковались междугородние такси. Бен взял одно из них, с балтиморским номером, и только в воздухе назвал адрес:

– Хейджерс-таун, Мериленд. – Он расслабился. – Вот теперь можно и поговорить.

– Бен, к чему такая таинственность?

– Извини, Стройненькие Ножки. Я не знаю наверняка, что мне не подбросили клопика, потому что если на это способен я, почему то же самое не может сделать кто-нибудь другой. И точно так же насчет такси, вызванного из моей квартиры. Хотя оно и не обязательно должно иметь уши, но они вполне могут в нем оказаться. Спецслужбам свойственны радикальные меры. Но это такси… – он погладил сиденье. – Они не могут нашпиговать своей техникой все машины. Эта, выбранная случайно, должна быть безопасной.

Джил поежилась.

– Бен, не думаешь же ты… – она не закончила фразы.

– Ну да! Ты видела мою колонку. Я сделал ее девять часов тому назад. Ты полагаешь, что администрация позволит мне лягать ее в живот и удержится от ответного удара?

– Но ты же всегда был в оппозиции.

– Все верно. Но здесь есть разница. Я обвинил их в том, что они держат политзаключенного. Джил, правительство – живой организм. Как и у всякого живого существа, в нем преобладает инстинкт самосохранения. Ударь его, и оно ударит в ответ. На этот раз я ударил его всерьез. – Он замолчал и добавил. – Но мне не стоило втягивать в это дело тебя.

– Я не боюсь… С той самой минуты, как вернула тебе твою машинку.

– Ты здорово помогла мне. Если дела пойдут худо, этого будет достаточно.

Джил смолкла. В то, что она, которой не доводилось сталкиваться ни с чем более грубым, чем материнский шлепок в детстве и несколько со смаком сказанных в ее адрес словечек в более зрелом возрасте, может оказаться в положении жертвы, верилось с большим трудом. Будучи медсестрой, она видела последствия различного рода жестокости… но это случалось с кем-то другим.

Такси уже заходило на посадку, когда она нарушила молчание:

– Бен! Положим, этот пациент умрет. Что тогда будет?

– А? – он задумался. – Хороший вопрос. Дети, если больше вопросов нет, можете идти домой.

– Не остри.

– Гм-м… Джил, я ночей не спал, стараясь ответить на этот вопрос. Вот лучшее из того, что я придумал: если Смит умирает, исчезает проблема его прав на Марс. Возможно, группа, оставленная «Победителем» на Марсе, предъявит свои претензии… но администрация почти наверняка позаботилась об этом еще до того, как они покинули Землю. «Победитель» – корабль Федерации, но, возможно, тут все ниточки идут к Генеральному Секретарю Дугласу. Это может надолго оставить его в силе. С другой стороны, может вообще ничего не случиться.

– Как это? Почему?

– Прецедент Ларкина может здесь не сработать. Луна была необитаема, а Марс населен. Марсианами. В настоящий момент марсиане – ноль без палочки. Однако Верховный Суд может обратить внимание на политическую ситуацию и решить, что высадка людей на обитаемую планету, пусть даже ее обитатели не люди, не дает им никаких прав. Тогда права на Марс должны быть заверены марсианами.

– Но, Бен, должен же быть какой-то случай, подобный этому. Эти слова о единственном человеке, владеющем планетой… это же фантастика!

– Только не говори этого слова юристу: наследование комарами и верблюдами – обязательный курс на юридическом факультете. Кроме того, прецедент уже был. В пятнадцатом веке Папа отписал все Западное полушарие Испании и Португалии, и никого не заботило, что эти земли уже населены индейцами с их собственными законами, обычаями и законными правами. Его дар тоже был весьма щедр. Погляди-ка на карту. Вот здесь говорят по-испански, а здесь – по-португальски.

– Да, однако… Бен, сейчас же не пятнадцатый век.

– Это уже дело юристов. Джил, если Верховный Суд сошлется на прецедент Ларкина, Смит окажется в состоянии даровать миллионные, даже скорее, миллиардные концессии. Если он откажет свои права администрации, Генеральный Секретарь будет кум королю.

– Бен, для чего одному человеку такая власть?

– Для чего моль летит на свет? Но богатство Смита – вещь не менее значительная, чем его положение Императора Марса. Верховный Суд может отклонить его претензии, объявив скваттером <Скваттер – человек, незаконно занявший землю>, однако я сомневаюсь, чтобы кто-нибудь смог вырвать у него Лайл-переход и изрядный кусок акций «Лунных Предприятий». Что случится, если он умрет? Тысячи лжеродственников выплывут на свет божий, однако «Сайенс Фаундейшн» не привыкать гонять этих алчных паразитов. Похоже, если Смит умрет, не выразив последней воли, все права на его имущество перейдут к государству.

– Ты имеешь в виду Федерацию или Штаты?

– Еще один вопрос, на который надо ответить. Его родители родом из двух стран Федерации, а сам он рожден за ее пределами… и это может дать карты в руки тому, кто задумает попользоваться этими акциями или патентами. Но не Смиту. Он не отличит акции от автобусного билета. Скорее всего, это будет тот, кто сможет взять его в оборот. Сомневаюсь, чтобы Ллойд согласился застраховать его жизнь. Слишком велик риск.

– Бедный мальчик! Бедный, бедный ребенок!

### Глава 6

Ресторан в Уэйджерстауне славился своей «атмосферой» – одни столики были разбросаны на пологой лужайке у озера, другие стояли в дуплах трех огромных деревьев. Джил захотелось посидеть внутри дупла, но Бен сунул метрдотелю монету, и официант поставил им столик у воды, потом ушел и вернулся обратно со стереобаком.

Джил надулась.

– Бен, стоило ли давать ему деньги, раз уж в дупло мы все равно не попали, да еще вынуждены терпеть этот ужасный грохот?

– Терпением маленькая. В дуплах установлены микрофоны. Сервис. А этот столик безо всяких штучек… надеюсь… Я видел, как один официант принес его прямо со склада. Что же до стереобака, то дело тут не столько в том, что есть без стерео не по-американски, сколько в шуме, который будет мешать направленному микрофону… если сыщики мистера Дугласа вдруг проявят интерес к нашему разговору.

– Ты всерьез думаешь, что за нами следят, Бен? – Джил поежилась. – Я не создана для жизни правонарушителя.

– Фи, или даже фуй! Когда я делал скандал с «Дженерал Синтетикс», я никогда не бывал дважды в одном и том же месте и не ел ничего, кроме концентратов из пакетов. Тебе это должно понравиться – здорово стимулирует обмен веществ.

– Моему обмену это ни к чему. Все, что мне требуется, это престарелый богатый пациент.

– Ты уже раздумала выходить за меня?

– Только после того, как мой богатенький сыграет в ящик. А может, я сама разбогатею и смогу держать тебя вместо комнатной собачки.

– Почему бы тогда не начать прямо сейчас?

– После того, как он сыграет в ящик.

– Они принялись за еду. Музыкальная программа, от которой лопались барабанные перепонки, вдруг прервалась. На экране появилась голова диктора; она улыбнулась и произнесла: "Программе «Новый Мир» и ее спонсору «Разумной Девушке» предоставлена высокая честь использовать это время для правительственного сообщения исторического значения. Помните, друзья, каждая разумная девушка прибегает к услугам «Разумной Девушки». Легко усваивается, приятно на вкус, гарантировано от ошибки, продается безо всяких рецептов согласно государственному закону 1312. К чему прибегать к устаревшим, неэстетичным, не дающим уверенности методам? К чему рисковать его любовью и уважением? – Красавец-диктор взглянул куда-то в сторону и заторопился: – Я передаю слово Разумной Девушке, которая, в свою очередь, пригласит Генерального Секретаря!

Трехмерное изображение переключилось на молодую женщину, такую чувственную, такую грудастую, такую обольстительную, что мужчинам оставалось только жалеть о своих ограниченных способностях. Она потянулась, подмигнула и произнесла постельным голосом: "Я всегда пользуюсь «Разумной Девушкой».

Изображение пропало, и оркестр заиграл «Слава миру и суверенитету».

– А ты пользуешься «Разумной Девушкой»? – спросил Бен.

– Не твое дело! – Джил раздраженно взглянула на него. – Это шарлатанское снадобье. С чего ты решил, что оно мне нужно?

Кэкстон не ответил.

Экран заполнило отечески нежное лицо Генерального Секретаря Дугласа.

– Друзья, – начал он, – граждане Федерации, этим вечером на мою долю выпала огромная честь. Со времени триумфального возвращения нашего блистательного «Победителя»… – и он принялся поздравлять граждан Земли с успешным контактом с другой планетой, другой расой. Он принялся убеждать всех, что полет был страстным чаянием каждого жителя Земли, что любой мог возглавить экспедицию, не помешай ему серьезная работа, и что он, Секретарь Дуглас, был послушным орудием для воплощения всеобщей воли. Все фразы звучали очень обтекаемо, речь строилась на том, что средний человек – воплощение каждого и лучше остальных… И что добрый старый Джо Дуглас олицетворяет собой этого среднего человека. Даже слегка сбившийся галстук и вихор были вполне в «народном» вкусе.

Бен Кэкстон размышлял над тем, кто все это написал. Видимо, Джим Стэнфорт. Джим всегда наносил последний мазок на речи Дугласа, отбирая наиболее мягкие и тешащие слух прилагательные. До того, как удариться в политику, он писал рекламные тексты, и понятие совести ему было совершенно чуждо. Да, этот кусочек насчет «руки, качающей колыбель» наверняка был работой Джима. Джим вполне способен подманить маленькую девочку леденцом.

– Выключи! – потребовала Джил.

Тише, тише, Стройненькие Ножки. Мне это нужно.

– …итак, друзья, я имею честь пригласить отличного парня – Валентайна Майкла Смита, Человека с Марса! Майк, мы знаем, ты устал и не совсем хорошо себя чувствуешь… но не скажешь ли ты пару слов своим новым друзьям?

Камера отъехала назад, показав укутанного с ног до головы человека в каталке. С одной стороны над ним склонился Дуглас, с другой стояла медсестра, накрахмаленная, чопорная и очень фотогеничная.

Джил задохнулась.

– Спокойнее! – шепнул Бен.

На гладком, словно бы детском лице человека в каталке появилась застенчивая улыбками сказал, глядя в камеру:

– Хэлло, ребята. Простите, что сижу. Я все еще немножко слаб. – Было похоже, что говорить ему очень трудно. Медсестра пощупала у него пульс.

В ответах на вопросы Дугласа он отпустил пару комплиментов капитану Ван-Тромпу и его команде, поблагодарил всех за свое спасение и сказал, что все на Марсе были страшно взволнованы контактом с Землей и что он надеется помочь установить дружеские связи между двумя планетами. Сестра остановила интервью, но Дуглас мягко спросил:

– Майк, у тебя хватит сил ответить еще на один вопрос?

– Конечно, мистер Дуглас… Если смогу.

– Майк, что ты думаешь о наших девушках?

– Ууу!..

Младенческое лицо человека в каталке приобрело благоговейное выражение, оно слегка порозовело, и на нем появилось выражение восторга. Камера переключилась на голову и плечи Генерального Секретаря.

– Майк просил передать вам, – произнес он отеческим тоном, – что он встретится с вами, как только сможет. Вы ведь знаете, что ему надо нарастить мускулы. Возможно, на той неделе, если доктора скажут, что он достаточно окреп… – Камера переключилась на таблетки «Разумная Девушка», и коротенькая пьеска с очевидностью показала, что девушка, не потребляющая их, была не только не в своем уме, но к тому же была белой вороной, а мужчины, едва завидев ее, перебегали на другую сторону улицы.

Бен переключил канал, повернулся к Джип и уныло произнес:

– Вот так… Мне остается только порвать завтрашнюю статью. Дуглас вертит им, как хочет.

– Бен!

– Что?

– Это не Человек с Марса!

– Что? Детка, ты уверена?

– Он здорово похож на него, но это не тот больной, которого я видела в охраняемой палате.

Бен подумал, что дюжины людей видели настоящего Смита: охрана, врачебный персонал, санитары, капитан Ван-Тромп и его экипаж, возможно, и еще кто-то. И никто из них не должен был увидеть этого выпуска… Администрация не могла не понимать, что эти люди смогут обнаружить подлог. В подставке не было смысла… слишком большой риск.

Но Джил продолжала настаивать, что человек в стереобаке вовсе не тот, кого она видела. В конце концов она разозлилась:

– Ну и думай по-своему! Мужчины, одно слово!

– Послушай, Джил…

– Пожалуйста, отвези меня домой.

Бен пошел за такси. Он не заказал его прямо из ресторана, а выбрал одно из тех, что стояли на посадочной площадке отеля напротив. Весь обратный путь Джил была холодна как лед. Бен достал листы и перечитал их снова. Потом задумчиво помолчал и сказал:

– Джил!

– Да, мистер Кэкстон?

– Я тебе дам «мистер»! Знаешь, Джил, извини меня. Я был неправ.

– И что привело вас к такому заключению?

Он похлопал свернутыми в трубку листами по ладони.

– Вот это. Еще вчера Смит не выказывал подобных настроений, а сегодня вдруг дал интервью. Он должен был потерять контроль над собой… впасть в этот свой транс.

– Как я рада, что ты наконец-то увидел очевидное.

– Джил, может, ты лучше ударишь меня не очень сильно и простишь? Ты понимаешь, что это означает?

– Это означает, что они выставили актера, чтобы всех одурачить. Именно об этом я твердила тебе час назад.

– Конечно. Актер, причем хороший актер, тщательно подобранный и натасканный. Но это означает и кое-что еще. Насколько мне видится, тут есть две возможности. Первая: Смит мертв и…

– Мертв! – Джил вдруг вспомнила забавную церемонию утоления жажды и ощутила странный теплый неземной привкус личности Смита, ощутила с невыносимой печалью.

– Возможно. В таком случае, двойник будет «жив», пока он нужен. Потом он «умрет» и его выпроводят из города, предварительно загипнотизировав так, что его задушит астма, попробуй он избавиться от внушения… а может, прибегнут даже к лоботомии. Но если Смит уже мертв, лучше о нем забыть; мы никогда не докажем правду. Поэтому предположим, что он жив.

– Я очень на это надеюсь.

– Что вам Гекуба или ты Гекубе? – переврал Кэкстон цитату Шекспира. – Если он жив, с ним, возможно, и не случится ничего плохого. В конце концов, нашим деятелям органически свойственна двойная игра. Возможно, недельки через две-три наш друг Смит будет в достаточной форме, чтобы выдержать публичное выступление, и нам его покажут. Но я чертовски в этом сомневаюсь.

– Почему?

– Поработай головкой. У Дугласа уже провалилась одна попытка вытянуть из Смита то, что ему надо. Но Дуглас не может позволить себе провал. Поэтому, я думаю, он похоронит Смита глубже, чем кого-бы то ни было… и мы никогда не увидим настоящего Человека с Марса.

– Убьет его? – выдавила из себя Джил.

– Ну зачем же так грубо? Поместит его в частный приют и не позволит ему никогда и ничего узнать.

– Господи! Бен, что же нам делать?

Кэкстон задумался.

– У них и бита, и шар, и правила она устанавливают сами. Но я, пожалуй, нагряну с Беспристрастным Свидетелем и кем-нибудь из известных юристов и потребую, чтобы меня пустили к Смиту. Может, я сумею вытащить его в открытую.

– Я буду рядом с тобой!

– Только тебя мне там не хватало. Если ты там покажешься, мигом вылетишь с работы.

– Но я же нужна, чтобы опознать его.

– Ну, лицом к лицу я смогу отличить человека, воспитанного негуманоидной расой, от актера, выдающего себя за такового. Но если со мной что-нибудь случится, ты будешь козырем в рукаве – человеком, знающим, что они водят всех за нос, и имеющим доступ в Бетесду. Солнышко, если обо мне ничего не будет слышно, то вся надежда будет только на тебя.

– Бен, но они ведь не сделают тебе ничего плохого?

– Я выступаю не в своей весовой категории, девочка.

– Бен, мне это совсем не нравится. Слушай, если тебя пропустят к нему, что ты будешь делать?

– Я спрошу, не хочет ли он покинуть больницу. Если он скажет «да», то я приглашу его к себе. В присутствии Беспристрастного Свидетеля его не посмеют задержать.

– Хм-м… И что дальше? Он нуждается во врачебном уходе, Бен; он не способен сам позаботиться о себе.

Кэкстон снова задумался.

– Я уже думал об этом. Я не могу ухаживать за ним. Мы можем поселить его у меня…

– … а я буду за ним ухаживать. Мы так и сделаем, Бен!

– Остынь, остынь. Дуглас вытащит из шляпы какого-нибудь кролика, и Смит окажется у него в кармане. А может, и мы с тобой заодно. – Он поднял брови. – Я знаю только одного человека, который может обставить Дугласа в этой игре.

– Кто это?

– Ты когда-нибудь слышала про Джубала Харшоу?

– Еще бы? Его все знают.

– Это одно из его преимуществ; каждый знает, кто он такой, поэтому его довольно сложно отпихнуть в сторону. Поскольку он к тому же доктор медицины и юрист, отпихнуть его в три раза труднее. Но важнее всего то, что он такой драчун и индивидуалист, что задень его, и он выйдет против всей Федерации один с перочинным ножом, и это делает борьбу с ним в восемь раз труднее. Мы познакомились на судебных процессах. Это друг, на которого всегда можно рассчитывать. Если мне удастся выцарапать Смита из Бетесды, я увезу его в Покопос, к Харшоу, и пусть-ка эти сопляки попробуют туда сунуться! Я со своей колонкой и Харшоу с его любовью к дракам устроим им веселую жизнь.

### Глава 7

Был уже поздний вечер, но Джил только минут десять назад сменилась с дежурства. Она намеревалась последовать приказанию Бена и прекратить свои попытки увидеть Человека с Марса, но в то же время не собиралась отходить далеко от его двери. Бену могло понадобиться подкрепление.

В коридоре больше не было охранников. Подносы, процедуры и двое больных, которым предстояла операция, очень плотно заняли первые два часа; она еле нашла время, чтобы взглянуть на дверь в К-12. Она была заперта, как и дверь в соседнюю палату. Джил хотела, раз охраны не было, проскользнуть туда через боковую комнату, но была вынуждена отложить это: времени не было. Тем не менее, эта занятость не мешала ей зорко следить за каждым, кто появлялся на ее этаже.

Бена все не было, а из осторожных расспросов напарницы выяснилось, что, пока Джил отлучалась, в К-12 не входил ни Бен, ни кто-либо другой. Это ее озадачило: Бен не назвал точного времени, но она знала, что он собирался штурмовать цитадель с утра пораньше.

Немного погодя Джил решила сходить на разведку. Она приоткрыла дверь, сунула туда голову и притворилась удивленной:

– О! Здравствуйте, а я думала, здесь доктор Фрейм.

Врач за пультом улыбнулся, увидав ее личико.

– Его здесь не было, сестричка. Я – доктор Браш. Могу я чем-нибудь помочь вам?

При этой типично мужской реакции Джил успокоилась.

– Да нет, ничего особенного. Как там Человек с Марса?

– Что?

Джил улыбнулась.

– Для персонала это не секрет, доктор. Ваш пациент… – Она сделала жест в сторону внутренней двери.

– Вот как? – Тот изумленно поглядел на дверь. – Так это его здесь держали?

– А сейчас он разве не здесь?

– Миллион против одного, что нет. Миссис Роза Вэнкерстон… Лечащий врач – доктор Гарнер. Ее положили сюда сегодня утром.

– В самом деле? А что случилось с Человеком с Марса?

– Не имею ни малейшего понятия. Скажите, так я в самом деле упустил шанс поглядеть на Валентайна Смита?

– Вчера он был здесь.

– Везет же людям. Взгляните, с кем я вожусь, – он щелкнул тумблером глазка, и Джил увидела гидравлическую постель. В ней лежала маленькая сморщенная старушка.

– Что с ней?

– М-м… Знаете, сестричка, если бы у нее не было денег на кремацию, это бы называлось старческим слабоумием. Но раз они у нее есть, она здесь для отдыха и общего медосмотра.

Джил немного поболтала с ним, а потом притворилась, будто услышала сигнал вызова. Она вернулась на свое место и вытащила журнал ночной смены. Ага, вот оно: «В.М.Смит, К-12 – переведен». Ниже стояло: «Роза С. Бэнкерстон – помещ. в К-12 (диет, питание по расп. д-ра Гарнера… особых предписаний нет… рентген не обязателен)».

Почему Смита перевели ночью? Видимо, чтобы избежать лишних глаз. Но куда?

Обычно она в таких случаях звонила в приемную, но подозрения Бена плюс этот звонок… Ее бы вышвырнули с работы. Она решила подождать и посмотреть, что удастся извлечь из сплетен.

* * *

Бен Кэкстон времени не терял.

Он нанял Джеймса Оливера Кавендиша. Хотя сгодился бы и любой другой Беспристрастный Свидетель, престиж Кавендиша был так высок, что можно было обойтись без адвоката: старый джентльмен много раз свидетельствовал перед Верховным Судом, и говорили, что завещания, хранящиеся в его голове, стоят миллиарды. Будучи стипендиатом Благотворительного Общества, Кавендиш обучался специальным методам запоминания – сюда же входили и сеансы гипнотического внушения – у самого великого Сэмюэля Реншоу.

За день он зарабатывал больше, чем Бен за неделю, но Бен намеревался взвалить все денежные расходы на «Пост»… лучше вряд ли что можно было придумать.

Кэкстон взял с собой младшего Фрисби из «Билл, Фрисби, Фрисби, Билл и Рид», а потом позвонил Кавендишу. Сухощавая фигура мистера Кавендиша, укутанная в белый плащ – знак его профессии – напоминала Бену Статую Свободы и почти так же бросалась в глаза.

Бен объяснил Марку Фрисби, что он собирается делать, – и Фрисби сразу же заметил, что у него нет на это права – до того, как появился Кавендиш: присутствие Беспристрастного Свидетеля требовало соблюдения протокола, и они прекратили обсуждение того, что ожидали увидеть и услышать.

До Бетесды они добрались на такси, которое высадило их перед дверями административного корпуса.

Бен показал свое удостоверение и объявил, что хочет видеть директора.

Царственного вида женщина спросила, назначен ли ему прием, и Бен был вынужден признаться, что нет.

– Тогда директор, скорее всего, вас не примет. Не скажете ли вы, что у вас к нему за дело?

– Скажите ему, – произнес Бен громко, чтобы все слышали, – что пришел Кэкстон из «Вороньего гнезда» с адвокатом и Беспристрастным Свидетелем, чтобы взять интервью у Валентайна Майкла Смита, Человека с Марса.

От неожиданности женщина даже растерялась, однако быстро справилась с собой и холодно ответила:

– Я передам ему. Сядьте, подождите.

– Спасибо, я подожду здесь.

Фрисби зажег сигару. Кавендиш ждал с молчаливым терпением человека, перевидавшего за свою жизнь все возможные проявления добра и зла. Кэкстон нервничал. Наконец. Снежная Королева провозгласила:

– С вами будет говорить мистер Берквист.

Кэкстон задумался. Гил Берквист был марионеткой Дугласа с титулом «помощник-исполнитель».

– Мне не нужен Берквист, мне нужен директор. Но Берквист уже шел навстречу – распростертые объятья, приветливая улыбка.

– Бенни Кэкстон! Как поживаешь, дружище? Все ворошишь грязное белье?

– Все ворошу грязное белье. А ты что здесь делаешь, Гил?

– Если меня когда-нибудь выпрут со службы, я тоже заведу себе колонку – тысячи слухов и сплетен – и весь остаток жизни буду слоняться по городу. Завидую тебе, Бен.

– Я спросил, что ты здесь делаешь, Гил? Я хочу сперва повидать директора, а потом – Человека с Марса. Я пришел сюда вовсе не для того, чтобы обмениваться с тобой любезностями.

– Ладно, Бен, не бери в голову. Я вышел потому, что директор приходит в бешенство от одного упоминания о прессе… вот Генеральный Секретарь и послал меня прикрывать его.

– О'кей. Я хочу видеть Смита.

– Бен, старина, все этого хотят – каждый репортер, специальный корреспондент, комментатор, фрилансер, каждый спец, по душещипательным рассказам. Минут двадцать назад здесь была Полли Пайперс. Она хотела расспросить его о любовных отношениях на Марсе, – Берквист развел руками.

– Я хочу видеть Смита. Увижу я его или нет?

– Бен, давай пойдем куда-нибудь, где можно поговорить за стаканчиком. Можешь спрашивать меня о чем угодно.

– Я не хочу спрашивать тебя о чем угодно. Я хочу видеть Смита. Вот мой адвокат, Mapк Фрисби – по обыкновению Бен не стал представлять Беспристрастного Свидетеля.

– Мы уже встречались, – признался Берквист. – Как ваш отец, Марк?

– Почти без изменении.

– Это все наш отвратительный климат. Идем, Бен. И вы, Марк.

– Перестань, – отрезал Кэкстон. – я хочу видеть Валентина Майкла Смита. Я представляю здесь «Пост» и заодно двести миллионов читателей. Я увижу его? Если нет, скажи это громко и обоснуй свой отказ.

Берквист вздохнул.

– Марк, будьте добры, скажите этому любителю замочных скважин, что он не имеет права врываться к больному человеку. Смит выступил вчера вечером… вопреки настояниям врача. Он имеет право на мир и покой, ему надо немного окрепнуть.

– Ходят слухи, – заявил Кэкстон, – что вчерашнее выступление было липой.

Берквист перестал улыбаться.

– Фрисби, – произнес он холодно, – не напомните ли вы своему клиенту почем нынче клевета?

– Бен, полегче.

– Я знаю кое-что о клевете, Гил. Но кого я оклеветал? Человека с Марса? Или кого-то другого? Назови мне имя. Я повторяю, – повысил он голос, – что я слыхал, будто человек, которого показывали прошлым вечером в трехмерке, не был Человеком с Марса. Я хочу увидеть его и задать ему несколько вопросов.

В забитом народом холле стояла тишина. Берквист бросил взгляд на Беспристрастного Свидетеля, потом справился со своим лицом, улыбнулся и сказал:

– Что ж, Бен, возможно, ты выговорил это интервью… а заодно и судебный процесс. Подожди, я сейчас. Он исчез, но очень быстро вернулся.

– Ну вот, я все устроил, – объявил он устало, – хотя ты этого и не заслуживаешь. Идем. Но только мы с тобой. Марк, прошу прощения, но не стоит толпиться около Смита, он еще не совсем в норме.

– Нет.

– Что?

– Либо все трое, либо никто.

– Бен, не будь дураком; ты же получил особую привилегию. Скажи, чего ты… Ладно, Марк тоже может пойти, он подождет снаружи. Но для чего тебе он? – Берквист кивнул в сторону Кавендиша. Свидетель, казалось, ничего не слышал.

– Может, и не для чего. Только моя колонка этим же вечером известит всех, что администрация отказалась пропустить Беспристрастного Свидетеля к Человеку с Марса.

Берквист пожал плечами.

– Что ж, идемте. Бен, я очень надеюсь, что иск за клевету спихнет тебя в яму, из которой ты не скоро выберешься.

Из уважения к возрасту Кавендиша они воспользовались лифтом, потом встали на бегущую дорожку и поехали мимо лабораторий и процедурных кабинетов.

Их остановил охранник, созвонился с кем-то по видео, и наконец их ввели в одну из аппаратных, откуда велось непрерывное наблюдение за тяжелобольными.

– Это доктор Тэннер, – представил Берквист человека за пультом. – Доктор, это мистер Кэкстон и мистер Фрисби. – Кавендиша, естественно, он представлять не стал.

Тэннер озабоченно взглянул на вошедших.

– Джентльмены, должен предупредить вас об одной вещи: не делайте и не говорите ничего, что может возбудить больного. Его нервы в довольно необычном состоянии, и он очень легко отключается… входит в транс, если хотите.

– Эпилепсия? – поинтересовался Бен.

– Человек несведущий может назвать это и так. Но это, скорее, похоже на каталепсию.

– А вы – человек сведущий, доктор? Вы психиатр?

Тэннер бросил быстрый взгляд в сторону Берквиста.

– Да.

– Что вы окончили?

– Бен, – вмешался Берквист, – давайте взглянем на больного. Ты можешь проинтервьюировать доктора Тэннера и после.

– О'кей.

Тэннер окинул взглядом датчики, щелкнул тумблером и поглядел на экран. Потом отпер дверь, приложил палец к губам и повел их в смежную комнату. В палате было темно.

– Мы затемнили ее, поскольку его глаза пока не привыкли к нашему уровню освещенности, – пояснил Тэннер полушепотом. Он подошел к гидравлической постели в центре палаты. – Майк, я привел тебе в гости друзей.

Кэкстон приблизился. В постели лежал, скрытый кое-где пластиковой пленкой, кое-где простыней, закрывающей даже ладони, молодой человек. Он глядел на вошедших, но ничего не говорил. На его круглом, с гладкой кожей, лице, не было совершенно никакого выражения.

Пока Бен мог сказать только одно: это был тот самый человек, которого прошлым вечером показывали по стерео. Его охватило болезненное ощущение, что крошка Джил, похоже, подложила ему мину замедленного действия – обвинение в клевете вполне могло поставить крест на его работе.

– Вы Валентайн Майкл Смит?

– Да.

– Человек с Марса?

– Да.

– Это вас показывали вчера по стерео?

Человек не ответил.

– Не думаю, что он вас понимает, – сказал Тэннер. – Майк, ты помнишь, что вы делали вчера вечером с мистером Дугласом? На лице молодого человека появилась обиженная гримаса.

– Яркий свет. Больно.

– Да, яркий свет, от которого больно глазам. Мистер Дуглас попросил тебя поздороваться с людьми. Больной слабо улыбнулся.

– Долго ехал в кресле.

– О'кей, – удовлетворенно кивнул Кэкстон. – Я понял. Майк, с тобой нормально обращаются?

– Да.

– Ты не должен здесь оставаться. Ты можешь ходить?

Тэннер поспешно произнес:

– Видите ли, мистер Кэкстон…

Берквист дотронулся до его руки.

– Я могу ходить… немного. Усталость.

– Я посмотрю, нет ли здесь каталки. Майк, если тебе не хочется здесь оставаться, я доставлю тебя в любое место, куда ты захочешь.

Тэннер стряхнул руку Берквиста и резко произнес:

– Я не могу позволить, чтобы вы беспокоили моего пациента!

– Он свободный человек, разве нет? – осведомился Бен. – Или он узник?

– Конечно, он свободный человека – заявил Берквист. – Спокойное доктор. Пусть этот дурак роет себе яму.

– Спасибо, Гил. Ты слышал его Майк. Ты можешь идти, куда хочешь.

Больной испуганно поглядел на Тэннера:

– Нет! Нет-нет-нет!

– О'кей, о'кей.

– Ну, мистер Берквист, достаточно, – вспылил Тэннер.

– Хорошо, доктор. Бен, достаточно.

– М-м… один, последний вопрос, – Кэкстон крепко призадумался над тем, что ему удалось выудить из сказанного. Пожалуй, Джил ошиблась… но ведь она не могла ошибиться!

– Ладно, но только последний, – снисходительно разрешил Берквист.

– Спасибо. Э… Майк, прошлым вечером мистер Дуглас задал тебе несколько вопросов… – Тот ничего не ответил. – Среди прочего он спросил, что ты думаешь о наших девушках, так?

Лицо больного расплылось в широкой улыбке.

– Так. Майк… где и когда ты видел этих девушек?

Улыбка исчезла. Больной взглянул на Тэннера, тело его напряглось, глаза закатились, он скорчился, словно младенец во чреве матери: колени согнуты, голова опущена, руки на груди.

– Убирайтесь! – рявкнул Тэннер, бросился к больному и схватил его за запястье.

– Дождался?! – выкрикнул Берквист. – Уйдешь теперь? Или мне вызвать охрану?

– Уходим, уходим, – пробормотал Кэкстон. Все, кроме Тэннера, покинули палату, и Берквист плотно притворил дверь.

– Все тот же вопрос, Гил, – упрямо произнес Бен. – Вы держите его взаперти… Так где же он видел девушек?

– Не будь таким идиотом, Бен. Он видел целую кучу девушек. Медсестер… лаборанток. По-моему, все ясно.

– Не совсем. Насколько я помню, за ним ухаживали исключительно мужчины, а посещение женщин было строго воспрещено.

– Что? Не говори ерунды, – раздраженная гримаса вдруг сменилась усмешкой. – Ты же видел по стерео медсестру рядом с ним.

– О! Да, конечно, – Кэкстон замолк.

* * *

Никто из троих ни слова не сказал о происшедшем, пока они не поднялись в воздух. Только тогда Фрисби заметил:

– Бен, я не думаю, чтобы Генеральный Секретарь подал на вас в суд. И все же, если у вас имеется источник этих слухов, лучше воспользоваться присутствием Беспристрастного Свидетеля.

– Забудьте об этом, Марк. Он не будет судиться, – Бен уставился в пол, – Откуда мы можем знать, что это был Человек с Марса?

– Выбросьте это из головы, Бен.

– Чем это подтверждается? Мы видели человека более или менее подходящего возраста в больничной постели. Мы слышали Берквиста… а Берквист начал свою политическую деятельность, сочиняя всевозможные опровержения. Мы видели какого-то человека, претендующего на звание психиатра… а когда я попытался выяснить, где он обучался, меня оборвали. Мистер Кавендиш, вы видели что-нибудь, уверившее вас, что этот тип – Человек с Марса?

– В мою задачу не входит высказывать мнение, – медленно и с достоинством проговорил Кавендиш. – Я смотрю, я слушаю… вот и все.

– Простите.

– Вы удовлетворены моими профессиональными способностями?

– Что? Да, конечно. Спасибо, мистер Кавендиш.

– Спасибо вам, сэр. Очень интересное дело. Старый джентльмен снял белый плащ, отличающий его от простых смертных. Он расслабился, и черты его лица стали мягче.

– Если бы я смог привести кого-нибудь из экипажа «Победителя», – никак не мог успокоиться Кэкстон, я бы размотал это дело.

– Должен признаться, – заметил Кавендиш, – что я был удивлен одной вещью, о которой вы ничего не говорили.

– Да? Что я такое упустил?

– Мозоли.

– Мозоли?

– Конечно. Всю жизнь человека можно прочитать по его мозолям. Я однажды написал о них монографию в «Журнал для Свидетелей». Этот молодой Человек с Марса, поскольку он никогда не носил нашу обувь и вырос при тяготении в одну треть земного, мог бы продемонстрировать нам мозоли, не соответствующие условиями в которых он жил.

– Проклятье! Мистер Кавендиш, почему вы не предупредили нас?

– Сэр! – Старый джентльмен выпрямился, и ноздри его затрепетали. – Я Беспристрастный Свидетель, сэр. Лицо незаинтересованное.

– Простите, – Кэкстон наморщил лоб. – Давайте вернемся. Мы взглянем на его ноги… или я разнесу эту чертову больницу!

– Вы должны найти себе другого Свидетеля… по причине моего неосмотрительного вмешательства.

– М-м… пожалуй, – протянул Кэкстон.

– Успокойтесь, Бен, – посоветовал Фрисби. – Вы копнули достаточно глубоко. Лично я убежден, что это был Человек с Марса.

Кэкстон развез их по домам и приказал такси повиснуть в воздухе. Ему многое надо было обдумать.

Он пришел один раз… с адвокатом и Беспристрастным Свидетелем. Требовать разговора с Человеком с Марса второй раз заодно и то же утро было бессмысленно: у них найдется тысяча поводов отказать. Но если он повернет назад, с работой на «Пост» ничего не выйдет. Он должен пробиться.

Но как? Что ж, он знал, где находится предполагаемый Человек с Марса. Проникнуть туда под видом электрика? Слишком примитивно; он не сможет пройти дальше «доктора Тэннера».

Действительно ли этот Тэннер доктор? Медики обычно сторонятся всякой деятельности, противоречащей их кодексу. Взять корабельного врача Нельсона… он умыл руки только из-за того…

Постой! Доктор Нельсон может сказать, впрямь ли этот парень Человек с Марса, не разглядывая его мозоли.

Кэкстон попытался связаться с Нельсоном через свой офис, поскольку не знал его адреса. Помощник Бена, Осберт Килгаллен, тоже не знал его, но картотека «Пост» на известных людей отослала их в «Нью Мэйфлауэр». Через несколько минут Кэкстон уже разговаривал с Нельсоном.

Доктор Нельсон не смотрел эту передачу. Да, он слышал о ней; нет, у него нет повода думать, что была подставка. Знает ли доктор Нельсон о том, что была попытка заставить Смита отказаться от своих прав, вытекающих из прецедента Ларкина? Нет, и ему не интересно, так ли это на самом деле; просто нелепо говорить о том, будто кто-то «владеет» Марсом; Марс принадлежит марсианам. Вот как? Тогда давайте предположим, чисто теоретически, доктор, что кто-то пытается…

Доктор Нельсон выключил видео. Когда Кэкстон попытался дозвониться до него снова, механический голос объявил:

– Абонент временно отсутствует. Если вы хотите что-либо записать…

Кэкстон выпалил не очень умное предположение относительно происхождения доктора Нельсона и отключился. То, что он сделал потом, было ничуть не умнее: он позвонил в Правительственный Дворец и потребовал разговора с Генеральным Секретарем.

За годы репортерской работы, шныряя тут и там, Кэкстон пришел к одному выводу: очень часто тайну можно раскрыть, если заявиться на самый верх и сделать свое присутствие там невыносимым для окружающих.

Он, конечно, знал, что крутить тигру хвост довольно опасно; он понимал психопатологию высшей власти куда лучше, чем Джил Бодмен… и, тем не менее, вел себя так, словно имел дело с совершенно иными силами, добрыми и миролюбивыми.

Он забыл простую вещь: не стоило так открыто, из такси, звонить во дворец.

Кэкстон переговорил с полудюжиной чиновников без полномочий, причем делался все агрессивнее с каждым разговором. Он был так поглощен этим делом, что не заметил, как такси медленно двинулось с места.

Когда он это заметил, было уже слишком поздно – машина отказывалась выполнять приказы. Кэкстон с горечью осознал, что сдуру попался в ловушку, которой избежал бы любой уличный хулиган: его разговор был перехвачен, по нему было засечено такси, и его кибер-пилот теперь подчиняется приказам, передаваемым на частоте, используемой полицией. Он был похищен – аккуратно, без шума, без крика. Он попытался связаться с адвокатом.

Он все еще пытался это сделать, когда такси опустилось в каком-то дворе, где стены начисто отсекли сигнал. Он попытался выбраться, обнаружил, что дверца не поддается, и страшно удивился, ощутив, что теряет сознание…

### Глава 8

Джил уверяла себя, что Бен, по-видимому, напал на какой-то другой след и позабыл дать ей знать об этом. Но ей в это не верилось. Бен был обязан своим успехом тому, что всегда помнил обо всех днях рождения, и скорее позволил бы себе не заплатить карточный долг, чем забыть о приглашении на чаепитие. Куда бы он ни отправился, как бы ни был занят, он мог – он должен был! – потратить две минуты на то, чтобы дать знать о себе.

Он должен был сказать ей хоть слово. В обед она позвонила в его офис и переговорила с Осбертом Килгалленом.

Тот лишь снова повторил, что Бен не оставил для нее никакого сообщения и что ничего не произошло со времени ее предыдущего звонка.

– Он не говорил, когда вернется?

– Нет. Но мы держим свободную колонку на тот случай, если что-то прояснится.

– Так… а откуда он звонил вам? Или я суюсь не в свое дело?

– Вовсе нет, мисс Бодмен. Он не звонил, это была открытка, отправленная из «Комнат Паоли» в Филадельфии.

Джил пришлось удовольствоваться этим. Она отправилась в буфет медсестер, взяла обед, села за столик и уставилась в тарелку. Она твердила себе, что это не тот случай, про который говорил Бен. Пока нельзя сказать, что все пошло не так или что она влюбилась в подлеца…

– Эй, Бодмен! Не спи!

Джил подняла голову и увидела Молли Уиллрайт, заведующую диетической кухней.

– Извини, задумалась.

– Я спрашивала: с каких это пор в вашем крыле держат в люксах тех, кто не может платить за лечение?

– У нас такого нет.

– А разве К-12 не на вашем этаже?

– К-12? Там лежит богатая старуха, такая богатая, что способна заплатить доктору, чтобы он следил за каждым ее вздохом.

– Гм! Она, должно быть, разбогатела сразу и вдруг. Последние полтора года она лежала в бесплатном отделении гериатрии.

– Нет, ты ошибаешься.

– Только не я… У нас на кухне ошибаться нельзя. У нее довольно сложный рацион… довольно жирная диета и длинный перечень противопоказаний плюс лекарства, о которых она не должна знать. Поверь, дорогая, рацион больного порой так же индивидуален, как отпечатки пальцев, – мисс Уиллрайт поднялась. – Ну, я побежала, птенчик.

– О чем это болтала Молли? – поинтересовалась сестра, сидящая за соседним столиком.

– Да так. Она ошиблась. – Джил подумала, что можно найти Человека с Марса, проверив диетические кухни, но тут же выбросила эту мысль из головы: потребовалось бы несколько дней, чтобы обойти их все.

В давние времена, когда еще случались войны, Бетесда была морским госпиталем, громадным уже тогда. Впоследствии госпиталь был передан обществу «Богатство, Воспитание и Благополучие» и расширился еще больше. Сейчас он принадлежал Федерации и был небольшим городком.

Однако в случае с миссис Бэнкерстон все же было что-то странное. Бетесда принимала всех больных: частных, бесплатных и правительственных; этаж, на котором работала Джил, предназначался, в основном, для привилегированных больных, в его палаты помещали сенаторов и высокопоставленных чиновников. Частных лиц сюда не клали.

Миссис Бэнкерстон могли перевести сюда только в том случае, если все остальные отделения были переполнены. Да, скорее всего, так и было.

После обеда она совсем закружилась с новыми пациентами, и ей было не до размышлений. Вскоре ей понадобилась энергетическая кровать. Обычно в таком случае она звонила на склад… но склад располагался в подвале, в четверти мили от их крыла, а кровать нужна была немедленно. Она вспомнила, что видела одну, принадлежащую К-12, в смежной комнате для посетителей. Она еще велела морякам не сидеть на ней. Наверное, ее вытащили туда, когда устанавливали гидравлическую кровать.

Может быть, она еще там… если так, у нее будет энергетическая кровать.

Смежная комната была заперта, и Джил обнаружила, что универсальный ключ не подходит. Она подумала, что следует сказать об этом ремонтникам, и вошла в К-12 намереваясь узнать о кровати у лечащего врача миссис Бэнкерстон.

Врач был тот же, что и раньше – доктор Браш. Он не был ни интерном, ни врачом, живущим при больнице. Доктор Гарнер, как он говорил, попросил его присмотреть за этой женщиной. Услышав, как отворяется дверь, Браш поднял голову.

– Мисс Бодмен! Вы-то мне и нужны!

– Почему же вы не позвонили? Как ваша больная?

– С нею все нормальное – ответил он, заглянув в глазок. – А вот со мной – нет.

– Что-нибудь серьезное?

– Нет, что вы. Это займет минут пять, не больше. Можете вы пожертвовать пятью минутами? И держать ваш ротик на замке?

– Думаю, что смогу. Если позволите, я воспользуюсь вашим телефоном и скажу своей помощнице, где я.

– Нет! – возразил он. – Просто заприте за мной дверь и не открывайте, пока я не постучу на мотив «Мы все умеем: стрижем и бреем».

– Хорошо, сэр, – произнесла Джил с сомнением в голосе. – Вашей больной что-нибудь нужно? Я что-нибудь могу сделать для нее?

– Нет-нет. Просто посидите и понаблюдайте за экраном. Не беспокойте ее.

– А где вы будете, если что-нибудь случится? В комнате отдыха персонала?

– Я буду в мужском туалете. И больше, пожалуйста, ни слова. Так надо.

Он вышел, и Джил заперла за ним дверь, а потом взглянула на монитор и посмотрела показания приборов. Женщина спала, экраны показывали сильный пульс и ровное дыхание. Джил удивилась постоянному врачебному наблюдению: больная вовсе не собиралась помирать с минуты на минуту.

Потом она решила посмотреть, нет ли в дальней комнате нужной кровати.

Хотя это и противоречило распоряжению доктора Браша, она была уверена, что не побеспокоит больную. Уж она-то знала, как пройти по палате, не разбудив пациента.

Кроме того. Джил давным-давно поняла, что не следует так уж беспрекословно слушаться докторов. Она открыла дверь и тихонечко вошла.

Одного взгляда было достаточно, чтобы убедиться, что миссис Бэнкерстон забылась в типичном старческом сне. Ступая совершенно бесшумно. Джил подошла к смежной комнате. Дверь была заперта, но универсальный ключ легко открыл ее.

Джил увидела, что энергетическая кровать стоит на месте. А потом она увидела, что палата занята: в кресле, держа на коленях книгу с картинками, сидел Человек с Марса.

Смит поднял глаза и подарил ей лучезарную улыбку обрадованного ребенка.

У Джил закружилась голова. Валентайн Майкл Смит здесь? Этого не могло быть, его же перевели, она сама видела запись в журнале.

Непонятные события вдруг обрели смысл. Подставной Человек с Марса в стереопрограмме… старуха, одной ногой стоящая в могиле, просто прикрывает тот факт, что в палате есть еще один пациент… дверь, к которой не подошел универсальный ключ… мучивший ее ночью кошмар про выезжающий из ворот Бетесды «мясной фургон» с путевым листом, в котором значилось не два трупа, а один.

Лишь только все это пронесетесь в ее голове, она испугалась, представив, что с нею могут теперь сделать.

Смит неуклюже встал, развел руки и сказал:

– Водный брат!

– Здравствуй. Э… ну, как ты?

– Мне хорошо. Я рад, – он добавил еще что-то на странном каркающем языке, остановился, вспомнив, что она не понимает его, и сказал, тщательно подбирая слова: – Ты здесь, мой брат. Тебя не было. Теперь ты здесь, и я впиваю тебя.

Джил вдруг остро ощутила два чувства, раздирающие ее душу: одно нежное, от которого таяло сердце, и другое – леденящий страх. Смит ничего не заметил.

– Видишь? – обрадованно сообщил он. – Я хожу! Я немного окреп. – Он сделал несколько шагов и остановился – восторженный, задыхающийся, улыбающийся. Она заставила себя улыбнуться.

– А у нас прогресс, а? Ты набираешься сил. Вот это характер! Но мне пора идти… Я забежала просто поздороваться. На его лице тут же проступило отчаяние.

– Не надо уходить!

Но мне надо торопиться!

Смит удрученно поглядел на нее:

– Я причинил тебе зло, – с трагической уверенностью проговорил он. – Я не знал.

– Зло? Ox, нет же, нет! Но мне надо уходить… и побыстрее!

На его лице теперь не было совершенно никакого выражения.

– Возьми меня с собой, мой брат.

– Что? Нет, я не могу. И мне надо уходить, надо прямо сейчас. Знаешь, не говори никому, что я была здесь… Пожалуйста!

– Не говорить, что мой водный брат был здесь?

– Да. Никому не говори. М-м… я еще приду. А ты будешь послушным мальчиком, подождешь и никому не скажешь.

Смит переварил это с совершенно безмятежным видом.

– Я буду ждать. Я не скажу.

– Ну и хорошо! – Джил подумала, как ей, интересно, удастся выполнить свое обещание?

Теперь она понимала, что «сломанный» замок на самом деле вовсе не был сломан. Глаза ее метнулись к двери, и она увидела, почему не могла открыть ее. К ней была привинчена ручная задвижка.

Обычно задвижки на дверях в ванных и других комнатах были устроены так, что отпирались универсальным ключом, чтобы больной не мог запереться. Здесь же замок удерживал Смита взаперти, и задвижка редкого в Бетесде типа не позволяла войти в комнату даже тем, у кого был универсальный ключ.

Джил отодвинула задвижку.

– Жди меня. Я приду.

– Я буду ждать.

Она вернулась в первую комнату и сразу же услыхала: «ту-тук, ту-тук-тук» – сигнал, про который говорил доктор Браш. Она поспешно впустить его.

Он буквально ворвался в комнату.

– Где вы были, сестра? Я стучал три раза! – И он подозрительно уставился на дверь во внутреннюю комнату.

– Я увидела, что ваша пациентка заворочалась, – быстро солгала Джил, – и поправила ей подушку.

– Проклятье, я же велел вам просто сидеть у пульта!

Джил вдруг поняла, что доктор сам испуган, и мгновенно перешла в контратаку:

– Доктор, – произнесла она ледяным тоном, – я не отвечаю за вашу пациентку. Но уж раз вы поручили ее моим заботам, я сделала то, что сочла необходимым. А если вы недовольны тем, что я сделала, вызывайте главврача.

– Что? Нет-нет… забудьте о том, что я вам наговорил.

– Нет, сэр. Больным в таком возрасте ничего не стоит задохнуться во сне. Некоторые сестры сносят все нападки докторов… но только не я. Зовите главврача.

– Нет-нет, мисс Бодмен, я выпалил это не подумав. Прошу прощения.

– Очень хорошо, доктор, – произнесла она сквозь сжатые зубы.

– Я вам еще нужна?

– А? Нет, спасибо. Спасибо, что подежурили за меня. Только… ну, не говорите никому, ладно?

– Не скажу. – «Можешь быть уверен! Но что мне делать теперь? Ox, как бы я хотела, чтобы Бен был в городе!» Она вернулась к себе и притворилась, что просматривает бумаги. В конце концов она вспомнила об энергетической кровати и позвонила на склад. Затем отослала за ней свою помощницу и стала думать.

Где Бен? Если бы он был в городе, она бы отпросилась минут на десять, позвонила бы ему и перевалила бы все заботы на его широкие плечи. Но Бен, черт бы его побрал, скрылся за горизонтом, предоставив ей вести мяч в одиночку.

Или нет? Червячок, точивший ее подсознание, прогрыз себе ход наружу.

Бен не покинул бы город, не сообщив, чем окончилась его попытка повидать Человека с Марса. Как сообщница заговорщика она имела на это право… а Бен всегда играл честно.

Она словно наяву услышала сказанные им слова: «…если что случится, ты будешь козырем в рукаве… солнышко, если обо мне ничего не будет слышно, вся надежда только на тебя».

Раньше она не думала об этом, потому что не верила, что с Беном может что-нибудь случиться. Теперь пришла пора серьезно подумать. В жизни каждого человека наступает время, когда он – или она – вынужден рискнуть «жизнью, богатством и честью священной» ради дела с весьма сомнительным исходом. Для Джил Бодмен это время наступило сегодня, в три часа сорок семь минут пополудни.

Человек с Марса, едва ушла Джил, опустился в свое кресло. Он не взял в руки книгу с картинками. Он просто стал терпеливо ждать, хотя слово «терпеливо» не совсем соответствовало марсианским понятиям. Он неподвижно сидел и тихо радовался тому, что его водный брат обещал прийти снова. Он готов был ждать вот так – не двигаясь, ничего не делая – столько, сколько понадобится. Пусть даже годы.

Он не имел ни малейшего понятия о том, сколько времени прошло с той минуты, когда он разделил воду со своим братом. И не только потому, что это место непонятным образом искажалось во времени и очертаниях и это сопровождалось явлениями и звуками, не поддающимися пока грокингу, но и потому, что всей культурой его гнезда время воспринималось совсем иначе, чем людьми. Разница заключалась не в более продолжительном, если перевести на земные годы, времени жизни, а в самой основе. На Марсе нельзя найти подходящих выражений, чтобы сказать: «Сейчас позднее, чем ты думаешь» или «Скоро не бывает споро», хотя и по разным причинам: первое просто немыслимо, тогда как второе – неписанный закон, упоминать о котором так же ни к чему, как советовать рыбе принять ванну.

Но сказать «Как было в Начале, так есть и так будет» – настолько по-марсиански, что перевести это гораздо легче, чем «два плюс два – четыре», а на Марсе это вовсе не считается трюизмом.

Смит ждал.

Услышав, как в двери поворачивается ключ, он вспомнил, что слыхал этот звук перед последним появлением водного брата, поэтому он ускорил метаболизм на тот случай, если все повторится. Он изумился, увидев, что дверь открывается и в нее проскальзывает Джил, поскольку ему не было даже известно, что это тоже дверь. Но он сразу грокнул это и переключился на всепоглощающую радость, приходящую только в присутствии птенца из редкого гнезда, твоего водного брата или (при определенных обстоятельствах) в присутствии Старших.

Радость его была слегка испорчена тем, что водный брат не разделял ее… он казался более расстроенным, чем тот, кого нельзя было спасти от рассоединения из-за какой-нибудь досадной потери или травмы.

Но Смит уже знал, что эти существа способны выносить отрицательные эмоции, о которых и подумать-то страшно, не умирая при этом.

Его брат Махмуд подвергал себя душевным мукам пять раз в день и не только не умирал, но даже утверждал, что эти мучения совершенно необходимы ему.

Его брат капитан Ван-Тромп был подвержен ужасным непредсказуемым приступам, каждый из которых должен был, по разумению Смита, привести к немедленному рассоединению, чтобы избежать конфликта… и все же этот брат, насколько он знал, жил в добром здравии.

Поэтому он не придал особого значения состоянию Джил. Она протянула ему узел.

– Вот, надень-ка это. Быстрее!

Смит взял узел и ждал. Джил выразительно поглядела на него и сказала:

– О господи! Ладно. Снимай одежду. Я помогу.

Ей пришлось и раздевать, и одевать его. На нем было больничное белье, халат и шлепанцы – не потому, что ему так нравилось, а потому, что ему велели так одеться. Он уже мог управляться с одеждой, но не так быстро, как надо было Джил. Она быстро раздела его. Она была медсестрой, а он никогда не слыхал о табу, действующих между мужчинами и женщинами, так что соблюдение приличий не было им помехой. Он пришел в восторг от фальшивых кожиц, которые Джил натянула ему на ноги. Она не дала ему времени восхвалить их и быстро подвязала чулки тесемкой. Одежду медсестры она выпросила у одной из женщин, объяснив, что она нужна ее двоюродной сестре для маскарада. Джил завязала пелерину и решила, что скрыла большинство половых отличий – по крайней мере, она надеялась на это. С туфлями была проблема; они немного жали, а Смиту было трудно ходить даже босиком.

Потом она все же повязала ему на голову косынку.

– Волосы у тебя, пожалуй, коротковаты, – сказала она обеспокоенно, – но все же не короче, чем носят некоторые девушки. Ладно, сойдет и так. – Смит не ответил, поскольку не совсем понял это замечание. Он подумал, что надо отрастить волосы, но понял, что на это потребуется время.

– Теперь, – сказала Джил, – слушай меня внимательно. Что бы ни случилось, не говори ни слова. Ты понял?

– Не говорить. Я не буду говорить.

– Просто иди за мной… Я возьму тебя за руку. Если ты знаешь молитвы, молись!

– Молитвы?

– Ладно, забудь. Просто иди за мной и не разговаривай. – Она отворила дверь, оглянулась и вывела его в коридор.

Смит обнаружил там массу предметов странных конфигураций, многие сильно раздражали глаза.

На него буквально навалились расплывчатые изображения, которые он никак не мог разглядеть. Он слепо заковылял, почти полностью отключив зрение и прочие чувства, чтобы оградить себя от этого хаоса.

Она довела его до конца коридора и ступила на пересекающую его бегущую дорожку. Смит пошатнулся и упал бы, не подхвати его Джил. Дежурная сестра покосилась на них. Джил выругалась сквозь зубы и впредь более внимательно присматривала за ним.

На крышу они поднялись на обычном лифте: Джил была уверена, что не сможет помочь ему в трубе скоростной подъемки.

На крыше они столкнулись с первой проблемой, хотя Смит этого не заметил.

Небо привело его в буйный восторг, он не видел никакого неба с тех пор, как покинул Марс. Это небо было ярким, красочным и радостным – обычный вашингтонский день.

Джил высматривала такси. Крыша была пуста, как она и надеялась – все сменившиеся с дежурства сестры уже разлетелись по домам, исчезли и дневные посетители. Но одновременно исчезли и такси. А она не осмеливалась воспользоваться аэроавтобусом.

Она уже собиралась вызвать машину, когда одна из них пошла на посадку.

– Джек! – крикнула она служителю. – Это такси занято?

– Я заказал его для доктора Фиппса.

– О господи! Джек, вы не сумеете быстренько заказать еще одно для меня? Это моя двоюродная сестра Мэдж… работает в южном крыле… у нее ларингит, и ей вредно стоять на ветру.

Служитель почесал затылок.

– Ну… только для вас, мисс Бодмен. Берите это. А доктору Фиппсу я вызову другое.

– Джек, вы просто прелесть! Мэдж, ничего не говори, я отблагодарю его. У нее пропал голос, и я собираюсь дать ей горячего рому.

– Вот-вот, самое то, что надо. Старые средства лучше всего, как говорила моя матушка. – Он забрался в такси, по памяти набрал адрес Джил, а потом подал им руку. Джил села первой, чтобы Смит не выдал, что незнаком с этой церемонией.

– Спасибо, Джек. Огромное спасибо. Такси полилось в воздух, и Джил глубоко вздохнула.

– Ну вот, можешь говорить.

– Что я должен сказать?

– А? Все, что заблагорассудится.

Смит обдумал это. Широта предложения требовала ценного ответа, подходящего для братьев. Он подумал о нескольких, отбросил их, поскольку не мог перевести, и остановился на одном, оставляющем даже в этой странной плоской речи достаточно тепла, которому могли бы обрадоваться сближающиеся братья.

– Пусть наши яйца делят одно гнездо. Джил изумленно взглянула на него.

– Как? Что ты сказал?

Смит расстроился из-за неудачной попытки и воспринял это как свою собственную ошибку. Он мрачно подумал, что время от времени вселяет тревогу в эти существа, хотя всего-навсего хочет добиться определенности. Он сделал еще одну попытку, мобилизовав весь свой небогатый словарь, чтобы выразить мысли по-другому:

– Мое гнездо – твое гнездо.

На этот раз Джил улыбнулась.

– Ух ты, как здорово! Я не уверена, что понимаю тебя, но лучшего предложения мне еще не делали, – она помолчала и прибавила: – Но сейчас у нас по горло забот. Так что давай повременим, ладно?

Смит понимал Джил еще меньше, чем она его. Но он уловил удовольствие водного брата и его предложение подождать. Ожидание не требовало никаких усилий; он откинулся на спинку сиденья, уверил себя, что между ним и его братом все отлично, и наслаждался расстилающимся внизу видом. Все это он видел впервые, и везде, куда ни глянь, находилось много вещей, которые было необходимо грокнуть.

Ему пришло на ум, что эпитеты, применяемые дома, не подходят для великолепного пейзажа, расстилающегося внизу.

Это чуть было не привело его к сравнительному анализу марсианских и человеческих методов, но этого не любили Старшие, и мозг поспешно отбросил эту ересь.

Джил тихо сидела и напряженно думала. Вдруг она обнаружила, что такси уже в двух шагах от ее дома… и до нее дошло, что дом – последнее место, куда стоит идти, и первое место, куда нагрянут, едва поймут, кто помог Смиту скрыться. Поскольку она ничего не знала о методах полиции, она подумала, что наверняка оставила в палате Смита массу отпечатков пальцев, но не вспомнила о том, что их видели в коридоре и на крыше. Была также возможность (как она слыхала), что техники прочтут регистрирующую ленту робота-пилота и определят, откуда и куда он летал.

Она нажала на клавиши, стирая свой адрес. Такси взмыло вверх и повисло в воздухе. Куда лететь? Где спрятать взрослого человека, полуидиота, не способного даже самостоятельно одеться? Ведь его будут теперь разыскивать тщательнее, чем любого преступника.

Если бы только рядом был Бен! Бен… где же ты?

Она взяла микрофон и безо всякой надежды набрала номер Бена. Ее сердце радостно подпрыгнуло, когда ей ответил мужской голос… и упало, когда она поняла, что это помощник Бена.

– О, простите, мистер Килгаллен, это Джил Бодмен. Я думала, что звоню Бену домой.

– Так оно и есть. Я переключаю его видео на офис всякий раз, когда он отсутствует дольше суток.

– Так его все нет?

– Нет. Могу я чем-нибудь помочь?

– М-м… нет. Мистер Килгаллен, разве не странно, что Бен исчез? Вас это не беспокоит?

– Нет, что вы. Он предупредил, что не знает, как долго будет отсутствовать.

– А разве это не странно?

– Только не для работы мистера Кэкстона, мисс Бодмен.

– Ну… Мне кажется, что в его отсутствии есть нечто очень странное. Я думаю, вы должны сообщить об этом. Вы должны уведомить об этом всю страну… весь мир!

В такси не было экрана, но Джил почувствовала, что Осберт Килгаллен выпрямился.

– Боюсь, мисс Бодмен, что мне придется выполнять распоряжения моего работодателя. И э-э… только не обижайтесь. Каждый раз, как только мистер Кэкстон отсутствует, ему обязательно названивает какая-нибудь «хорошая знакомая».

Одна из дур, жаждущих надеть на него хомут, перевела для себя Джил… А этот тип решил, что я – одна из них.

Она выбросила из головы мысль попросить помощи у Килгаллена и отключилась.

Куда деваться? В голову пришла неожиданная мысль. Если Бена нет… и к этому приложили руку деятели из администрации… то в, самую последнюю очередь Валентайна Майкла Смита будут искать в квартире Бена… если только не связали ее с Беном, а это было маловероятно.

У двери в квартиру Бена Джил почти вплотную прижалась губами к шепталке и тихонько объявила:

– Карфаген должен быть разрушен!

Ничего. Проклятье! Он сменил код. Она стояла, пытаясь справиться со слабостью в коленях и пряча лицо от Смита. Потом она снова приблизила губы к шепталке. Одна и та же электронная цепь открывала дверь и докладывала о пришедших.

Она решила назвать себя на тот невероятный случай, если Бен вернулся.

– Бен, это Джил, – прошептала она. Дверь открылась. Они вошли, и дверь захлопнулась. Джил сперва подумала, что это Бен впустил их, но потом поняла, что случайно наткнулась на новый пароль… задуманный, как можно было догадаться, в виде комплимента… который должен был заодно излечить ее от паники.

Смит спокойно стоял у края зеленой лужайки и внимательно изучал обстановку. Это место было настолько ново для него, что не поддавалось грокингу за раз, но чем-то оно очень к себе располагало. Оно не так будоражило, как то движущееся место, в котором они только что были, оно казалось свернутым в себя. Он с интересом поглядел на окно в дальнем конце комнаты, но не воспринял его как окно, приняв за живую картину, похожую на домашние… Его палата в Бетесде была без окон, она располагалась в новом крыле, и сама идея окна была ему пока неведома.

Он с одобрением заметил, как хорошо передана глубина изображения и движение. Картину, наверное, создал какой-нибудь знаменитый художник. До сих пор ему не приходилось видеть ничего, что подтверждало бы знакомство землян с искусством. Его грокинг людей сильно возрос с этим новым знанием, и он почувствовал разливающееся внутри тепло. Его отвлекло какое-то движение.

Он обернулся и увидел, как водный брат снимает с ног туфли и фальшивые кожицы. Джил вздохнула и пошевелила пальцами ног в траве.

– Бедные мои ножки! – Она подняла голову и увидела, что Смит разглядывает ее с любопытством, нарушающим наивную детскость его лица. – Давай сам. Тебе понравится.

Он моргнул.

– Давать… что?

– Господи, я все время забываю. Иди сюда. Я помогу. – Она разула его, развязала тесемки на чулках и сдернула их. – Сюда. Ну разве не прелесть?

Смит пошевелил пальцами ног в траве, помолчал и робко спросил:

– Но ведь это живое?

– Будь уверен. Это самая настоящая трава. Бену стоило кучу денег вырастить ее здесь. Знаешь, одно только освещение стоит больше, чем я зарабатываю за месяц. Так что погуляй по ней, пусть твоим ногам будет приятно.

Смит не понял большую часть сказанного, однако понял, что трава – живые существа и его приглашают погулять по ним.

– Погулять по живым существам? – В его голосе звучал неподдельный ужас.

– Конечно. Почему бы и нет? Ничего этой траве не сделается: ее специально здесь вырастили вместо паласа.

Смит заставил себя вспомнить, что водный брат не может толкать его к неправильным действиям. Он решил рискнуть и походить по траве… и обнаружил, что это приятно и что живые существа не протестуют. Он до предела обострил все свои чувства: брат оказался прав, эти существа были здесь для того, чтобы по ним ходили. Он решил охватить это и возблагодарить их… это стоило ему таких же усилий, с какими человек простил бы склонность к каннибализму – обычаю, в котором Смит не находил ничего дурного.

У Джил вырвался вздох.

– Пора открыть карты. Я не знаю, долго ли мы будем в безопасности.

– В безопасности?

– Нам нельзя здесь оставаться. Они проследят за всем, что покинуло сегодня Бетесду. – Она задумчиво наморщила лоб. Ее дом не подойдет, это место тоже… Бен намеревался доставить Смита к Джубалу Харшоу. Но она не была знакома с Харшоу и не знала, где он живет… Бен говорил, что где-то в Покопосе. Ладно, придется уточнить. Все равно деваться больше некуда.

– Почему ты не счастлив, мой брат? Джил мысленно выругалась и поглядела на Смита. Бедный ребенок даже не подозревал, что творится вокруг него! Она попробовала посмотреть на события с его точки зрения. Ничего не получилось, но до нее, по крайней мере, дошло, что он не имеет ни малейшего понятия о том, что они спасаются… От кого? От копов? От администрации Бетесды? Она даже не знала толком, что она сделала, какие законы нарушила. Она знала только, что встала поперек дороги Большим Людям, Хозяевам.

Могла ли она рассказать Человеку с Марса, кому они противостоят, если сама толком этого не знала? Есть ли у них на Марсе полицейские? Разговаривать с ним – процентов на пятьдесят – было все равно, что кричать в цистерну с дождевой водой.

Небеса всемогущие, да есть ли на Марсе цистерны для дождевой воды? И бывают ли там вообще дожди?

– Не обращай внимания, – сказала она трезвым голосом. – Просто делай то, что я скажу.

– Да.

Бесконечное согласие, вечное «да». Джил вдруг почувствовала, что Смит выпрыгнет в окошко, прикажи она ему. И она была права. Он прыгнул бы с двадцатого этажа и был бы рад все те секунды, которые продолжалось бы его падение, и принял бы смерть без удивления или возражения. Он не знал бы даже, что это падение убьет его, а страх смерти был за пределами его понимания. Если бы водный брат выбрал для него такой странный способ рассоединения, он бы только возблагодарил его и постарался грокнуть.

– Так… мы пока остаемся здесь. Нам надо поесть, потом я дам тебе другую одежду и мы уйдем. Раздевайся. – Она пошла взглянуть на гардероб Бена.

Она отобрала дорожный костюм, берет, рубашку, нижнее белье, ботинки и вернулась. Смит запутался в одежде, словно котенок в клубке. Одной рукой он даже не мог пошевельнуть, лицо туго обтягивала юбка. Он даже не развязал пелерину перед тем, как раздеваться.

– О господи, – вздохнула Джил и поспешила на помощь. Она высвободила его из одежды, скомкала ее и затолкала в вентиляционную отдушину – ей вовсе не хотелось, чтобы копы наткнулись на нее, а Этте Шере она потом заплатит.

– Знаешь, мой хороший, тебе следует помыться, прежде чем одевать чистую одежду. Тебя совсем запустили. Идем-ка. – Будучи медсестрой, она привыкла не замечать тяжелых запахов, но по той же причине фанатично относилась к воде и мылу… а было здорово похоже, что этого больного вообще ни разу не мыли. И хотя от Смита пахло не очень сильно, все-таки был какой-то запах, как от лошади в жару.

Он восторженно глядел, как она наполняет ванну. В К-12 была ванна, но Смит не знал о ее назначении. Сидячие ванны – вот и все, с чем он был знаком, да и это знакомство было не слишком продолжительным: ведь он то и дело впадал в свой транс.

Джил потрогала воду.

– Великолепно, забирайся.

Смит в замешательстве уставился на нее.

– Быстрее! – приказала Джил. – Ложись в воду.

Все слова входили в речевой запас Смита, но они потрясли его. Брат желал, чтобы он целиком погрузил свое тело в воду жизни! Его никогда не удостаивали подобной чести. Насколько он знал, никто и никогда не имел такой привилегии. Хотя он уже начинал понимать, что эти, другие, очень свободно обращались с водой жизни… это никак нельзя было грокнуть, но следовало принять к сведению.

Он погрузил трепещущую ногу в воду… погрузил другую… осторожно присел… и ушел под воду с головой.

– Эй! – завопила Джил и схватила его за волосы. Она держала голову мертвеца. Боже всемогущий! Не мог же он уйти в свой транс в такое время, твердила она себе. Она здорово перепугалась и принялась трясти его. – Смит! Проснись! Прекрати сейчас же!

Издалека-издалека Смит услышал зов брата и начал выходить из транса. Глаза его заблестели, сердце забилось быстрее, восстановилось дыхание.

– С тобой все нормально? – встревоженно спросила Джил.

– Со мной все в порядке. Я очень счастлив… мой брат.

– Ты напугал меня. Слушай, не надо больше опускаться под воду. Просто сиди, вот как сейчас.

– Да, мой брат, – Смит прокаркал что-то непонятное для Джил, зачерпнул ладонями воду с таким видом, словно это была сказочная драгоценность, и поднес ее ко рту. Губы его коснулись воды, и он протянул сомкнутые ладони Джил.

– Эй, не надо пить воду из ванной. А тем более предлагать ее мне.

– Ты не будешь?

На его лице проступила такая боль, что Джил растерялась, не зная, на что решиться. Потом она все-таки наклонилась и коснулась губами воды.

– Спасибо.

– Желаю тебе никогда не испытывать жажды!

– И тебе того же самого. Только не надо больше пить из ванны. Если хочешь, я налью тебе. Только не пей такую воду.

Смит, казалось, остался удовлетворен и сидел спокойно. Но теперь Джил знала, что Смит никогда не мылся в большой ванне, и не знала, чего от него еще можно было ожидать. Вне сомнения, она могла научить его мыться… но время было дорого.

Ну ладно! В конце концов, это был не буйнопомешанный, как в Национальной психолечебнице. Ее блузка насквозь промокла, когда она вытаскивала Смита; она сняла ее и повесила сушиться. На ней была короткая, до колен, плиссированная юбка. Джил задумчиво посмотрела на нее. Хотя складки были обработаны специальным составом, было глупо их мочить. Она махнула рукой и стянула юбку, оставшись в бюстгальтере и трусиках.

Смит смотрел на нее с любопытством ребенка. Ей пришлось убеждать себя, что сейчас не до скромности и приличий… и вдруг вспомнила, как она в пятнадцать лет впервые попала на пляж, где все купались голыми. Но этот детский взгляд ее смущал. Она решила, что лучше примириться с мокрым нижним бельем, чем отвечать на определенные вопросы.

Она попыталась скрыть смущение.

– Ну-ка, поскребем твою шкуру. – Она наклонилась над ванной, разбрызгивая из баллончика мыльную пену и взбивая ее свободной рукой.

Смит быстро коснулся пальцем ее правой груди. Джил отшатнулась.

– Эй! Этого еще не хватало.

У него сделался такой вид, словно она ударила его.

– Нельзя? – спросил он с трагическим видом.

– Нельзя, – твердо ответила она, но потом увидела его лицо и смягчилась: – Все в порядке. Только не мешай мне, когда я занята делом.

Джил вытащила пробку, чтобы слить грязную воду, заставила его встать и окатила из душа. Пока он сушился под струей теплого воздуха, она оделась. Теплый воздух сперва напугал Смита, и он задрожал, но Джил велела ему не бояться и держаться за поручень. Затем она помогла ему выбраться из ванны.

– Ага, теперь ты хорошо пахнешь, да и чувствуешь себя, готова поспорить, тоже лучше.

– Чувствую себя хорошо.

– Вот и ладненько. Давай-ка мы тебя оденем. – Она провела его в спальню Бена. Но раньше, чем она успела все объяснить, показать и помочь ему надеть шорты, из-за двери раздался мужской голос:

– Эй, вы там, открывайте!

От страха сердце у Джил ушло в пятки, и она выронила шорты. Наверняка ли они знали, что здесь кто-то есть? Наверное, ее выдал этот чертов робот-пилот. Ответить? Или затаиться? В динамике над дверью послышалась какая-то возня.

– Стой здесь! – шепнула она Смиту и вышла в гостиную. – Кто там? – спросила она, стараясь, чтобы голос ее звучал как обычно.

– Именем закона – откройте!

– Именем какого такого закона? Что за дурь?! Кто вы такие? Я вызову полицию.

– Мы и есть полиция. Вы Джиллиан Бодмен?

– Я? Я Филлис О'Тул, и я жду здесь мистера Кэкстона. Я позвоню в полицию и заявлю о нарушении закона о неприкосновенности жилища.

– Мисс Бодмен, у нас есть ордер на ваш арест. Откройте, иначе будет хуже.

– Я не «мисс Бодмен», и я немедленно вызываю полицию. Голос не ответил.

Джил, дрожа, ждала, что будет дальше. Вскоре она почувствовала у лица поток теплого воздуха. Дверной замок сделался красным, потом белым; что-то с хрустом лопнуло, и дверь распахнулась. В проеме стояли два человека. Один шагнул в комнату, усмехнулся и сказал:

– Малыш должен быть здесь! Джонни, найди-ка его.

– О'кей, мистер Берквист.

Джил встала перед дверью в спальню. Человек по имени Джонни оттолкнул ее и распахнул дверь.

– Где ваш ордер? – потребовала Джил срывающимся голосом. – Это насилие!

– Не осложняйте себе жизнь, золотко, – спокойно ответил Берквист. – Ведите себя хорошо, и к вам, возможно, отнесутся снисходительно.

Джил пнула его в голень. Он поспешно отступил.

– Ай-ай-ай, какая непослушная. Джонни, ты нашел его?

– Здесь он, мистер Берквист. Голый, как страус. Есть три предположения, чем они тут занимались.

– Оставь их на потом. Веди его сюда. Джонни вошел, ведя Смита с заломленной за спину рукой.

– Он не хотел идти.

– Пойдет! Куда он денется…

Джил нырнула под руку Берквиста и метнулась к Джонни. Тот отшвырнул ее в сторону.

– Ах ты сучка!

Джонни ударил Джил не так сильно, как колотил свою жену до того, как она ушла от него, и гораздо слабее, чем бил заключенных, не желавших разговаривать. До этого Смит не выказывал совершенно никаких чувств и даже не произнес ни слова. Он просто позволял делать с собой все, что угодно. Он ничего не понимал и старался вообще ничего не делать.

Когда он увидел, что тот, другой, ударил водного брата, он скрючился, освободился от хватки Джонни, протянул к нему руку…

… и Джонни исчез.

Там, где он только что стоял, распрямляетесь стебельки травы, показывая, что он все же был здесь. Джил глядела на траву и чувствовала, что вот-вот хлопнется в обморок.

– Что вы с ним сделали? – хрипло спросил Берквист, обращаясь к Джил.

– Я? Я ничего не делала.

– Думаете, я поверю вам? Что там у вас? Потайной люк? Куда он делся? – Берквист облизнул губы.

– Не знаю.

Он вытащил из-под пиджака пистолет.

– Но не пробуйте ваши фокусы на мне. Стойте там… а я возьму его.

Смит возвратился к пассивному ожиданию. Не понимая происходящего, он старался совершать как можно меньше поступков. Но пистолет ему уже приходилось видеть в руках людей на Марсе, а выражение лица Джил, когда на нее направили пистолет, ему совсем не понравилось. Он грокнул, что это одна из точек пересечения в развитии существа, когда пассивное ожидание должно смениться правильным поступком с тем, чтобы развитие продолжалось дальше. Он совершил поступок.

Старшие хорошо учили его. Он шагнул к Берквисту, и дуло тут же взглянуло на него. Он протянул руку… и Берквиста не стало. Джил завизжала. Лицо Смита побелело и напоминало теперь трагическую маску: он осознал, что, возможно, совершил неправильный поступок. Он умоляюще взглянул на Джил и задрожал. Глаза его закатились, он медленно сжался в комок и застыл без движения.

Истерика Джил мигом прошла – больной нуждался в помощи. У нее не было времени на эмоции, не было времени удивляться, почему пропали люди. Она опустилась на колени и склонилась над Смитом.

Она не могла уловить ни дыхания, ни пульса. Джил прижала ухо к его груди. Она услышала, что и сердечная деятельность прекратилась, но спустя довольно долгое время она различала слабое «лаб-даб», раздающееся через четыре-пять секунд.

Это состояние напоминало шизоидное оцепенение, однако ей никогда не приходилось видеть такой глубокий транс, даже при учебных демонстрациях гипноанестезии. Она слыхала, что такое состояние иногда наблюдается у факиров и йогов Восточной Индии, но никогда не принимала это всерьез.

Случись это в нормальной обстановке, она не стала бы и пытаться вывести больного из транса, а сразу же вызвала бы врача. Но обстановка была ненормальной. Последние события вовсе не поколебали ее решимость, наоборот, еще более уверили ее в том, что Смиту никак нельзя позволить попадать в лапы администрации. Но уже через десять минут, перепробовав все известные способы, она убедилась, что ничем не может помочь Смиту.

В спальне она обнаружила смятый баул побольше чемодана, поменьше сундука. Она раскрыла его и увидела диктограф, туалетные принадлежности, сменное белье – в общем, все, что может понадобиться репортеру в случае срочного вылета – и даже аудиоаппарат, чтобы подключаться к видеолинии. Джил машинально отметила, что этот набитый баул свидетельствовал о том, что отсутствие Бена было вызвано не той причиной, какую предполагал Килгаллен, но у нее не было времени останавливаться на этом. Она вытряхнула все из баула и поволокла его в гостиную.

Смит весил больше, чем она, но мускулы, привыкшие переворачивать больных вдвое тяжелее ее, без труда справились с задачей. Она запихала Смита в баул. Ей пришлось изменить его позу, чтобы замок закрылся. Мускулы Смита сопротивлялись сильному нажиму, однако с помощью слабого, но настойчивого усилия его можно было гнуть как угодно. В углы Джил напихала кое-что из одежды Бена. Она попыталась проделать отверстия для доступа воздуха, но материал баула не поддавался. Впрочем, об этом вряд ли стоило беспокоиться: все потому, что у него было такое слабое дыхание и такой низкий уровень метаболизма.

Она еще могла поднять баул двумя руками, но нести его была не в состоянии. К счастью, он был снабжен роликами «Рэд Кэп».

Когда Джил катила баул к выходу, они оставили слабые следы на травяном ковре.

Она не решилась подниматься на крышу. В самую последнюю очередь она рискнула бы теперь взять такси. Она вышла через черный ход. Там никого не было, кроме парня, осматривавшего продукты, доставленные в ресторан. Он отступил на шаг, чтобы она могла выкатить баул на тротуар.

– Привет, сестричка. Чего это у тебя в сумочке?

– Свежий труп, – огрызнулась она. Он скорчил унылую гримасу.

– Что ж, как аукнется, так и откликнется. Впредь дураку наука.

## ЧАСТЬ 2. ЕГО СТРАННОЕ НАСЛЕДСТВО

### Глава 9

На третьей от Солнца планете каждый день насчитывается на двести пятьдесят тысяч человек большее чем вчера. Королевство Южной Африки, член Федерации, снова предстало перед Верховным Судом за гонения на белое меньшинство. Законодатели мод, собравшись в Рио, объявили, что платья теперь станут длиннее, а блузки будут прикрывать пупок. Оборонные установки Федерации парили в небе, грозя смертью всякому, кто посмеет нарушить спокойствие планеты, а коммерческие космические станции безнаказанно нарушали спокойствие, наперебой расхваливая бесчисленные товары. Вдоль Гудзонова Залива разместилось на полмиллиона больше кемперов, чем в это же время год тому назад. Ассамблея Федерации объявила китайский рисовый пояс зоной недоедания. Синтия Джонс, известная как Самая Богатая Девушка Мира, дала отвод шестому претенденту на ее руку.

Преподобный доктор Даниэль Дигби, архиепископ Церкви Нового Откровения (фостеритов) провозгласил, что он избран ангелом Азраилом, чтобы вести сенатора Томаса Буна, и ожидает к вечеру небесного знамения. Агентства новостей тиснули эту новость на первых страницах: в прошлом фостериты не раз громили их офисы. Мистер Гаррисон Кэмпбел-шестой и его жена оставили своего сына и наследника на попечение кормилицы в детской больнице Цинциннати и отправились на отдых в Перу. Доктор Гораций Квакенбуш, профессор Школы Досуга, призвал к возвращению в лоно веры и культивированию духовных ценностей. Скандал со ставками затронул почти половину футбольной команды Вест-Пойнта. Трем военным-бактериологам вынесен в Торонто условный приговор за эмоциональную неуравновешенность; они объявили, что просят рассмотреть свое дело в Верховном Суде. Верховный Суд приостановил пересмотр Исполнительным Судом Соединенных Штатов дела «Рейнсберг против штата Миссури», затрагивающего нескольких членов Ассамблеи Федерации.

Его Высокопревосходительство, почтеннейший Джозеф Э.Дуглас, Генеральный Секретарь Мировой Федерации Трех Государств, ковырялся в завтраке и удивлялся, почему человек не может попросить себе чашку кофе посолидней. Текст утренней газеты, готовящейся ночной сменой ребят из Службы Информации, проплывал перед его глазами по экрану сканера, снабженного обратной связью, с оптимальной скоростью. Слова бежали по экрану, стоило ему посмотреть в эту сторону. Туда он и смотрел сейчас, просто для того, чтобы избежать взгляда своей повелительницы, сидящей напротив. Миссис Дуглас не читала газет: у нее были другие способы быть в курсе событий.

– Джозеф…

Он поднял глаза, строчка остановилась.

– Да, дорогая?

– Тебя что-то гложет.

– А? С чего ты взяла, дорогая?

– Джозеф! Я нянчусь с тобой и оберегаю тебя от забот вот уже тридцать пять лет… Я знаю, когда тебя что-нибудь гложет.

Черт бы ее побрал, согласился он, ведь действительно знает. Он глядел на нее и удивлялся тому, что позволил ей когда-то запугать себя и подписал бессрочный контракт. В добрые старые времена она была его секретаршей, а он был конгрессменом штата. Их первым контрактом было соглашение о сожительстве сроком на девяносто дней, просто для того, чтобы меньше платить за отель и экономить тем самым фонды избирательной кампании; оба согласились, что это делается просто ради выгоды, а «сожительство» будет означать не более чем проживание под одной крышей. И даже тогда она не штопала ему носки!

Он постарался припомнить, с чего это вдруг все пошло по-другому. Биография миссис Дуглас «Тень величия: История одной женщины» утверждала, что он сделал предложение во время подсчета голосов на его первых выборах… и его объяснение было так романтично, что за ним не могло последовать ничего, кроме свадьбы. Ладно, нет смысла спорить с официальной версией.

– Джозеф! Не смей отмалчиваться!

– Что? Да ничего особенного, дорогая. Просто я плохо спал этой ночью.

– Я знаю. Если тебя будят среди ночи, как же мне не знать этого? Он машинально отметил про себя, что ее апартаменты располагаются в пятидесяти ярдах от его.

– Откуда ты знаешь?

– Откуда? Женская интуиция. Так что за известие принес тебе Брэдли?

– Ради бога, дорогая… я должен покончить с новостями до сбора Совета.

– Джозеф Эдгертон Дуглас, не пытайся водить меня за нос.

Он вздохнул.

– Мы потеряли след этого убогого Смита.

– Смита? Ты говоришь о Человеке с Марса? Что ты хочешь сказать этим «…потеряли след?» Смехотворно!

– Как ты можешь догадаться, дорогая, он исчез. Пропал вчера из больничной палаты.

– Дичь какая! Как он смог?

– Скорее всего, переодевшись санитаром.

– Но… Ладно. Он пропал, и это главное. У тебя сеть хоть какой-нибудь паршивенький планчик, как найти его?

– Ну, у нас ведь есть свои люди. Проверенные. Берквист…

– У него на плечах кочан капусты. Ты можешь приказывать любому полицейскому от офицера Службы Безопасности до последнего патрульного, а ты посылаешь Берквиста!

– Но, дорогая, ты не понимаешь ситуацию: Мы не можем поднимать шум. Официально он не исчез. Знаешь, ведь есть… ну, тот, другой… э-э «официальный» Человек с Марса.

– О… – она побарабанила пальцами по столу. – Говорила я тебе, что эта подставка до добра не доведет.

– Но, дорогая, ты же ее и предложила.

– Не я. И не перечь мне! М-м… пошли за Берквистом.

– Берквиста нет, он разыскивает Смита. И пока еще ничего не докладывал.

– Вот как? Берквист сейчас на полпути к Занзибару. Он продал нас. Я никогда ему не доверяла. Говорила я тебе, когда ты перекупил его…

– Когда я перекупил его?

– Не перебивай… что человек, берущий деньги от двух хозяев, способен брать и у третьего, – она задумалась. – Джозеф, за всем этим стоит Восточная Коалиция. Теперь жди вотума недоверия в Ассамблее.

– Что? Не вижу причин. Никто ничего не знает.

– Господи! Все-все узнают… уж Восточная Коалиция позаботится. А теперь помолчи и дай мне подумать.

Дуглас замолк. Он прочел, что Окружной Совет Лос-Анджелеса направил петицию Франции, прося помощи в борьбе против смога на основании того, что собственное министерство здравоохранения не смогло справиться с этой проблемой… Эту кость им, пожалуй, стоило бросить, поскольку для Чарли настали тяжкие времена: близилось переизбрание, и фостериты носились со своим собственным кандидатом. Акции «Лунных Предприятий» поднялись на два пункта.

– Джозеф.

– Да, дорогая.

– Наш Человек с Марса единственный. Тот, с которым вылезет Восточная Коалиция – обман. Вот как все должно быть.

– Но дорогая, это же не может продолжаться долго.

– Что ты хочешь сказать? Это должно продолжаться.

– Но не может. Ученые заметят подставку. Мне и так дьявольски трудно сдерживать их.

– Ученые!

– Но они многое могут, ты же знаешь.

– Я в этом не разбираюсь. Ученые, как же! Тоже мне, работа! Наполовину догадки, наполовину какие-то суеверия. Их надо пересажать. Их надо запретить законом. Джозеф, я постоянно твержу тебе, что единственная настоящая наука – это астрология.

– Ну, не знаю, дорогая. Я не хочу сказать про нее ничего плохого…

– Еще бы ты сказал! После всего, что она сделала для тебя.

– …но знаешь, эти профессора ужасно умные. Один говорил мне про звезду, которая весит в шесть тысяч раз больше свинца. Или в шестьдесят тысяч? Дай вспомнить…

– Боже! Ну откуда им знать подобные вещи? Спокойно, Джозеф. Мы все отрицаем. Их человек – ненастоящий. Одновременно мы используем все силы Специальной Службы и схватим его, если получится, раньше, чем Восточная Коалиция начнет свои разоблачения. Если понадобятся жесткие меры и этот тип получит пулю при оказании сопротивления, что ж, ему же хуже. Он и так все время только мешал.

– Агнес! Ты хоть понимаешь, что предлагаешь?

– Я не предлагаю ничего особенного. Несчастные случаи происходят каждый день. Это должно быть ясно каждому. Подумай о благе большинства, как ты сам все время говоришь.

– Я не хочу, чтобы с парнем плохо обошлись.

– А кто что-нибудь сказал о плохом обхождении? Ты должен сделать несколько твердых и уверенных шагов, это твой долг, Джозеф. История тебя оправдает. Что важнее – не сворачивать со своего пути во имя пяти миллиардов человек или сентиментально сюсюкать из-за одного человека, который, может, вовсе не гражданин Федерации?

Дуглас не отвечал. Миссис Дуглас поднялась.

– Ну, как хочешь. Я не могу терять время и втолковывать тебе то, что ты не в силах постичь. Я скажу мадам Везант, чтобы она составила новый гороскоп. Я не стану тратить свои лучшие годы на то, чтобы смотреть, как ты барахтаешься в грязи из-за собственной бесхребетности. Сотри яйцо с подбородка.

Она ушла.

Глава планеты выпил еще две чашечки кофе прежде, чем почувствовал, что в состоянии идти в Палату Совета. Бедная Агнес! Он был для нее сплошным разочарованием… и не было никаких сомнений: перемена образа жизни тоже ни к чему бы не привела. Она, по крайней мере, была верна ему… а все мы имеем недостатки, он, наверное, так же портил ей настроение, как, и она ему… Ладно, все равно без толку рассуждать об этом!

Он выпрямился. Одно верно: он не собирался позволять им грубо обходиться со Смитом. Он был помехой, но вызывал жалость беззащитностью и слабоумием. Агнес увидит, как легко он победит Смита, и заткнется. Смит пробудит в ней материнский инстинкт…

Интересно, есть ли у Агнес материнский инстинкт? Когда она раскрывает рот, это трудно понять. Черт возьми, всякая женщина обладает материнским инстинктом, это доказано наукой. Всякая ли?

Ладно, к черту ее инстинкты. Он не позволит помыкать собой. Она постоянно напоминает ему, что именно она вытащила его наверх, но ему-то лучше знать… да и ответственность лежит на нем одном. Он поднялся, расправил плечи и отправился в Совет.

Весь день он ожидал, что кто-нибудь подкинет ему ехидный вопросик. Но все обошлось. Поневоле пришлось сделать вывод, что факт исчезновения Смита не вышел пока за пределы ближайшего окружения. Неправдоподобно, но похоже на то. Больше всего Генеральному Секретарю хотелось зажмуриться и переждать всю эту кутерьму, но события подгоняли. И жена тоже.

* * *

Агнес Дуглас не собиралась ждать. Окружение ее мужа выполняло ее приказы так же быстро, как и приказы ее мужа… или даже чуть быстрее. Она послала за помощником по гражданской информации, как именовался один из лакеев мистера Дугласа, потом переключилась на неотложное дело – свежий гороскоп. Существовала тайная линия спецсвязи, тянущаяся из ее покоев в студию мадам Везант. Вскоре расплывшиеся очертания предсказательницы заполнили экран.

– Агнес? Что случилось, дорогая? У меня клиент.

– Ты включила глушилку?

– Конечно.

– Отпусти его.

Мадам Александра Везант не выказала ни малейшего недовольства.

– Минутку. – Лицо ее расплылось и исчезло, на экране появилась надпись «занято». Вошел человек и остановился у пульта миссис Дуглас. Она увидела, что это Джеймс Стэнфорт, заведующий прессой.

– Что-нибудь было от Берквиста? – спросила она.

– А? Это не моя птичка. Он под началом Мак-Крэри.

Она нетерпеливо отмахнулась.

– Вы должны дискредитировать его раньше, чем он начнет трепаться.

– Вы думаете, Берквист нас предал?

– Не будьте наивным. Надо было посоветоваться со мной, прежде чем посылать его.

– Но это не я. Это работа Мак-Крэри.

– Вам полагается знать обо всем. Я… – Лицо мадам Везант вновь заполнило экран. – Подождите где-нибудь рядом, – велела миссис Дуглас Стэнфорту и повернулась к экрану: – Элли, дорогая, мне срочно нужен гороскоп для себя и Джозефа.

– Очень хорошо, – мадам Везант поколебалась. – Мне здорово поможет, дорогая, если вы расскажете о природе происшедшего.

Миссис Дуглас побарабанила пальцами по пульту.

– А сама ты не знаешь?

– Конечно нет. Любой, кто прошел курс Науки и разбирается в звездах, может рассчитать гороскоп, не зная ничего, кроме часа и места рождения человека. Вы сами могли бы научиться этому… не будь вы так страшно заняты. Но помните: звезды склоняют, но не вынуждают. Если я делаю подробный анализ, чтобы дать вам совет в трудную минуту, я должна знать, какой сектор мне наблюдать. Интересует ли вас больше всего влияние Венеры? Или, возможно, Марса? Или…

Миссис Дуглас решилась.

– Марса, – перебила она. – Элли, мне нужен третий гороскоп.

– Очень хорошо. Чей?

– М-м… Могу я тебе доверять, Элли?

Мадам Везант оскорбилась.

– Агнес, если вы мне не доверяете, не надо консультироваться у меня. Обращайтесь к тем, кто лучше меня, хотя и я не новичок в Древней Науке. Есть хотя бы профессор Крауземейстер, о нем хорошо отзываются, хотя он и склонен… – она заставила свой голос прерваться.

– Что ты, что ты? Я и подумать не могу, чтобы расчеты делал кто-нибудь другой. Теперь слушай. Никто не может подслушать нас с твоей стороны?

– Конечно же нет, дорогая.

– Мне нужен гороскоп для Валентайна Майкла Смита.

– Валентайна Май… Для Человека с Марса?

– Да-да. Элли, его похитили. Мы намерены отыскать его.

Двумя часами позднее Александра Везант откинулась в кресло и вздохнула. Она велела секретарю отменить все встречи; покрытые графиками и всевозможными фигурами листы плюс морской календарь с загнутыми страницами помогали ей преодолевать любые затруднения. Александра Везант отличалась от прочих астрологов тем, что пыталась рассчитывать «влияния» небесных тел, используя потрепанную книгу в бумажной обложке под названием «Таинства Иудейской Астрологии и Ключ к Соломонову Камню», принадлежавшую некогда ее покойному мужу, профессору Саймону Магусу, менталисту, эстрадному гипнотизеру, иллюзионисту и ученику древних чародеев.

Она доверяла книге так же, как доверяла ему; никто не мог бы составить гороскоп лучше Саймона, когда он был трезв… и чаще всего он обходился вообще без книги. Она знала, что ей никогда не достичь такого мастерства, и всегда пользовалась как календарем, так и этим пособием. Ее расчеты временами были неопределенны; Беки Веси (ее настоящее имя) так и не смогла толком запомнить таблицу умножения и порой путала семерки с девятками.

И все же ее гороскопы были весьма действенны. Миссис Дуглас была не единственным ее клиентом из числа мировых знаменитостей.

Она чуть не ударилась в панику, когда миссис Дуглас потребовала гороскоп для Человека с Марса… примерно то же она испытала, когда какому-то идиоту из публики вдруг пришло в голову потуже затянуть повязку у нее на глазах, когда профессор задавал ей вопросы. Но еще тогда, совсем девчонкой, она обнаружила в себе талант давать правильные ответы. Она подавила панику и продолжила представление.

Она потребовала от Агнес назвать час, день и место рождения Человека с Марса, уверенная, что этого-то не знает никто.

Но эта информация – после некоторой задержки – была извлечена из бортового журнала «Посланца». К тому времени мадам Везант вполне успокоилась и пообещала позвонить сразу же, как только гороскопы будут готовы.

Прошло два часа болезненной возни с арифметикой, но, хотя она и закончила предсказания для мистера и миссис Дуглас, для Смита у нее не было ничего. Препятствие было простым… и непреодолимым: Смит родился не на Земле.

Астрологическая библия не содержала даже намека на решение подобной проблемы. Ее анонимный автор скончался задолго до того, как человек впервые полетел на Луну. Она попыталась выбраться из затруднительного положения, допустив, что принципы астрологии неизменны и она может ввести поправку по месту, но она запуталась в переплетении взаимоотношений; она не была даже уверена, что Зодиак на Марсе тот же самый. А что можно делать без Зодиака?

С такой же вот натугой она, бывало, извлекала кубический корень, что и заставило ее в свое время бросить школу.

Мадам Везант достала стимулятор, который приберегала для крайних случаев. Она залпом выпила одну порцию, потом вторую и задумалась над тем, что бы сделал Саймон. И словно наяву услыхала его твердый голос: «Главное – уверенность, малышка! Будь уверенной, и последний скептик будет доверять тебе. Апломб – половина успеха».

Она почувствовала себя лучше и принялась писать гороскопы Дугласов. Потом оказалось совсем легко написать и третий, для Смита. Она обнаружила, что слова на бумаге убеждают сами по себе… они так восхитительно правдивы! Она уже кончала, когда Агнес Дуглас позвонила снова.

– Элли! Ты кончила?

– Как раз кончаю, – поспешно отозвалась мадам Везант. – Вы ведь понимаете, что гороскоп молодого Смита представляет необычную и трудную проблему для Науки. Рождение, как в его случае, на другой планете, требует пересчета буквально всех положений. Влияние Солнца ослаблено. Венеры почти не заметно. Юпитер рассматривается в новом, я бы сказала, уникальном положении. Все это требует расчетов…

– Элли! Это все потом. Ты знаешь ответ?

– Естественно!

– О, благодарение небесам! Я думала, это окажется слишком трудно.

Мадам Везант изобразила оскорбленное достоинство.

– Дорогая, Наука не меняется, меняются лишь звезды. Методы, предсказавшие время и место рождения Христа, поведавшие Юлию Цезарю момент и обстоятельства его смерти… разве могут они подвести? Истина есть Истина, она неизменна.

– Да, да, конечно.

– Вы готовы?

– Сейчас, только включу… давайте.

– Очень хорошо. Агнес, это самый критический период в вашей жизни, никогда еще планеты не сходились в столь сильном сочетании. Однако волноваться нельзя, вы должны как следует все обдумать. В целом звезды вам благоприятствуют… предрекают, что вы избежите всех опасностей. Не позволяйте себе впадать в уныние из-за внешних, поверхностных проявлений… – она советовала и советовала. Беки Веси всегда давала хорошие советы и давала их убежденно, потому что сама верила в них. Она усвоила от Саймона, что даже если звезды затянуты черной пеленой, всегда найдется какой-нибудь способ смягчить удар, какая-нибудь мелочь, которую можно рассматривать в пользу клиента…

Напряженное лицо на экране делалось все спокойнее. Миссис Дуглас согласно кивала после каждого совета мадам Везант.

– Вы сами видите, – закончила та, – исчезновение юного Смита – необходимость, вызванная взаимовлиянием всех трех гороскопов. Не беспокойтесь, он вернется… или же вы услышите о нем… очень скоро. Главное – не впадайте в крайности. Ведите себя спокойно.

– Понимаю.

– Еще одно. Положение Венеры наиболее благоприятно, она доминирует над Марсом. Венера символизирует, конечно, вас, но Марс – это не только ваш муж, но и молодой Смит – вследствие необычных обстоятельств его рождения. Это заставляет вас нести двойную ношу, но вы должны с честью выдержать это испытание. Вы должны продемонстрировать спокойную мудрость и сдержанность – качества, присущие только женщинам. Вы должны поддержать своего мужа, провести его через этот кризис, утешить его в трудную минуту. Он должен напиться из спокойных колодцев мудрости матери-земли. Это ваш особенный талант, вы должны призвать его на помощь.

Миссис Дуглас вздохнула.

– Элли, вы просто замечательны! Я не знаю, как благодарить вас.

– Благодарите Древних Магистров, а я – всего лишь недостойная их ученица.

– Я не могу отблагодарить их, поэтому отблагодарю вас. Такое не под силу простому подмастерью, Элли. Ждете подарка.

– Что вы, Агнес, служить людям – мой долг.

– А мой долг – оценить услугу. Ни слова больше, Элли!

Мадам Везант позволила миссис Дуглас отключиться первой, потом выключила свой видео, испытывая приятное тепло от того, что сумела сделать правдивое (она это знала) предсказание. Бедная Агнес! Это большая честь – спрямлять ее путь, делать ее ношу чуточку легче. Мадам Везант неизменно бывала в хорошем настроении, когда удавалось помочь Агнес.

Хорошее настроение объяснялось еще и тем, что она общается с женой Генерального Секретаря, хотя она и не признавалась в этом даже себе самой, считая себя выше дешевого снобизма. Но юная Беки Веси была такой малозначащей персоной, что в свое время некий член окружной избирательной комиссии никак не мог вспомнить ее фамилии, хотя сразу же обратил внимание на ее бюст. Беки не обижалась на него. Она любила людей. Она любила Агнес Дуглас.

Беки Веси любила всех. Она посидела, наслаждаясь исходящим изнутри теплом, позволила себе еще капельку стимулятора, пока ее искушенный мозг перебирал все, что следовало сделать. Она позвонила маклеру и велела ему срочно продавать бумаги «Лунных Предприятий».

– Элли, эта диета сказалась на ваших мозгах.

– Слушайте меня, Эд. Как только акция упадут на десять пунктов, делайте то, что велено. Затем, когда они поднимутся на три пункта, покупайте… потом продавайте, как только они дойдут до сегодняшнего уровня. На том конце провода воцарилось продолжительное молчание.

– Элли, вы что-то знаете. Скажите дядюшке Эду.

– Это звезды советуют мне, Эд. Эд счал этот ответ абсолютно абсурдным с точки зрения астрономии.

– Хорошо, не хотите – как хотите. М-м… У меня никогда не хватало здравого смысла отказаться от этой игры. Хотите, чтобы я начал большую игру на повышение?

– Вовсе нет, Эд. Просто делайте то, что я вам сказала, потихоньку, не привлекая внимания. Сложилась, очень деликатная ситуация: Сатурн находится в равновесии между Львом и Девой.

– Как скажете, Элли.

* * *

Миссис Дуглас окунулась в хлопоты, счастливая от того, что Элли подтвердила ее соображения. Она отдала приказ о начале кампании дискредитации исчезнувшего Берквиста, послала за его досье; она вызвала Твитчела – командира Отделения Специальной Службы; после этого разговора он имел весьма несчастный вид, а для его подчиненных наступили тяжелые времена. Она велела Стэнфорту организовать новую передачу о Человеке с Марса, сопроводив ее слухами «из источников, близких к администрации», что Смит то ли собирается, то ли уже отправился в санаторий высоко в Андах, чтобы пожить в климате, похожем на марсианский. Потом она задумалась над тем, как бы нейтрализовать Пакистан.

В конце концов, она позвонила мужу и велела ему поддерживать претензии Пакистана на львиную долю кашмирского тория. Поскольку он хотел того же самого, его не пришлось долго уговаривать, хотя его несколько ошеломило утверждение, будто он когда-то был против. Когда и это было улажено, единственное, что ей оставалось сделать, это написать речь на тему «Материнство в Новом Свете» для Дочерей Второй Революции.

### Глава 10

Пока миссис Дуглас распространялась на тему, в которой ровным счетом ничего не смыслила, Джубал Э.Харшоу, бакалавр права, доктор медицинских наук, доктор естественных наук, бонвиван, гурман, сибарит, чрезвычайно популярный писатель и философ-неопессимист сидел у себя дома в Покопосе, около бассейна, почесывая седую поросль на груди и поглядывая на трех своих секретарш, плещущихся в воде. Все три были восхитительно прекрасны, все три были великолепными секретаршами. С точки зрения Харшоу принцип наименьшего действия требовал объединения профессиональных качеств с внешними данными.

Энн была блондинкой, Мириам – рыжей, а Доркас – брюнеткой; их комплекция представляла последовательный ряд от приятной полноты до стройной изящности соответственно. Им всем уже давно перевалило за пятнадцать лет, но невозможно было сказать, которая из них старше.

Харшоу работал. Большая его часть разглядывала хорошеньких девушек, вытворяющих разные штучки с солнцем и водой, меньшая, закрытая глухими ставнями, творила. Он всюду провозглашал, что его метод работы состоит в том, чтобы запараллелить гонады со спинным мозгом и отключить головной; его привычки придавали правдоподобие этой теории.

Микрофон на столе был подключен к диктописцу, но Харшоу пользовался им исключительно для заметок. Когда он был готов писать, он звал стенографистку и наблюдал за ее реакцией. Сейчас он был готов.

– Ко мне!! – рявкнул он.

– Очередь Энн, – ответила Доркас. – Я позову ее. Вон те круги на воде – это Энн.

– Давай, ныряй за ней. – Брюнетка ушла под воду. Несколько секунд спустя Энн выбралась из бассейна, набросила халатик и села за стол. Она ничего не сказала и не сделала никаких приготовлений: у нее была абсолютная память.

Харшоу взял ведерко со льдом, в котором стояла бутылка бренди, и как следует приложился.

– Энн, у меня готов душещипательный рассказ. О котенке, который забрел в сочельник в церковь погреться. Кроме того, что он был голодным, замерзшим и одиноким, у него, бог знает почему, была поранена лапка. Хорошо. Начали: «Снег валил не переставая с самого…»

– Под каким псевдонимом?

– М-м… пусть будет Молли Уодсворт. Достаточно сентиментален. Заглавие такое: «ДРУГИЕ ЯСЛИ» <Здесь в смысле «кормушка»>. Начали. – Он диктовал, а сам время от времени поглядывал на ее лицо. Когда из ее закрытых глаз закапали слезы, он слегка улыбнулся и закрыл свои. К тому времени, как он закончила слезы текли в три ручья у обоих, оба омылись слащавым умилением.

– Тридцать, – объявил он. – Вытри нос. Отошли его поскорее и постарайся, чтобы он никогда не попадался мне на глаза.

– Джубал, тебе никогда не бывает стыдно?

– Никогда.

– Однажды я не утерплю и садану тебя ногой в живот.

– Учту. А сейчас лучше прикрой своя ляжки и позаботься о рассказе, пока я не передумал.

– Слушаюсь, босс. Она чмокнула его в лысину на макушке и ушла.

– Ко мне! – завопил Харшоу, и перед ним вытянулась Мириам. Громкоговоритель на крыше дома неожиданно ожил.

– Босс!

Харшоу пробормотал что-то энергичное, но малоразборчивое, Мириам фыркнула.

– Да, Ларри?

– Тут у ворот дама, – ответствовал громкоговоритель. – И еще труп.

Харшоу взвесил услышанное.

– Хорошенькая?

– Э… да.

– Так тебе что, тяжело кнопку нажать? Впусти ее, – Харшоу опустился в кресло. – Начали, – скомандовал он. – Монтаж из сцен городской жизни. Камера наплывает, показывая одну из сцен крупным планом. Это комната. На стуле с прямой спинкой сидит полицейский. Фуражки нет, воротник расстегнут, лицо покрыто потом. Между зрителями и полицейским видна спина еще одного человека.

Он поднимает руку, отводит ее назад, почти за пределы экрана, и отвешивает полицейскому полновесную пощечину. Обрыв. – Харшоу поднял голову и сказал. – Отсюда потом и начнем.

По холму, направляясь к дому, катила машина. Джил сидела за рулем, рядом сидел Ларри. Лишь только машина остановилась, молодой человек выскочил с такой поспешностью, словно не желал иметь с ней ничего общего.

– Вот она, Джубал.

– Вижу, вижу. С добрым утром, девочка. Ларри, где там этот труп?

– На заднем сиденье, босс. Под одеялом.

– Никакой это не труп, – запротестовала Джил. – Это… Бен говорил, что вы… то есть… – она всхлипнула.

– Ну-ну, дорогая моя, – мягко проговорил Харшоу, – не так уж много найдется трупов, достойных слез. Доркас… Мириам… позаботьтесь о ней. Дайте ей выпить и умойте личико.

Он повернулся к заднему сиденью и поднял одеяло. Джил отстранила Мириам и торопливо, едва не срываясь на крик, заговорила:

– Вы должны выслушать меня. Он жив. По крайней мере, я надеюсь, что жив. Он… О господи! – По ее лицу снова покатились слезы. – Я так умоталась… и так боюсь!

– Похоже, что это труп, – пробормотал Харшоу. – Температура тела упала до температуры воздуха. Окоченение, впрочем, не совсем типичное. Когда он умер?

– Да не умер он! Можем мы привести его в чувство? Мне было так страшно тащить его!

– Хорошо. Ларри, помоги мне… Чего ты такой зеленый? Перестань. Если тошнит, сунь два пальца в рот.

Они взяли Валентайна Майкла Смита и опустили его на траву. Тело было напряженным и скрюченным. Доркас принесла стетоскоп, поставила его рядом с Харшоу, включила, повернула верньер усиления.

Харшоу воткнул в уши трубки и стал прослушивать предполагаемого мертвеца.

– Боюсь, вы ошибаетесь, – мягко сказал он Джил. – Тут я уже бессилен. Кем он был?

Джил вздохнула. С ее лица как-то сразу сошла вся краска, и она ответила ровным безжизненным голосом:

– Он был Человеком с Марса. Я так старалась.

– Уверен, что ста… Человеком с Марса?!

– Да. Бен… Бен Кэкстон говорил, что к вам можно обратиться.

– Бен Кэкстон? Я высоко ценю дове… Тс-с! – Харшоу жестом призвал всех к молчанию. У него был ошеломленный вид, вскоре сменившийся удивленным. – Сердце бьется! Я глуп, как старый бабуин. Доркас… наверх, в лазарет… третий ящик в запертой части холодильника; код «светлые сны». Неси ящик и один кубик гипосульфита.

– Бегу!

– Доктор, не надо никаких стимуляторов!

Харшоу обернулся к Джил.

– Что?

– Извините, сэр. Я простая медсестра… но это случай особый. Я знаю.

– М-м… теперь это мой пациент. Впрочем, сорок лет назад я обнаружил, что и не бог, а десятью годами позже открыл, что я даже не Эскулап. Что вы хотите сделать?

– Хочу попробовать разбудить его. Все, что вы будете делать, лишь ухудшит его состояние.

– Хм-м… что ж, валяйте. Только не пользуйтесь топором. А потом испробуем мои методы.

– Да, сэр. – Джил опустилась на колени и попробовала распрямить руки и ноги Смита. Брови Харшоу поползли вверх, когда он увидел, что ей это удалось. Джил положила голову Смита себе на колени. – Пожалуйста, проснись, – мягко проговорила она. – Это я, твои водный брат.

Грудь медленно поднялась. Смит сделал глубокий вдох, и глаза его открылись. Он увидел Джил и улыбнулся своей детской улыбкой. Он обвел глазами присутствующих, и улыбка сбежала с его лица.

– Все в порядке, – поспешно объяснила Джил. – Это друзья.

– Друзья?

– Все они твои друзья. Не беспокойся… и не делай больше так. Все в порядке.

Он спокойно лежал с открытыми глазами и внимательно разглядывал все, что его окружало. Он казался довольным, словно котенок на коленях у хозяйки.

Двадцать пять минут спустя гости уже лежали в постелях. Пока таблетка, которую Харшоу дал Джил, не начала действовать, она успела рассказать достаточно, чтобы он сообразил, что ухватил тигра за хвост. Он взглянул на общественную машину, на которой приехала Джил. На ней красовалась яркая надпись "ПРОКАТ РЕДИНГА – Вечный Наземный Транспорт «Обращайтесь к Дагмену!»

– Ларри, забор под током?

– Нет.

– Включи. Потом сотри все отпечатки пальцев с этого драндулета. – Когда стемнеет, перегони его куда-нибудь, где о Дагмене и не слыхали… лучше всего под Ланкастер… и пусти под откос. Потом отправляйся в Филадельфию, возьми скрэнтоновский челнок и возвращайся домой.

– Понятно, Джубал. Скажи… это и вправду Человек с Марса?

– Лучше думай, что нет. Если это он, и тебя схватят раньше, чем ты избавишься от этой развалины, и свяжут с этим парнем, тебя поджарят на медленном огне.

– Понимаю. Не грабануть ли мне банк на обратном пути?

– Пожалуй, это будет безопаснее того, что тебе предстоит.

– О'кей, босс, – Ларри поколебался. – Ничего, если я останусь в Филли на ночь?

– Дело твое. Но ради бога, что нормальному человеку делать ночью в Филадельфии? – Харшоу повернулся. – Ко мне!

* * *

Джил проспала до самого обеда и проснулась освеженной, но с каким-то тревожным чувством. Она понюхала поднимающийся из небольшой курительницы дымок и поняла, что доктор перебил действие гипнотика стимулятором. Пока она спала, кто-то унес ее грязную, порвавшуюся в нескольких местах одежду и оставил взамен домашнее платье и сандалии. Платье сидело на ней как влитое; Джил пришла к выводу, что оно принадлежало девушке по имени Мириам. Она умылась, подкрасилась, причесалась и сошла вниз, чувствуя себя так, будто заново родилась.

Доркас свернулась калачиком в кресле, она занималась вышиванием и кивнула Джил так, словно та была членом их семьи, потом вернулась к любимому занятию. Харшоу что-то смешивал в большом запотевшем кувшине.

– Выпьешь? – спросил он.

– Да, спасибо.

Он до краев наполнил высокие стаканы для коктейля и протянул один из них ей.

– Что это? – поинтересовалась она.

– Мой собственный рецепт. Одна треть водки, одна треть соляной кислоты, одна треть воды из радиатора… две щепотки соли и маленький жучок.

– Выпей лучше хайбол <Рецепт хайбола более прозаичен. Это виски с содовой и льдом (прим.пер.)>, – посоветовала Доркас.

– Занимайся своим делом, – отрезал Харшоу. – Соляная кислота способствует пищеварению, а жучок дает белок и витамины. – Он поднял стакан и торжественно произнес: – За благородных людей. Чертовски мало нас осталось.

Джил отпила сперва чуть-чуть, потом побольше. Что бы ни входило в состав этого коктейля, это было самое то. Джил почувствовала, как от желудка по всему телу разливается приятное тепло. Она выпила полстакана и позволила Харшоу восполнить убыль.

– Видели своего больного? – спросил он.

– Нет, сэр. А где он?

– Я осмотрел его несколько минут назад. Спит, как ребенок. Пожалуй, я переименую его в Лазаря. Он не захочет спуститься пообедать? Джил задумалась.

– Доктор, я не знаю.

– Ладно, если он проснется, я об этом тут же узнаю. Он может присоединиться к нам, или же ему подадут обед в постель. Это у нас Зал Свободы, дорогая. Каждый делает то, что ему вздумается… а если он делает то, что не нравится мне, я вышвыриваю его ко всем чертям. Кстати, я не люблю, когда меня называют «доктор».

– Сэр…

– О, я не обидчив. Но когда начали присуждать докторские степени за сравнение народных танцев или за передовые методы ужения на муху, я оказался слишком гордым, чтобы пользоваться этим титулом. Я не имею привычки лить воду в виски и поэтому ничуть не горжусь степенями, которые дают за умение лить воду. Зови меня просто Джубал.

– Но в медицине степень дают не за умение лить воду.

– Не за горами время, когда докторов будут называть как-нибудь иначе, чтобы не путать с разными там специалистами в области спортивных игр. Девочка, что у тебя за интерес к этому парню?

– А? Я же говорила вам, док… Джубал.

– Ты рассказала мне, что случилось, но не рассказца, почему. Джил, я видел, как ты говорила с ним. Ты что, влюблена в него?

Джил покраснела.

– Вот еще!

– Вовсе нет. Ты девушка, он парень – превосходное сочетание.

– Но… Нет, Джубал, это не то. Я… ну, он был словно заключенный, и я думала… то есть, Бен думал, что он в опасности. Мы просто хотели, чтобы не ущемлялись его права.

– М-м… дорогая, все же я подозреваю, что интерес твой не совсем бескорыстен. Железы у тебя, как я посмотрю, работают нормально, так что либо Бен, либо этот бедняга с Марса. Ты как-нибудь на досуге поразмысли о своих мотивах, а потом реши, как поступать дальше. Как бы то ни было, чего ты хочешь от меня?

На такой общий вопрос было трудно ответить. С того мгновения, как она перешла свой Рубикон, Джил не думала ни о чем, кроме бегства. У нее просто не было никаких планов.

– Я не знаю.

– Вижу, что не знаешь. Исходя из предположения, что ты не хочешь потерять работу, я взял на себя смелость отправить из Монреаля письмо на имя вашего шефа. Ты, мол, просишь отпуск по причине болезни близкой родственницы. О'кей?

Джил вдруг полегчало. Она старалась не думать о собственном благополучии, но все равно где-то в глубине души тяжкой глыбой лежал вопрос о работе.

– Ox, спасибо, Джубал! – и добавила: – Я не прогуляла сегодняшний день, я отпросилась вчера.

– Хорошо. Что ты намерена делать дальше?

– У меня не было времени подумать. Ну, я свяжусь с банком и возьму немного денег… – она умолкла, стараясь припомнить состояние своего счета. Он никогда не был особенно велик, и иногда она о нем забывала.

– И сюда сразу заявятся копы, – перебил Джубал. – Не лучше ли остаться здесь, пока все не уляжется?

– Джубал, я не хочу причинять вам неудобства.

– Ты уже причинила. И не переживай, детка: здесь всегда кто-нибудь толчется. Никто не беспокоит меня против моей воли, так что успокойся. Теперь о твоем больном: ты говорила, будто вы хотите, чтобы он получил свои права. Я должен чем-то помочь?

– Ну… Бен говорил… Бен думал, что вы могли бы…

– Бен ничего мне не говорил. Меня мало интересуют так называемые «права» этого юноши. Его претензии на Марс – пустая адвокатская болтовня. Я сам юрист и не испытываю к ним ни малейшего уважения. Что до богатств, якобы ему принадлежащих, тут все зависит от решения совершенно посторонних людей и от наших странных племенных обычаев. Он может не получить ничего. Ему же будет лучше, если его обведут вокруг пальца… и я даже не взгляну в газету, чтобы узнать, чем все это закончилось. Если Бен ожидал, что я буду бороться за «права» Смита, ты постучалась не в ту дверь.

– О, – Джил ощутила пустоту и обреченность. – Я, пожалуй, подготовлю его к перелету.

– Не надо!.. Если только вам здесь не надоело.

– Вы же сами сказали…

– Я сказал, что не интересуюсь всеми этими фикциями. Но гость под моей крышей – другое дело. Он может оставаться здесь, пока хочет. Я просто хотел прояснить, что не собираюсь связываться с политиками только ради того, чтобы удовлетворить романтические устремления – твои или Бена Кэкстона. Дорогая моя, некогда я думал, что служу человечеству… и эта мысль была мне приятна. Потом я обнаружил, что человечество не нуждается в моих услугах, напротив, оно негодует в ответ на любую попытку служить ему. Поэтому с той поры я делаю только то, что приятно Джубалу Харшоу. – Он отвернулся в сторону. – Время ужинать, не так ли, Доркас? Кто-нибудь что-нибудь делает?

– Мириам, – она отложила вышивание и поднялась.

– Никогда не мог понять, как эти девчонки делают свою работу.

– Босс, откуда тебе это знать? Ты же никогда ничего не делаешь… – Доркас ткнула его пальцем в живот. – Зато никогда не пропускаешь ужин.

Прозвучал гонг, и они отправились в столовую. Если готовила Мириам, следовало ждать каких-нибудь модных полуфабрикатов. Она сидела во главе стола и была холодна и прекрасна. Кроме трех секретарш, за столом был человек чуть постарше Ларри по имени Дюк, который отнесся к Джил так, словно она всю жизнь прожила здесь. Прислуживали неандроидные механизмы, ими управляла Мириам со своего конца стола. Пища была превосходной и, насколько могла судить Джил, не синтетической.

Один Харшоу был недоволен. Он жаловался, что нож тупой, что мясо жесткое. Он объявил, что Мириам подала на стол вчерашние остатки. Никто, казалось, его не слышал, но Джил начала беспокоиться за Мириам, когда Энн положила свою вилку.

– Он все никак не забудет, как готовила его мать, – сказала она.

– Он опять возомнил, будто он босс, – возразила Доркас.

– И давно это с ним?

– Дней десять.

– Да, пожалуй, процесс зашел далеко. – Энн взглянула на Доркас и Мириам. Все трое поднялись из-за стола. Дюк спокойно продолжал есть.

– Девушки, только не сейчас, – заволновался Харшоу. – Погодите, пока… – Они двинулись к нему, машина-официант вильнула в сторожу, освобождая дорогу. Энн взяла Джубала за ноги, остальные за руки, застекленная дверь разошлась в стороны, и они с визгом выволокли его в сад. Визги оборвались тяжелым всплеском.

Девушки вернулись. Ни в их одежде, ни в прическах не было ни малейшего беспорядка. Мириам села на свое место и повернулась к Джил:

– Еще салата?

Харшоу вернулся в пижаме и халате вместо джемпера. Машина накрыла его тарелку, как если бы он на минутку отлучатся. Теперь она сняла крышку, и он принялся за еду.

– Я всегда говорит, – провозгласил он, – что женщина, не умеющая готовить, это сто долларов убытка. Если меня перестанут как следует обслуживать, я обменяю всех вас на одну собаку и пристрелю ее. Что на десерт, Мириам?

– Земляничный пирог.

– Он больше похож на себя, чем то, что было раньше. Все свободны до среды.

* * *

После ужина Джил прошла в гостиную, намереваясь поглядеть программу новостей и опасаясь обнаружить в ней упоминание о себе. Она не смогла найти ни приемника, ни чего-либо, что могло маскировать стереобак. Она подумала и не смогла припомнить, чтобы видела в доме хотя бы один аппарат такого рода. Не было и ни единой газеты, хотя повсюду во множестве валялись книги и журналы.

Поблизости никого не было. От начала соображать, который сейчас час. Свои часы она оставила наверху и поэтому принялась оглядываться вокруг. Ей не удалось найти ни одних, и, порывшись в памяти, она поняла, что не видела ни часов, ни календаря ни в одной из комната через которые проходила. Она решила, что лучше всего лечь спать. Одна стена была сплошь заставлена книгами. Она обнаружила катушку с киплинговскими «Такими вот историями» и взяла ее с собой.

Кровать в ее комнате была последним словом техники: с автомассажером, кофеваркой, пультом микроклимата, читальной машиной и так далее, и тому подобное, однако будильник отсутствовал. Джил решила, что она вряд ли проспит завтрак, забралась в постель, вставила катушку в читальную машину, легла на спину и стала смотреть, как по потолку бегут строчки. Вскоре пульт управления вывалился из ее ослабевших пальцев, огни погасли, она уснула.

Джубалу Харшоу не удалось заснуть так легко: он досадовал на себя. Его интерес пропал, наступила реакция. Полвека назад он поклялся страшной клятвой никогда больше не подбирать бездомных котят. И вот теперь – груди Венеры Милосской! – ему привалило счастье подобрать сразу двоих… нет, троих, если считать еще и Кэкстона.

То, что он нарушал эту клятву по паре раз в год, мало тревожило его: он никогда не отличался последовательностью. И не то чтобы два содержанта могли причинить ему неудобство – дрожать над медяками было не в его характере. За свою бурную жизнь он много раз разорялся, бывал и богаче, чем сейчас; он относился и к тому, и к другому, как к причудам погоды, и не обращал особого внимания на перемены. Но тарарам, который подымется, когда за этими ребятами явятся сыщики, приводил его в дурное расположение духа. А тарарам будет, да еще какой, в этом он не сомневался: наивный младенец, которого приволокла Джил, наследил за собой, словно трехногая корова!

Значит, в его дом ворвутся совершенно незнакомые люди, начнут задавать вопросы, предъявлять требования… и ему придется принимать какие-то решения, совершать какие-то действия. Он же был убежден, что любые действия суетны сами по себе, поэтому-то ближайшие перспективы делали его крайне раздражительным.

Он не ожидал от таких созданий, как люди, осмысленных действий: большинство людей – кандидаты на превентивный арест. Он желал лишь одного: чтобы его оставили в покое… все, за исключением тех немногих, кого он выбрал товарищами своих развлечений. Он был уверен, что, предоставленный самому себе, сумеет в конце концов достигнуть нирваны… погрузиться в собственный пупок и исчезнуть из виду, словно индийский факир. Ну неужели нельзя оставить человека в покое?

Около полуночи он загасил двадцать седьмую сигарету и сел в кровати. Зажегся свет.

– Ко мне! – завопит он в микрофон.

Появилась Доркас в халате и шлепанцах.

– Что нужно, босс? – спросила она, позевывая.

– Доркас, последние лет двадцать или тридцать я был отвратительным зловредным паразитом.

– Это всем известно. – Она опять зевнула.

– Никогда никому не льсти. В жизни каждого человека наступает время, когда он должен перестать быть благоразумным… время расправить плечи и заявить о себе… зажечь огонь во имя свободы… поразить зло.

– У-а-а-у.

– Прекрати зевать, ибо это время пришло.

Она оглядела себя.

– Тогда, может быть, мне стоит переодеться?

– Да. И зови сюда остальных. Дела хватит на всех. Вылей на Дюка ведро воды и скажи, чтобы стер пыль с этого маленького трепача и сделал его работоспособным. Я нуждаюсь в новостях.

Доркас ошарашено уставилась на него.

– Ты говоришь о стереобаке?

– Делай, что тебе говорят. Скажи Дюку, если эта штука через полчаса не будет в порядке, пусть подыскивает себе другое место. А теперь – брысь! Нам предстоит горячая ночка.

– Хорошо, – согласилась Доркас с сомнением в голосе. – Но сперва я должна померить тебе температуру.

– Молчи, женщина!

* * *

Дюк подключил приемник как раз к тому времени, когда повторяли второе интервью с подставным Человеком с Марса. Комментарий включал в себя слухи о перелете Смита в Анды. Джубал сложил два и два и после этого до утра звонил разным людям. На рассвете Доркас принесла ему завтрак – шесть сырых яиц, вылитых в бренди. Он глотал эту смесь и размышлял о том, что одно из преимуществ долгой жизни то, что человек знаком со всеми мало-мальски известными персонами… и может в случае надобности позвонить кому угодно.

Харшоу смастерил хорошенькую бомбу, но не собирался отпускать чеку, пока сильные мира сего сами не вынудят его к этому. Он понимал, что правительство может снова запрятать Смита под замок на основании того, что тот неправомочен. Его собственное мнение заключалось в том, что Смит слабоумен по обычным стандартам и является психопатом с точки зрения медицины, что он жертва уникального, феноменального психоза, порожденного двойственностью ситуации: с одной стороны, воспитанием негуманоидной расой, а с другой – помещением в чуждое для него общество.

Но и слабоумие Смита, и его психоз мало заботили Джубала. Это. человеческое животное сумело основательно и довольно успешно приспособиться к негуманоидному обществу… правда, будучи неразумным младенцем. Сможет ли оно взрослым, со сложившимися привычками и устоявшимся мышлением, приспособиться еще раз так же успешно? Ведь для взрослого это во много раз труднее. Доктор Харшоу намеревался узнать это: впервые за несколько десятков лет у него проснулся настоящий интерес к медицинской проблеме.

К тому же его приятно щекотала мысль о возможности сделать что-то наперекор сильным мира сего. Анархичность – это прирожденное качество каждого американца – была доминирующей чертой его характера. Предстоящая схватка с правительством планеты придала его жизни неизведанную доселе остроту.

### Глава 11

Вокруг невзрачной звезды типа G-2, на краю средних размеров галактики, вращались, как и миллиарды лет назад, планеты, подчиняясь закону небесной механики, упорядочивающему пространство. Четыре из них были достаточно велики, чтобы их можно было заметить со стороны, остальные были так, огрызками, то одевающимися в феерические одежды больших, то пропадающими в черноте пространства. Все они, как это обычно бывает, были заражены той странно извращенной энтропией, что зовется жизнью; на третьей и четвертой температура колебалась около точки замерзания окиси водорода; вследствие этого, на обеих развилась жизнь, достаточно сложная, чтобы допустить контакт.

Древнюю расу марсиан, обитающую на четвертом огрызке, не слишком-то занимал контакт с Землей. Нимфы радостно носились по его поверхности, учились жить, и восемь из десяти погибали во время учебного процесса. Взрослые марсиане, разительно отличающиеся формами тела от нимф, толпились в сказочно прекрасных городах и были так же спокойны, как нимфы непоседливы… хотя их мозг жил богатой и насыщенной жизнью.

Взрослые не были освобождены от работы в человеческом смысле этого слова – они присматривали за планетой… рощам надо было говорить, когда и где вырастить нимф, прошедших «ученичество», надо было собирать их в рощах, лелеять, оплодотворять; появившиеся в результате этого яйца надо было тоже лелеять, внимательно за ними присматривать, обеспечивать все условия для нормального их развития, а выполнивших свое предназначение нимф надо было уговаривать бросить свои ребячьи выходки и превратиться во взрослых. Все делалось в свое время, но это было для марсиан не большим «трудом», чем дважды в день прогуливать свою собаку для человека, управляющего в перерывах между этими прогулками корпорацией общепланетного масштаба… хотя для существ с Арктура-3 эти прогулки могли бы показаться, единственной формой работы магната (раба этого пса).

И марсиане, и люди относились к жизненным формам, обладающим самосознанием, однако развивались они в совершенно разных направлениях. Все человеческие поступки, все человеческие мотивы, все человеческие надежды и страхи управлялись неудобным, но странно прекрасным способом репродуцирования и постоянно носили на себе его отпечаток. На Марсе было то же самое, но наизнанку. В основе марсианского способа лежала, как и во всей этой Галактике, двуполость, но у марсиан она имела такое отличие от земной, что понятие «пол» существовало лишь для земного биолога и начисто отсутствовало для психиатра. Марсианские нимфы были женщинами, а взрослые – мужчинами.

Но и те и другие были полами лишь функционально, и это никак не затрагивало психологию. Разделения на мужчин и женщин, управляющего жизнью людей, на Марсе попросту не существовало. На Марсе не было и не могло быть ни малейшей возможности «вступить в брак». Взрослые были громадны и напоминали первым людям, которые их увидели, буера под парусами; они были пассивны физически и активны умственно. Нимфы были толстыми пушистыми шарами, переполненными юношеской энергией. Между психологическими основаниями Земли и Марса не было никаких параллелей. Человеческая двуполость была и связывающей силой, и движущей энергией для любого проявления человеческой деятельности – от сонетов до уравнений ядерной физики. Если кто-нибудь подумает, что это преувеличение, пусть поищет в патентных бюро, библиотеках и картинных галереях то, что создали евнухи.

Марс, катящийся по своей дорожке, обратил мало внимания на «Посланца» и «Победителя». События произошли слишком недавно, чтобы их заметить. Если бы марсиане издавали газеты, каждый их выпуск приходил бы через год, не раньше. Контакт с иной расой ничего нового для марсиан не представлял; это случалось раньше, вот случилось и сейчас. Когда новая раса будет полностью грокнута (спустя земное тысячелетие или около того), тогда наступит время действовать, если будет такая необходимость.

Текущие события, важные для Марса, были совершенно другого сорта. Рассоединившиеся Старшие решили (почти между делом) послать человеческого птенца грокнуть, что в его силах, о третьей планете, и вернулись к более насущным делам. Незадолго до этого, примерно во времена земного Цезаря, марсианский писатель создал – великое произведение искусства. Его можно было назвать и поэмой, и музыкальным опусом, и философским трактатом. Это была последовательность эмоций, выраженная трагическими и логическими средствами. Поскольку это произведение могло быть воспринято человеком примерно так же, как слепой от рождения воспринимает описание восхода солнца, не имеет смысла приписывать ее к какой-либо категории. Главное было в том, что писатель случайно рассоединился до того, как закончил работу.

Вообще, неожиданные рассоединения на Марсе чрезвычайно редки; марсианский вкус в этом деле требует, чтобы жизнь была неким завершенным целым с физической смертью, наступающей в подходящий, тщательно выбранный момент. Этот писатель, однако, настолько погрузился в работу, что забыл перейти с холода в теплое место. Когда его отсутствие было замечено, его мясо уже не годилось для еды. Он же, не заметил рассоединения и продолжал создавать свое творение.

Марсианское искусство делится на две категории: то, которое создается живым взрослым – энергичное, подчас даже радикальное, и то, которое создается Старшими – консервативное, чрезвычайно сложное и обязанное демонстрировать технику, отвечающую более высоким стандартам. Эти две категории всегда рассматриваются порознь.

Но по каким меркам судить об этом произведении? Оно легло мостом между соединенностью и рассоединенностью. Его финальная часть принадлежала Старшему… хотя творец, как истинные творцы всех времен, не заметил изменения состояния и продолжал работать, словно соединенный. Может, это новая категория искусства? Могут ли быть созданы и другие подобные вещи в результате неожиданного рассоединения автора во время работы? Старшие обсуждали существующее, неслышно совещались уже не первое столетие, а все соединенные марсиане с нетерпением ожидали их вердикта.

Вопрос представлял большой интерес еще и потому, что речь шла об искусстве религиозном (с земной точки зрения) и крайне эмоциональном: в произведении описывался контакт между марсианской расой и народом пятой планеты – событие, происшедшее давно, но до сих пор живое в памяти марсиан ввиду его огромной важности, так же, как одна-единственная смерть на кресте все еще оставалась в памяти людей и имела для них огромную важность, хотя с тех времен прошло уже два тысячелетия. Марсиане встретились с народом пятой планеты, полностью грокнули его и начали действовать: от планеты остались осколки-астероиды, а марсиане восхвалили народ, который они уничтожили. Новая работа была одной из многочисленных попыток грокнуть прекрасное знание в целом во всей его сложности – в одном произведении. Но прежде, чем судить о нем, надо было решить, как о нем судить.

Это был очень серьезный вопрос.

Валентайн Майкл Смит на третьей планете не интересовался этим пламенным творением, он даже никогда не слыхал о нем. Его марсианский воспитатель и его водные братья не забивали ему голову вещами, которые он все равно бы не понял. Смит знал о разрушении пятой планеты так же, как любому, земному школьнику известна Троя или Плимут-Рок – место, где в 1620 году высадились переселенцы с «Мэйфлауэр» – но его не знакомили с теми произведениями искусства, которые он был не в состоянии грокнуть. Его познания были неизмеримо, неимоверно шире познаний остальных птенцов его гнезда, но гораздо уже, чем у взрослых; его воспитатель и его советчики из Старших мимоходом заинтересовались, что и как много может понять этот чужой птенец. В результате этого он знал о человеческой расе больше, чем человеческая раса знала о себе, ибо Смиту приходилось грокать готовыми вещи, о которых ни одно земное создание просто не имело представления.

А сейчас Смит радовался своим успехам. Он нашел в лице Джубала нового водного брата; он обрел множество новых друзей, он наслаждался восхитительными новыми познаниями, сыпавшимися такой лавиной, что он даже не имел времени грокнуть их; ему оставалось только откладывать их в памяти, чтобы потом поразмыслить на досуге.

Его водный брат Джубал сказал, что он сумел бы грокнуть это странное и прекрасное место гораздо быстрее, если бы научился читать, поэтому он потратил на это весь день или около того. Джил показывала ему слова и говорила, как они произносятся. Это означало целый день вне бассейна и было большой жертвой, поскольку купание (а он твердо усвоил, что купаться разрешается) приводило его даже не в восторг, а в невыразимый религиозный экстаз. Если бы не Джил с Джубалом, он вообще бы не вылезал из бассейна.

Поскольку ночью купаться не разрешалось, он всю ночь читал. Он пролистывал Британскую Энциклопедию, а на десерт читал медицинские и юридические справочники Джубала. Его брат Джубал заметил, как он листает книгу, остановил его и стал спрашивать о прочитанном. Смит отвечал очень старательно. Это напоминало проверки, которые устраивали ему Старшие. Его брат, казалось, был расстроен ответами, и Смит ощутил потребность в медитации… Он был уверен, что отвечал теми же словами, что и в книге, хотя и не все из них грокал.

Однако он предпочитал бассейн книгами особенно когда там плескались, брызгая друг в друга, Джил, Мириам, Ларри и остальные. Он не сразу научился плавать, но обнаружил, что может делать то, чего другие не могут. Он опустился на дно и лежал там, погрузившись в блаженство… пока его не вытащили, подняв такую суматоху, что он ушел бы в свое оцепенение, не выяснись, что все беспокоятся исключительно из-за его самочувствия…

Позднее он продемонстрировал это Джубалу, пробыв довольно долго на дне, и попробовал обучить этому своего брата Джил. Но она почувствовала себя нехорошо, и обучение пришлось прекратить. Это был первый случай, когда он понял, что существуют вещи, которые он делать способен, а его новые друзья – нет. Он очень долго обдумывал случившееся, стараясь грокнуть этот факт во всей его полноте.

* * *

Смит был счастлив. Джубал – нет. Его привычное безделье разнообразилось теперь наблюдением за этаким лабораторным кроликом. У него не было никакого режима для Смита, никакой программы обучения, никаких физических тренировок. Вместо этого он позволял Смиту носиться вокруг дома, словно щенку на ранчо. За Смитом присматривала Джил, и этого, с точки зрения Джубала, было более чем достаточно. Он довольно скептически относился к мужчинам, которыми руководят женщины.

Джил делала чуть больше, чем просто обучала его поведению в обществе. Смит теперь ел за столом и одевался самостоятельно (по крайней мере, так думал Джубал; он отметил про себя, что надо спросить Джил, помогает ли она ему сейчас), он усвоил неписанные правила поведения в доме и воспроизводил их с тщательностью обезьяны, копирующей хозяина. Когда он первый раз принялся за мясо, он воспользовался одной вилкой, и Джил пришлось самой разрезать его кусок. К концу обеда он ел так же, как и все остальные. Во время следующего обеда его манеры были абсолютно точной копией манер Джил, соответствуя им в каждой мелочи.

Даже открытие, что Смит научился читать со скоростью электронного сканера и безошибочно повторял все, что прочел, не соблазнило Джубала Харшоу составить план исследований Смита: натащить кучу аппаратуры, проводить измерения и чертить кривые прогресса. Харшоу было свойственно высокомерное смирение человека, познавшего так много, что ему стало известно собственное невежество. Он не видел смысла в измерениях, когда не знаешь толком, что же, собственно, измерять.

Однако, хотя Харшоу доставляло удовольствие видеть, как уникальное животное становится точной копией человеческого существа, это удовольствие не доставляло ему особой радости.

Подобно Генеральному Секретарю Дугласу, он только и ждал, когда взорвется бомба.

Обнаружив, что ему ничего не остается, как действовать, чтобы отразить действия против себя, Харшоу был раздражен теперь тем, что ничего не происходит. Черт бы побрал этих копов! Неужели они так глупы, что не могут выследить бесхитростную девчонку, протащившую через всю страну полутруп? Или они все-таки сели ей на хвост, а теперь готовятся разнести его дом? Одна мысль об этом приводила его в бешенство. Ощущать, что правительство может шпионить за его домом, его крепостью, было так же отвратительно, как оказаться с голыми руками против ножа.

Они вполне способны на это! Правительство! Три четверти паразитов, а остальные – глупые пустобрехи. О, Харшоу хорошо понимал, что человек, общественное животное, не может избежать правительства, точно так же, как не может избавиться от своих внутренностей. Но не называть же зло добром только потому, что от него невозможно избавиться. Он хотел только одного: чтобы правительство не вмешивалось в его дела!

Возможно, даже скорее всего, администрация знала, где скрывается Человек с Марса, но предпочитала оставить пока все как есть.

Если так, то сколько времени это может продолжаться? Сколько времени он сможет держать свою бомбу наготове? И, дьявольщина, куда подевался этот юный идиот Бен Кэкстон?!

* * *

– Джубал! – Голос Джил Бодмен вывел его из задумчивости.

– А, это ты, ясноглазка. Извини, я задумался. Садись. Выпьешь?

– Нет, спасибо. Джубал, я так расстроена.

– Не стоит. Ты великолепно ныряешь ласточкой. Ну-ка, давай еще разок. Джил закусила губу и сразу постарела лет на двадцать.

– Джубал! Ради бога, выслушайте меня. Я страшно расстроена.

Он вздохнул.

– В таком случае вытрись. Ветерок довольно прохладный. Еще простудишься.

– Мне не холодно. Джубал, послушайте, ничего, если я оставлю Майка здесь?

Харшоу моргнул от неожиданности.

– Конечно. Девушки присмотрят за ним. Ты уходишь?

Она опустила глаза, стараясь не встречаться с ним взглядом.

– Да.

– М-м… ты вольна оставаться здесь. Но вольна и уйти, если тебе этого хочется.

– Нет, Джубал… мне не хочется!

– Тогда не уходи.

– Но я должна!

– Ну-ка, давай все сначала. Чего-то я не понял.

– Разве вы не видите? Мне нравится здесь… Вы просто прелесть! Но я не могу оставаться здесь. Бен исчез. Я должна разыскать его.

Харшоу пробормотал себе под нос нечто весьма энергичное.

– И как ты собираешься искать его?

– Не знаю. – Она задумалась. – Но не могу же я слоняться здесь, бездельничать и купаться, когда Бен пропал.

– Джиллиан, Бен уже большой мальчик. Ты ему не мать… и не жена. Ничего не заставляет тебя искать его. Разве не так?

Джил помолчала, ковыряя босой ногой землю.

– Нет, – произнесла она. – У меня нет никаких прав на Бена. Просто я знаю… если бы я пропала… Бен искал бы меня, пока не нашел. Поэтому и я должна разыскать его!

Джубал мысленно проклял всех богов, оберегающих сумасбродов.

– Хорошо. Давай рассуждать логично. Ты собираешься нанять частных сыщиков?

Она бросила на него несчастный взгляд.

– Я думаю, это единственный способ. Только я никогда этого не делала. Это дорого?

– Довольно-таки.

Джил проглотила комок в горле.

– А они не позволят мне платить, э… в рассрочку?

– Деньги на бочку – вот их политика. Ну-ка, перестань хмуриться, детка; я достаточно воспитан, чтобы позаботиться об этом. Я уже нанял лучшего специалиста для розысков Бена… Тебе нет нужды тратить все свое состояние на второго из лучших.

– Вы ничего не говорили!

– Не было нужды.

– Но… Джубал, что они обнаружили?

– Ничего, – ответил он, – поэтому и не было нужды портить тебе настроение этими разговорами, – Джубал нахмурился. – Я думал, что нет необходимости так нервничать из-за Бена… я считал, как и его помощник Килгаллен, что ему удалось нащупать какой-то след и он появится, как только сделает материал, – он вздохнул. – Теперь я так не думаю. Этот тугодум Килгаллен… У него в архиве лежит телеграмма, говорящая, что Бен будет некоторое время отсутствовать; мой человек видел ее, сфотографировал и как следует изучил. Она пришла по почте.

Джил озадаченно поглядела на него.

– Почему же тогда Бен не послал письма мне? Это на него так не похоже… Бен никогда не был забывчивым.

Джубал сдержал недовольный возглас.

– Для чего тебе голова, Джиллиан? То, что на пачке написано «сигареты», еще не доказывает, что в ней обязательно сигареты. Ты появилась здесь в пятницу. Эти группы цифр на штемпеле показывают, что телеграмма отправлена из Филадельфии – посадочная площадка «Паоли» – в четверг, в половине одиннадцатого. Она была отправлена и в тот же день получена. Офис Бена имеет собственный стационарный принтер. Теперь – ты скажи мне, зачем Бену посылать телеграмму в свой собственный офис – и тратить на это часы вместо того, чтобы просто позвонить?

– Ну, не думаю, чтобы Бен стал так делать. По крайней мере, я бы точно не стала. Видео в таких случаях…

– Это потому, что ты не Бен. Я могу придумать дюжину причин, объясняющих этот проступок. Чтобы избежать искажения текста. Чтобы законным путем оставить запись в архивах «Интернешинел Телеграф энд Телефон». Чтобы послать извещение с задержкой. Куча всяких причин. Килгаллен не увидел тут ничего странного, а тот факт, что Бен потратился на установку стационарного принтера, показывает, что Бен им часто пользовался.

– Однако, – продолжил Джубал, – хотя это послание отправлено Беном с «Паоли», его самого там не было.

– Но…

– Минутку. Телеграммы либо пишутся, либо диктуются по видео. Если сообщение написано от руки, при передаче воспроизводится почерк и подпись писавшего… Но если оно продиктовано по видео, его должны сперва напечатать, чтобы потом можно было сфотографировать.

– Ну да, конечно.

– Тебе это ни о чем не говорит, Джил?

– Э… Джубал, я так волнуюсь, что не способна думать.

– Ну, ну, утихомирь свое сердечко; мне это тоже ни о чем не говорило. Но парень, работающий на меня, удивительный проныра. Он отправился на «Паоли» с телеграммой, изготовленной по фотографии, которую он умудрился сделать под самым носом у Килгаллена, и с бумагами, утверждающими, что он и есть Осберт Килгаллен, адресат. А затем его приятнейшие манеры и честное лицо заставили молодую леди рассказывать о вещах, о которых она рассказала бы разве что перед судом. Будь это обычный случай, она на запомнила бы одно послание из сотен – они входят в ее уши, слетают с кончиков пальцев и исчезают навеки, оставаясь лишь в микропринтах архива. Но эта леди была одной из почитательниц Бена; каждый вечер она читала его колонку – ужасный порок, – Джубал моргнул. – Ко мне!

Появилась мокрая Энн.

– Напомни мне, – велел Джубал, – написать статью о пристрастии к чтению новостей. Суть будет такова, что большинство неврозов происходят от нездоровой привычки погружаться в несчастья пяти миллиардов совершенно чужих людей. Заголовок: «Бесконечные сплетни»… нет, лучше так: «Сплетни без намордников».

– Босс, у тебя нездоровое воображение.

– Это не у меня. Это у всех остальных. Напомни на той неделе, чтобы я ее написал. А теперь сгинь. Я занят. – Он снова повернулся к Джиллиан. Она услышала имя Бена… и это повергло ее в трепет, ведь она говорила, с одним из своих героев… однако, к ее досаде, он заплатил лишь за звук, а не за изображение. Но она запомнила, что услуга была оплачена наличными из будки автомата в Вашингтоне.

– В Вашингтоне? – повторила Джил. – Для чего ему понадобилось звонить…

– Ну правильно! – раздраженно согласился Джубал. – Раз он был в будке автомата в Вашингтоне, связаться со своим помощником по видео было гораздо быстрее, проще и дешевле, чем передавать в Филадельфию текст для того, чтобы его послали обратно в Вашингтон, за сотню миль. Это не имеет смысла. Объяснение может быть только одно. Он хотел замести следы. Бену так же нравится заметать следы, как невесте целоваться. Он бы не был лучшим спецом в своем деле, если бы всегда держал карты открытыми. Он же рейнчел.

– Бен не рейнчел. Он липман!

– Извини, в этой области я дальтоник. Возможно, он знает, что за его видео следят, а за принтером – нет. Или подозревал, что следят и за тем, и за другим… и сделал эту петлю, чтобы показать, что он уехал и вернется не скоро. – Джубал нахмурился. – В таком случае, мы не доставим ему радости, если разыщем его. Мы можем здорово повредить ему!

– Джубал! Нет!

– Джубал, да, – ответил он, устало. – Этот парень катается на коньках у края полыньи; благодаря этому он и достиг своей известности. Джил, Бен никогда не ввязывался в более опасное предприятие. Если он исчез по своей воле… Захочешь ли ты привлекать внимание к этому факту? Килгаллен отлично прикрывает его, колонка выходит каждый день. Я специально поинтересовался.

– Он сделал материал заранее?

– Конечно. Или же его делает Килгаллен. В любом случае, официально Бен Кэкстон находится на своем месте. Возможно, он так и планировал, дорогая моя, потому что был в такой опасности, что не рискнул входить в контакт ни с кем, даже с тобой. Похоже на правду?

Джил спрятала лицо в ладонях.

– Джубал! Я не знаю, что делать!

– Выбрось из головы, – посоветовал он грубовато. – Худшее, что его ждет, это смерть… а она ждет нас всех через несколько дней, месяцев или лет. Поговори с Майком. «Рассоединение» пугает его гораздо меньше, чем нагоняй. Знаешь, если я скажу Майку, что мы собираемся зажарить его на вертеле, он от всей души поблагодарит меня.

– Знаю, – тихо согласилась Джил. Но у меня другая философская позиция.

– У меня тоже, – бодро объявил Харшоу. – Но я начинаю понимать и эту. Знаешь, в ней есть нечто притягательное для человека моего возраста. Способность радоваться неизбежному… что ж, я проповедовал это всю жизнь. Но этот ребенок, совсем недавно получивший право голоса, настолько простодушный, что способен идти навстречу мчащейся машине, убедил меня в том, что я едва вышел из младенчества. Джил, ты спросила, приветят ли здесь Майка. Детка моя, да я хочу, чтобы этот парень оставался у меня до тех пор, пока я не пойму всего, что знает он и не знаю я! Эта штука с «рассоединением»… Это не фрейдистское «желание смерти»… ничего похожего на «Даже самая усталая река»… Это больше походит на Стивенсона: «Радостно жил я, умру без печали и мир оставляю по воле своей?» <"Реквием"> Я считаю, что Стивенсон напускал на себя веселье или испытывал чахоточную эйфорию, но Майк почти заставил меня поверить, что знал, о чем говорил.

– Не знаю, – тупо отозвалась Джил. – Я беспокоюсь за Бена.

– Я тоже, – согласился Джубал. – Джил, я не думаю, что Бен прячется.

– Но вы сказали…

– Прошу прощения. Мои сыщики не ограничились офисом Бена и Филадельфией. В четверг утром Бен заявился в Медицинский Центр Бетесда. С ним был адвокат и Беспристрастный Свидетель – Джеймс Оливер Кавендиш… Понятно, зачем?

– Боюсь, что нет.

– Ладно. То, что Бен взял Кавендиша, показывает серьезность его намерений. Из пушки по воробьям не стреляют. Он взял их, чтобы встретиться с Человеком с Марса…

Джиллиан справилась с комком в горле и выдохнула:

– Это невозможно!

– Джил, ты споришь в Беспристрастным Свидетелем… и не просто Беспристрастным Свидетелем. Если Кавендиш что-то говорит, это непререкаемая истина.

– Да будь он хоть двенадцатью апостолами! Он не был на моем этаже тем утром!

– Ты не слушаешь. Я не говорил, что они встретились с Майком… Я сказал, они встретились с Человеком с Марса, видимо, с тем парнем из стереобака.

– О! Конечно! И Бен уличил их!

Во взгляде Джубала мелькнуло сожаление.

– Девочка, никого он не уличил. Даже Кавендиш не смог… так он, по крайней мере, говорит. Ты же знаешь, как ведут себя Беспристрастные.

– Ну… нет, не знаю. Я никогда сними не сталкивалась.

– Вот как? Энн!

Энн стояла на доске трамплина. Она повернула голову. Джубал крикнул:

– Тот дом на холме… ты видишь, в какой цвет он покрашен?

Энн сперва поглядела, потом ответила:

– С этой стороны он белый.

Джубал повернулся к Джил.

– Видала? Энн и в голову не пришло, что другие стены тоже должны быть белыми. Вся королевская рать не в силах заставить ее чего-нибудь предположить… если только она не обойдет вокруг дома и не убедится лично… да и то она не будет уверена, что он остался белым после ее ухода.

– Энн – Беспристрастный Свидетель?

– Университетский бессрочный патент, дающий право свидетельствовать даже перед Верховным Судом. Спроси ее при случае, почему она оставила практику. Но не думай, что в тот день тебе удастся сделать что-нибудь еще. Она будет излагать тебе правду, и только правду, а это требует времени. Вернемся, однако, к мистеру Кавендишу… Бен нанял его для открытого свидетельства, полного разоблачения без каких бы то ни было тайн. Поэтому, если Кавендиша спрашивают об этом деле, он отвечает, вгоняя в тоску подробностями. Интересно то, чего он не говорит. Он ни разу не заявил, что человек, которого они видели, не был Человеком с Марса… но ни одним словечком не обмолвился о том, что тот, кого им показали, действительно Человек с Марса. Если бы ты знала Кавендиша, это бы сказало тебе кое о чем. Если бы Кавендиш видел Майка, он говорил бы с такой определенностью, что ты и я убедились бы, что он действительно видел Майка. Например, Кавендиш сказал о форме ушей виденного им человека… у Майка она совершенно другая. Что и требовалось доказать. Им показали подставку. Кавендиш знает это, хотя профессия запрещает ему высказывать собственное мнение.

– Что я говорила? Они не заходили на мой этаж.

– Но это говорит нам о большем. До того, как ты вырвала Майка из тюрьмы, оставалось еще несколько часов. Уйма времени. Кавендиш явился на встречу с подставным Человеком с Марса в девять четырнадцать утра в четверг. Правительство еще держало Майка в своих руках. Они могли показать и его. Но все же они рискнули выставить подставку перед самым известным во всей стране Беспристрастным Свидетелем. Почему?

– Вы спрашиваете меня? – отозвалась Джил. – Я не знаю. Бен говорил, что собирается спросить у Майка, не хочет ли он покинуть больницу… и помочь, если он скажет «да».

– Что он и сделал, только с подставкой.

– Да? Но, Джубал, если они не знали, что Бен собирается… и Майк все равно не пошел бы с Беном.

– Позднее он пошел с тобой.

– Да… но я была его водным братом, как вы теперь. Эта его сумасшедшая идея, что он может доверять всякому, с кем разделит глоток воды… С водным братом он само послушание, а с любым другим он упрямей осла. Бен не смог бы столкнуть его с места, – она помолчала. – По крайней мере, так было на прошлой неделе. Он очень быстро меняется.

– Да, верно. Слишком быстро, может быть. Я никогда не видел, чтобы мускулы нарастали с такой скоростью. Впрочем, ладно, вернемся к Бену. Кавендиш сообщил, что Бен оставил его и юриста, парня по имени Фрисби, в девять тридцать один и взял такси. Часом позже он или кто-то, кто назвался Беном, позвонил в «Паоли».

– Вы думаете, это был не Бен?

– Не думаю. Кавендиш назвал номер такси, а моя разведка отправилась взглянуть на путевую ленту машины. Если бы Бен воспользовался кредитной карточкой, на ленте остался бы номер его счета… даже если бы он бросал в счетчик монеты.

– Ну и?

Харшоу пожал плечами:

– Лента показала, что машина была в ремонте и в четверг вообще не выходила на линию. Так что либо Беспристрастный Свидетель неверно запомнил номер, либо кто-то подделал запись. – Он помолчал. – Может быть, присяжные решат, что даже Беспристрастный Свидетель может перепутать номер, особенно если его не просили запомнить его… но я в это не верю… тем более, что, этот Свидетель – Джеймс Оливер Кавендиш. Он полностью уверен в своих словах… иначе не стал бы упоминать о номере. – Джубал нахмурился. – Джил, ты заставила меня сунуть свой нос куда не надо… и мне это не по душе! Допускать, что Бен послал эту телеграмму, еще невероятней, чем предполагать, что он подделал запись в машине… хотя можно поверить, что у него были причины и для этого. Бен куда-то направлялся… и кому-то, кто имеет доступ к записям транспорта общественного пользования, позарез было необходимо скрыть, куда он направлялся… и этот кто-то послал фальшивое известие, чтобы никто не мог догадаться, что Бен исчез.

– Исчез! Похищен!

– Не так резко, Джил. «Похищен» – плохое слово.

– Зато правильное! Джубал, как вы можете сидеть здесь, когда надо кричать во…

– Прекрати, Джил. Возможно, Бен не похищен, а убит.

Джил сгорбилась.

– Да, – глухо согласилась она.

– Но мы будем исходить из того, что он жив, пока не увидим его костей. Джил, что опаснее всего при похищении? Лишний шум, потому что напуганный похититель почти всегда убивает жертву.

Джил была воплощением горя. Джубал продолжил как можно мягче:

– Я вынужден сказать, что было бы только к лучшему, если бы Бен был мертв. Слишком долго о нем ничего не слышно. Но мы уговорились считать, что он жив. И ты настаиваешь на его поисках. Джиллиан, как это сделать, не увеличивая риска, что Бен будет убит похитившими его неизвестными?

– Э… Но мы знаем, кто они!

– Знаем ли?

– Ну да! Те же, кто держал Майка взаперти… правительство!

Харшоу покачал головой.

– Это только предположение. Бен своей колонкой нажил себе кучу врагов, и не все они входят в правительство. Однако… – Харшоу задумался. – Твое предположение единственное, от чего можно оттолкнуться. Но оно слишком общее. Правительство – это несколько миллионов человек. Давай, спроси себя: «На чью мозоль он наступил? На чью конкретно?»

– Джубал, я же говорила вам то, что говорил мне Бен. Это может быть только Генеральный Секретарь.

– Нет, – Джубал покачал головой. – Если происходит что-то, связанное с насилием или противозаконными действиями, наверняка можно сказать, что Генеральный Секретарь в этом не участвует, даже если это ему выгодно. Нельзя доказать, что ему даже известно об этом. Вероятнее всего, он никогда и не узнает о подобных вещах. Джил, мы должны разузнать, какой лейтенант из лакеев Генерального Секретаря осуществлял эту операцию. Это не так безнадежно, как кажется. Когда Бен отправился на встречу с подставным Человеком с Марса, с ним был один из помощников Дугласа… Сперва он старался отговорить его, а потом пошел вместе с ним. Теперь оказалось, что этот высокопоставленный лакей тоже исчез из виду в прошлый четверг. Я не думаю, что это совпадение, потому что он, оказывается, принадлежал к тем, кто присматривал за подставным Человеком с Марса. Если мы отыщем его, мы сможем отыскать и Бена. Его зовут Гилберт Берквист, и у меня есть причины…

– Берквист?

– Да. У меня есть причины… Джил, в чем дело? Не падай в обморок, или я брошу тебя в бассейн.

– Джубал. Этот Берквист… Может ли быть еще один Берквист?

– Что? Таких ублюдков не может быть двое. Я имею в виду того, что из администрации. Ты его знаешь?

– Не знаю. Но если это тот самый… не думаю, чтобы стоило разыскивать его.

– Ммм… Говори, девочка.

– Джубал… Мне страшно жаль… но я не все вам рассказала.

– Люди всегда так делают. Хорошо. Выкладывай.

Запинаясь и заикаясь, Джиллиан рассказала об исчезнувших людях.

– Это все, – закончила она печально. – Я завизжала и напугала Майка… и он впал в этот свой транс… и мне было так страшно, когда я шла сюда. Я же говорила вам.

– Ммм… Да. Хотел бы я, чтобы ты сразу мне все рассказала. Она покраснела.

– Я думала, мне никто не поверит. И я так боялась. Джубал, нам что-нибудь будет за это?

– Что? – Лицо его изобразило удивление.

– Тюрьма или еще что-нибудь в этом роде?

– Хм! Дорогая моя, присутствовать при сотворении чуда – не преступление. Так же, как и творить его. Но тут точек зрения больше, чем шерстинок у кошки. Дай мне подумать.

Джубал молча сидел минут десять, потом открыл глаза и сказал:

– Не вижу проблемы, детка. Он, наверное, опять на дне бассейна…

– Да.

– … так что нырни, растолкай его и веди в студию. Я хочу посмотреть, сможет ли он повторить это… и не нужно никого из посторонних. Впрочем, нет, одна нужна. Скажи Энн, чтобы надела платье Свидетельницы – она потребуется сегодня в своей официальной должности. И еще мне нужен Дюк.

– Да, босс.

– У тебя нет привилегии называть меня боссом, за тебя с меня не дерут огромный налог.

– Да, Джубал.

– Ммм… Мне необходимо присутствие человека, который застрахован от ошибок. Кстати, может Майк проделывать эти штучки с неживыми предметами?

– Не знаю.

– Ладно, увидим. Тащи его ко мне, – Джубал моргнул. – Но что за чудесный способ отделаться… нет, не соблазнюсь. Я буду наверху, девочка.

### Глава 12

Через несколько минут Джил вошла в студию Джубала. Там уже была Энн в белом платье своей гильдии, она подняла голову, но ничего не сказала. Джил нашла стул и молча села, чтобы не мешать Джубалу. Тот продолжал диктовать Доркас, даже не взглянув в ее сторону:

– … из-под распростертого тела, пропитывая угол ковра и собираясь в темную лужу перед камином, привлекая внимание двух ленивых мух. Мисс Симпсон подняла пальцы к губам. «Боже мой! – воскликнула она расстроено. – Папочкин любимый ковер!.. И сам папочка тоже». Конец, главы, Доркас, и первой книги. Отошли ее по почте. Брысь.

Доркас подошла к двери, захватив пишущую машинку, и улыбнулась Джил.

– Где Майк? – спросил Джубал.

– Одевается, – ответила Джиллиан. – Скоро будет.

– Одевается? – брезгливо переспросил Джубал. – Я не говорил, что прием будет официальным.

– Но он же должен одеться.

– Зачем? Не имеет значения, одеты ли вы, ребята, в собственную кожу или же в пальто. Сходи за ним…

– Не надо, Джубал. Он должен учиться.

– Бр-р-р! Ты прививаешь ему свою узколобую библейскую мораль среднего класса.

– Нет! Я просто учу его необходимым нормам.

– Нормы, мораль – какая разница? Женщина, здесь, милостью бога и здравого смысла, личность не стеснена всякими дурацкими племенными табу… а ты хочешь превратить его в занюханного конформиста, которых пруд пруди в этой запуганной стране! Так не останавливайся на полпути! Сунь ему заодно и портфельчик!

– Я не делаю ничего плохого! Я просто пытаюсь предохранить его от ошибок. Это для его же собственного блага.

Джубал фыркнул.

– Это то самое, что говорят коту перед определенной операцией.

– О-о! – Джил заставила себя сосчитать до десяти. – Это ваш дом, мистер Харшоу, и мы живем за ваш счет, – сказала она ровным голосом. – Я сейчас приведу Майка. – Она поднялась.

– Прекрати, Джил.

– Сэр?

– Сядь… и перестань быть такой же гадкой, как я. Чего тебе не хватает, так это моей долгой практики. Давай кое-что проясним: вы не живете за мой счет. Это невозможно, потому что я никогда не делаю того, чего не хочу. Возможно, так делают все, но про себя я знаю наверняка. Поэтому, будь добра, не изобретай счета, которого не существует, иначе дальше ты попытаешься вызвать в себе благодарность, а это первый шаг к полной моральной деградации. Грокаешь?

Джил прикусила губу, но помимо воли улыбнулась.

– Я не совсем понимаю, что значит «грокать».

– Я тоже. И намерен брать уроки у Майка до тех пор, пока не пойму. Но я говорил серьезно. Благодарность – эвфемизм обиды. На обиды большинства людей мне наплевать… но когда обижается хорошенькая девушка, это на редкость неприятно.

– Джубал, но я же не обижаю вас… это глупо.

– Надеюсь, что так… но ты обидишь меня, если не выкинешь из головы эту чепуху насчет счета, который тебе надо оплачивать. У японцев существует пять способов сказать «спасибо», и каждый символизирует определенную степень обиды. Хорошо бы, если бы английский имел такие же честные построения! Так нет же, английский накручивает сантименты, чуждые нервной системе человека. «Благодарность», например.

– Джубал, вы старый мудрец. Я чувствую к вам благодарность, и так будет всегда.

– А ты сентиментальная девчонка. Ну и ладно, обменялись комплиментами. Давай-ка лучше проведем уик-энд в Атлантик-Сити, устроим маленькую оргию. Мы двое… и больше никого.

– Джубал!

– Ага, видишь, насколько хватило твоей благодарности?

– Я готова. Когда отправляемся?

– Хм! Нам следовало бы отправиться сорок лет назад. С другой стороны, ты права: Майк должен обучиться человеческим манерам. Он должен разуваться в мечети, надевать шляпу в синагоге и прикрывать наготу, когда того требует табу, иначе наши шаманы сожгут его за девиационизм <От слова «девиация» – отклонение>. Но, детка, заклинаю тебя мириадами воплощений Аримана, не перестарайся. Сделай так, чтобы он относился к этому как можно циничнее.

– Я не уверена, что у меня получится. Мне кажется, Майк вообще не сможет понять, что такое цинизм.

– Вот как? Что ж, тогда я приложу к этому руку. Чего он там копается?

– Я посмотрю.

– Минутку. Джил, я объяснял, почему не хочу публично обвинять кого-нибудь в похищении Бена. Если Бен противозаконно задержан (во всей широте этого определения), мы не должны всей толпой гнаться за человеком, который, чтобы избавиться от доказательств, избавится от Бена. Если он жив, дадим ему шанс остаться в живых. Но я предпринял и другие шаги в ту ночь, когда ты пришла. Ты хорошо знаешь Библию?

– Э-э… пожалуй, не очень.

– Она достойна изучения, ибо содержит практические советы почти на каждый вопрос… «Любой, кто творит зло, ненавидит свет…» Это более или менее Евангелие от Иоанна, обращение Иисуса к Никодиму. Я ожидал, что у нас попытаются вырвать Майка: ведь маловероятно, что тебе удалось хорошо запутать следы. Но это уединенное место, и мы не располагаем тяжелой артиллерией. Есть только одно оружие, способное поразить их. Свет. Слепящий прожектор гласности. Поэтому я устроил так, чтобы любая шершавинка здесь становилась достоянием публики. Не мелочью которую можно замять на месте, а крупные плевки. Сразу и на весь мир. Детали не имеют значения – где установлены камеры, что за цепи смонтированы… Но если здесь разгорится драка, она будет показана по трем каналам, а заранее заготовленные письма будут отправлены очень многим государственным деятелям… всем, кому хочется спустить штаны с Его Высокопревосходительства Генерального Секретаря. – Харшоу поморщился. – Но я не могу оставлять все в неопределенности. Когда я все это организовывал, моей единственной заботой было успеть. Я ожидал немедленного нападения. Теперь я думаю, мы обязаны кое-что сделать, по-прежнему оставаясь в круге света.

– Что сделать, Джубал?

– Я мучаюсь над этим вот уже три дня. И ты своим рассказом почти натолкнула меня на некую мысль.

– Мне очень жаль, что я не рассказала вам это раньше, Джубал. Я не надеялась, что мне кто-нибудь поверит. И то, что вы поверили, немного успокоило меня.

– Я не говорил, что поверил тебе.

– Как? Но вы же…

– Я думаю, что ты сказала правду. Но ведь сны – это тоже правда, и гипнотическое внушение тоже. Однако то, что произойдет сейчас в этой комнате, увидят Беспристрастный Свидетель и камеры, которые, – он нажал кнопку, – уже работают. Я не думаю, что Энн можно загипнотизировать, когда она при исполнении, а уж в камерах-то я уверен на все сто процентов. Мы увидим, с каким видом правды мы имеем дело. А после сможем решить, как заставить сильных мира сего сказать "Б"… и, возможно, сообразим, как помочь Бену. Веди Майка.

* * *

Задержка Майка объяснялась просто. Он привязал правый шнурок к левому, встал, запутался, грохнулся на пол и безнадежно затянул узлы. Далее он проанализировал причины своей неудачи, потом неторопливо развязал узел и завязал шнурки как нужно. Его не беспокоило то, что он потратил много времени, только было неудобно, что он не смог проделать правильно то, чему научила его Джил. Он переживал за свою ошибку, несмотря на то, что, когда Джил зашла за ним, все было уже в порядке.

Она успокоила его, причесала ему волосы и повела за собой. Харшоу поднял голову.

– Привет, сынок. Садись.

– Привет, Джубал, – убито ответил Валентайн Майкл Смит и сел.

– Ну, мальчик, чему ты сегодня научился? – спросил Харшоу.

Смит счастливо улыбнулся и с неизменной паузой ответил:

– Я научился сегодня делать гейнер в полтора оборота. Это прыжок, чтобы входить в нашу воду…

– Знаю. Я видел. Держи пальцы плотно, ноги вместе и не сгибай колени.

Лицо Смита приняло несчастное выражение.

– Я сделал неправильно?

– Для первого раза ты делал все отлично. Наблюдай за Доркас.

Смит обдумал сказанное.

– Вода грокает Доркас. Она радуется ему.

– Ей. Доркас – «она», а не «он».

– Ей, – поправился Смит. – Значит, я говорю неверно? Я читал в «Новом интернациональном словаре английского языка» Вебстера, третье издание, Спрингфилд, Масачусетс, что мужской род в разговорной речи включает в себя женский. В «Законодательстве о контрактах» Хэгуорта, пятое издание, Чикаго, Иллинойс, 1978, на странице 1012 говорится…

– Погоди, – перебил Харшоу. – Мужские формы включают женские, когда ты говоришь вообще, но не тогда, когда ты говоришь о определенном человеке. Доркас всегда «она» и никогда не «он».

– Я запомню.

– Лучше запомни… или ты спровоцируешь Доркас доказать тебе, что она действительно женщина. – Харшоу вдруг задумался. – Джил, этот парень спал с тобой? Или с кем-нибудь из вас? Джил поколебалась, потом ответила бесцветным голосом:

– Насколько я знаю, Майк вообще не спит.

– Ты не ответила на вопрос.

– Значит, можете догадаться, что я сделала это нарочно. Как бы то ни было, он не спал со мной.

– Ммм… Ну и черт с этим, у меня чисто мужской интерес. Майк, чему ты еще научился?

– Я научился двум способам завязывать шнурки. Один хорош только когда ложишься. Другой – когда идешь гулять. И я выучил спряжения. Я иду, ты идешь, он идет, мы идем…

– О'кей. Хватит. Чему еще?

Майк восторженно улыбнулся.

– Вчера я научился водить трактор. Блестяще, блестяще, очень красиво.

– Эге? – Джубал повернулся к Джил. – Когда это он успел?

– Вчера, пока вы дремали, Джубал. Ничего страшного. Дюк присматривал, чтобы с ним ничего не случилось.

– Хм-м… Ладно, я верю Дюку. Майк, ты что-нибудь читал?

– Да, Джубал.

– Что?

– Я прочитал, – начал Майк, – еще три тома энциклопедии от «MARYB» до «MUSHE», от «MUSHAR» до «OZON», от "Р" до «PLANT». Ты не велел мне читать много энциклопедии сразу, и я остановился. Потом я прочитал «Трагедию о Ромео и Джульетта» мистера Вильяма Шекспира из Лондона, потом я прочитал «Воспоминания Джакомо Казановы де Сейгиалта», переведенные на английский язык Артуром Мэченом. Потом я прочитал «Искусство перекрестного допроса» Фрэнсиса Уиллмана. Потом я постарался грокнуть то, что прочитал, пока Джил не сказала, что пора идти завтракать.

– И ты грокнул?

Смит беспокойно посмотрел на него.

– Джубал, я не знаю.

– Что-то беспокоит тебя?

– Я не грокнул всей полноты того, что прочитал. В истории, написанной мистером Вильямом Шекспиром, я очень обрадовался смерти Ромео. Потом стал читать дальше и понял, что он рассоединился слишком рано… Почему?

– Он был вздорным юным идиотом.

– Прошу прощения, Джубал, я не понимаю.

– Я не знаю, Майк.

Смит обдумал эти слова. Потом пробормотал что-то на марсианском, добавив:

– Я всего лишь яйцо.

– Ты говоришь так, когда просишь покровительства. В чем дело?

Смит поколебался. Потом выдавил:

– Джубал, брат мой, ты не спросишь Ромео, почему он рассоединился? Я не могу спрашивать его, я всего лишь яйцо. Но ты можешь… и потом ты сможешь научить меня, как это грокнуть.

Джубал понял, что Майк был уверен, будто Ромео на самом деле жил, и теперь ожидал, что он вызовет дух Ромео и потребует от него объяснений по поводу поведения его плоти. Но объяснить, что Монтекки и Капулетти никогда соединенно не существовали, оказалось нелегким делом, концепция выдумки была за пределами понимания Майка, и Джубалу просто не за что было зацепиться. Все попытки объяснить это привели Майка в такое возбуждение, что Джил испугалась, что он снова свернется в клубок.

Майк и сам почувствовал, что оказался в опасной близости от столь необходимой ему медитации, а он усвоил, что не должен прятаться в свое убежище в присутствии друзей, потому что у них (за исключением его брата, доктора Нельсона) это приводит к нарушению эмоционального равновесия. Он сделал мощное усилие, замедлил сердце, успокоил эмоции и улыбнулся.

– Я буду ждать, пока грокинг не придет сам.

– Хорошо, – согласился Джубал. – Теперь, прежде чем станешь что-нибудь читать, спрашивай меня или Джил, выдумка это или нет. Я не хочу, чтобы ты путался.

– Я буду спрашивать, Джубал, – Майк решил, что, когда он грокнет эту странную идею, он должен доложить ее во всей полноте Старшим… и обнаружил, что раздумывает над тем, известно ли Старшим о «выдумке». Невероятная мысль, что может существовать нечто, столь же незнакомое Старшим, как и ему, была настолько революционнее дикой концепции выдумки, что он отложил ее в сторону, на холодок, приберегая для медитации.

– …но я позвал тебя, – услыхал он голос своего брата Джубала, – вовсе не для того, чтобы обсуждать литературу. Майк, помнишь тот день, когда Джил вытащила тебя из больницы?

– Из больницы? – повторил Майк.

– Я не уверена, Джубал, – перебила Джил, – что Майк знал о том, что это больница. Лучше я попробую сама.

– Давай.

– Майк, помнишь, где ты был, где ты жил один, пока я не одела и не увела тебя?

– Да, Джил.

– Потом мы пришли в другое место, и я раздела тебя и вымыла в ванной.

Смит улыбнулся, вспомнив это.

– Да. Это было большим счастьем.

– Потом я вытирала тебя… и вошли двое мужчин.

Улыбка исчезла с лица Смита. Он задрожал и начал сжиматься.

– Майк! Прекрати! Попробуй только!..

Майк овладел собой.

– Да, Джил.

– Слушай меня, Майк. Я хочу, чтобы ты вспомнил… но ты не должен волноваться. Там было двое мужчин. Один из, них втащил тебя в гостиную.

– В комнату с растущей травой, – подтвердил Майк.

– Верно. Он притащил тебя в комнату с травяным полом, и я попыталась остановить его. Он ударил меня. Потом он пропал. Ты помнишь?

– Ты не сердишься?

– Что? Нет-нет, что ты. Первый мужчина исчез, потом второй направил на меня пистолет… и тоже пропал. Я страшно испугалась… Но я вовсе не сердилась на тебя.

– И теперь ты не сердишься на меня?

– Майк, дорогой… я никогда не сердилась на тебя. Мы с Джубалом просто хотим знать, что случилось. Было двое людей, ты что-то сделал… и их не стало. Что ты такое сделал? Можешь ты нам сказать?

– Я скажу… Человек… большой человек… ударил тебя… и я тоже испугался. Поэтому я… – он прокаркал что-то по-марсиански и в замешательстве уставился на них. – Я не знаю слов.

– Майк, – сказал Джубал, – может, сумеешь объяснить по частям?

– Я постараюсь, Джубал. Что-то находится передо мной. Это плохая вещь, и ее не должно быть. Поэтому я протягиваю… – он снова в замешательстве уставился на них. – Это очень просто. Завязывать шнурки гораздо труднее. Но нет слов. Мне очень жаль, – он помолчал. – Может быть, слова есть между «PLANT» и «RAYM» или «RAYN» и «SARR» или «SARS» и «SORC». Я прочитаю их ночью и за завтраком скажу.

– Может быть, – согласился Джубал. – Минутку, Майк. – Он пересек комнату и вернулся с коробкой из-под бренди. – Можешь ты сделать, чтобы она исчезла?

– Это плохая вещь?

– Ну, предположим, что да.

– Но Джубал… Я должен знать, что это плохая вещь. Это коробка. Я не могу грокнуть, почему ее существование причиняет зло.

– Ммм… Предположим, я швырну ее в Джил?

– Джубал, ты не сделаешь этого, – с мягкой грустью возразил Майк.

– Гм… Черт побери, конечно нет. Джил, будь так добра, запусти в меня этой коробкой. Тяжелая… как минимум, рваная рана, если Майк не защитит меня.

– Джубал, мне не нравится эта идея.

– Не разговаривай, бросай! Это в интересах науки… и Бена Кэкстона.

– Но… – Джил вскочила на ноги, схватила коробку и швырнула ее Джубалу в голову. Джубал хотел встретить ее неподвижно, но рефлексы победили. Он пригнулся.

– Мимо, – объявил он. – Черт меня побери, я не смотрел. А надо было не сводить с нее глаз. – Он повернулся к Смиту: – Майк, ты… Что случилось, мальчик?

Человек с Марса весь дрожал, он был убит горем. Джил прижала его к себе.

– Ну-ну, все хорошо, дорогой! Ты сделал все просто великолепно. Она даже не коснулась Джубала. Она исчезла.

– Как я и полагал, – заявил Джубал, оглядываясь по сторонам и покусывая ноготь большого пальца. – Энн, ты смотрела?

– Да.

– Что ты видела?

– Коробка не просто исчезла. Процесс занял какую-то долю секунды. С моего места было видно, что она сжалась, словно исчезая вдали, но не вылетела из комнаты. Я видела ее до самого момента исчезновения.

– Куда она делась?

– Это все, что я могу сообщить.

– Ммм… Ладно, позднее прокрутим пленки… Но я удовлетворен. Майк…

– Да, Джубал.

– Где коробка?

– Коробка в … – Смит замолк. – Снова нет слов, Джубал. Мне очень жаль.

– Ничего не понимаю. Сынок, ты можешь вернуть ее?

– Что?

– Ты сделал так, чтобы она исчезла. Теперь сделай так, чтобы она вернулась.

– Как я могу? Коробки нет.

Джубал задумался.

– Если этот фокус станет популярным, это изменит законы о составе преступления. «Я убрал это… ловкость рук и никакого обмана». Майк, на каком расстоянии ты должен стоять?

– Что?

– Если ты будешь в коридоре, а я у окна – тут футов тридцать – сможешь ты убрать эту коробку?

На лице Смита появилось легкое удивление.

– Да.

– Хм… подойди к окну. Положим, мы с Джил стоим на том краю бассейна, а ты здесь. Сможешь ты остановить коробку?

– Да, Джубал.

– Ну… положим, мы с Джил стоим у ворот, в четверти мили отсюда. Это не слишком далеко?

Смит поколебался.

– Джубал, дело не в расстоянии. Это не зрение. Это знание.

– Хм… давай-ка посмотрим, верно ли я грокнул. Расстояние не играет никакой роли. Тебе даже не надо видеть. Если ты знаешь, что существует плохая вещь, ты можешь убрать ее. Так?

Смит, казалось, был в каком-то затруднении.

– Почти так. Но я совсем недавно из гнезда. Чтобы знать, я должен видеть. Старшему не надо глаз, чтобы знать. Он знает. Он грокает. Он действует. Мне очень жаль.

– Не знаю, чего тебе жаль, – проворчал Джубал. – Верховный Министр по делам мира через десять минут объявил бы тебя государственной тайной.

– Что?

– Это я так. – Джубал подошел к панели и взял тяжелую пепельницу. – Джил, постарайся не целиться в лицо. Майк, стань в коридоре.

– Джубал… брат мой… пожалуйста, не надо!

– В чем дело? Мне нужна еще одна демонстрация, и на этот раз я не стану пригибаться.

– Джубал…

– Да, Джил?

– Я грокаю, что тревожит Майка.

– Ну скажи.

– Мы проделали эксперимент, в котором я едва не покалечила вас этой коробкой. Но мы же его водные братья, и одна эта попытка привела Майка в сильнейшее расстройство. Я думаю, в этой ситуации есть что-то очень немарсианское.

Харшоу задумался.

– Пожалуй, этим надо занятая Комиссии по расследованию антимарсианской деятельности.

– Я не шучу, Джубал.

– Я тоже. Хорошо, Джил, я обыграю это дело по-другому. – Харшоу протянул пепельницу Майку. – Попробуй, какая она тяжелая, сынок. Посмотри на эти острые углы.

Смит тщательно осмотрел пепельницу, и Харшоу двинулся дальше.

– Я намерен подбросить ее и дать ей упасть мне на голову.

Майк уставился на него.

– Брат мой… ты сейчас рассоединишься?

– А? Нет-нет! Но мне будет больно… если ты не остановишь ее. Итак, начали! – Харшоу швырнул пепельницу вверх, к самому потолку.

Она достигла высшей точки своей траектории и остановилась. Харшоу поглядел на пепельницу. Чувство было такое, словно он попал в кадр киноленты.

– Энн. Что ты видишь? – хрипло спросил он.

– Пепельница в пяти дюймах от потолка, – бесстрастно ответила она. – Я не вижу ничего, что ее поддерживает. – Она помолчала и добавила. – Джубал, я думаю, что я это вижу… но если камеры не покажут то же самое, я порву свой патент.

– Хмм… Джил?

– Она плавает…

Джубал подошел к приборной панели и сел, не сводя глаз с пепельницы.

– Майк, – сказал он, – почему она не исчезла?

– Но, Джубал, – ответил Майк извиняющимся тоном, – ты же велел остановить ее; ты не говорил, что она должна исчезнуть. Когда я заставил коробку исчезнуть, ты захотел, чтобы она была снова. Я сделал неправильно?

– Нет, ты сделал все точно так, как надо. Я все время забываю, что ты воспринимаешь все буквально. – Харшоу припомнил оскорбления, бытовавшие в годы его молодости, и запретил себе говорить подобные вещи Майку: если он скажет парню что-нибудь вроде «чтоб ты сдох» или «сделай так, чтобы я тебя не видел», Майк, несомненно, воспримет это слишком буквально.

– Я рад, – рассудительно ответил Смит. – Мне жаль, что я не могу заставить коробку быть снова. Мне дважды жаль, что я утерял еду. Но так было нужно. Так я, во всяком случае, грокнул.

– Какую еду?

Джил поспешно вмешалась:

– Он говорит о тех двух людях, Джубал. О Берквисте и том, кто был с ним.

– Ах да, – у Джубала мелькнула мысль, что у него совершенно немарсианские понятия о еде. – Майк, не переживай из-за утери такой «еды». Сомневаюсь, чтобы инспектор мясного отдела допустил ее к продаже. По крайней мере, – добавил он, вспомнив о конвенции Федерации относительно Long Pig <Дословно «длинные (или большие) свинки» – так полинезийцы называли людей, которых съедали>, – их признали бы негодными для еды. Кроме того, у тебя ведь была необходимость. Ты грокнул всю полноту и поступил как надо.

– Мне очень приятно, – в голосе Майка прозвучало громадное облегчение. – Только Старший может быть всегда уверен в правильности действия в месте пересечения… А мне надо много учиться, чтобы выучиться, и долго расти, чтобы вырасти, прежде чем я смогу присоединиться к Старшим. Джубал, можно, я перемещу ее? Я устал.

– Ты хочешь заставить ее исчезнуть? Валяй.

– Нет, этого я не могу.

– Почему не можешь?

– Она перестала быть над твоей головой. Я не могу грокнуть плохого в ее существовании там, где она сейчас.

– О! Хорошо. Делай с ней, что хочешь. – Харшоу по-прежнему не сводил глаз с пепельницы, ожидая, что она переместится так, чтобы быть над его головой и представлять для него угрозу. Вместо этого она скользнула вниз, повисела над панелью и пошла на посадку.

– Спасибо, Джубал, – сказал Смит.

– А? Спасибо тебе, сынок! – Джубал взял пепельницу. Она была такой же, как и всегда. – Да, спасибо тебе. За самое удивительное событие в моей жизни с тех пор, как юная служанка заманила меня на чердак. – Он поднял голову: – Энн, ты видела раньше левитацию?

Она поколебалась.

– Я видела то, что называли телекинезом. Перемещали игральные кости. Но я не математик и не могу свидетельствовать, что это был телекинез.

– Черт побери! Ты откажешься засвидетельствовать, что солнце взошло, если день будет пасмурный!

– Как я могу? Кто-нибудь может зажечь искусственный свет выше облачного слоя. Один парень, с которым я училась, кажется, мог заставить летать предметы не тяжелее канцелярской скрепки, но он должен был перед этим трижды выпить. Я не могла изучить это явление поближе… потому что пила вместе с ним.

– Ты никогда не видела ничего подобного?

– Нет.

– М-м… Что ж, как Свидетель ты мне больше не нужна. Если хочешь остаться, повесь платье на вешалку и тащи сюда кресло.

– Спасибо, не откажусь. Однако в свете лекции о мечетях и синагогах я переоденусь у себя.

– Как хочешь. Растолкай Дюка и скажи, чтобы он занялся камерами.

– Да, босс. Ничего не делайте, пока я не вернусь. – Энн направилась к двери.

– Ничего не могу обещать. Майк, садись рядышком. Ты можешь поднять эту пепельницу? Я хочу это видеть.

– Да, Джубал. – Смит протянул руку и взял пепельницу.

– Нет, нет!

– Я сделал неправильно?

– Нет, это была моя ошибка. Я хотел знать, можешь ли ты поднять пепельницу, не прикасаясь к ней?

– Да, Джубал.

– Ты устал?

– Нет, Джубал.

– Так в чем же дело? Она обязательно должна быть плохой?

– Нет, Джубал.

– Джубал, – вмешалась Джил, – вы не велели ему… вы просто спросили, может ли он.

– О, – на лице Джубала появилось глуповатое выражение. – Майк, не будешь ли ты так добр поднять эту пепельницу, не дотрагиваясь до нее, на фут от панели?

– Да, Джубал. – Пепельница поднялась и повисла в футе от панели. – Ты замеряешь, Джубал? – обеспокоенно спросил Майк. – Если что не так, я передвину ее.

– Прекрасно! Ты можешь удержать ее? Если устанешь, скажи мне.

– Я скажу.

– Можешь ты поднять еще что-нибудь? Скажем, этот карандаш? Если сможешь, сделай.

– Да. Джубал, – Карандаш взмыл к пепельнице. По просьбе Харшоу Майк добавлял все новые и новые предметы к уже парящим. Энн вернулась, подтащила поближе кресло и молча принялась наблюдать. Вошел, таща стремянку, Дюк, бросил сперва беглый взгляд на происходящее, потом присмотрелся повнимательнее и молча уселся на стремянку. Майк наконец сказал:

– Я не уверен, Джубал. Я… – он остановился, подыскивая слово. – Я лишь ученик в таких делах.

– Не надо выкладываться до конца.

– Я думаю, что подниму еще что-то одно. Я надеюсь. – Лист бумаги зашевелился, поднялся… и все парившие в воздухе предметы – штук двенадцать – попадали на пол. Майк был готов расплакаться.

– Джубал, мне страшно жаль.

– Ты должен гордиться. – Харшоу похлопал его по плечу. – Сынок, то, что ты сейчас сделал… – Джубал остановился в поисках сравнения, понятного Майку. – То, что ты сделал, гораздо труднее, чем завязывать шнурки, более удивительно, чем правильно выполнить гейнер в полтора оборота. Ты проделал это, э-э… блестяще, блестяще, очень красиво. Ты грокнул?

Майк был явно удивлен.

– Я не должен стыдиться?

– Ты должен гордиться.

– Да, Джубал, – ответил он с довольным видом. – Я горжусь.

– Хорошо, Майк. Я не могу поднять даже одну пепельницу, не трогая ее.

Майк был изумлен.

– Ты не можешь?

– Нет. Ты научишь меня?

– Да, Джубал. Ты… – Смит смущенно остановился. – У меня снова нет слов. Я буду читать, читать и читать, пока не найду слова. Тогда я научу брата.

– Только особо не рвись.

– Что?

– Майк, не расстраивайся, если не найдешь слова. Их может и не быть в английском.

Смит обдумал сказанное.

– Тогда я научу моего брата языку моего гнезда.

– Что бы тебе прибыть лет на пятьдесят пораньше?

– Я поступаю неправильно?

– Вовсе нет. Ты можешь начать обучать своему языку Джил.

– У меня распухнет горло, – запротестовала Джил.

– Попробуешь полоскать аспирином, – Джубал поглядел на нее.

– Это слабая отговорка. Я нанимаю тебя в качестве ассистентки по марсианской лингвистике… что включает, в случае необходимости, сверхурочные дежурства. Энн, занеси ее в платежную ведомость. И удостоверься, что она попала в списки налогового управления.

– Ей придется делить с нами работу на кухне. Это тоже записать?

Джубал пожал плечами.

– Не приставай ко мне с мелочами.

– Но, Джубал, – запротестовала Джил, – я, наверное, не смогу научиться марсианскому!

– Ты должна попробовать.

– Но…

– Что там говорилось насчет благодарности? Ты берешься за эту работу?

Джил закусила губу.

– Берусь. Да, босс.

Смит робко коснулся ее руки.

– Джил… я научу.

Джил погладила его руку.

– Спасибо, Майк. – Она взглянула на Харшоу: – Я буду учить язык назло вам.

– Этот мотив я могу грокнуть. – Харшоу ухмыльнулся. – Ты наверняка выучишь его. Майк, что ты еще можешь делать такого, чего не можем мы?

Майк в замешательстве посмотрел на него.

– Я не знаю.

– Конечно, – вмешалась Джил. – Откуда ему знать, что мы можем, а чего не можем?

– Хм… Да, Энн, измени титул Джил на «ассистентку по марсианской лингвистике, культуре и технике». Джил, изучая язык, ты будешь натыкаться на непонятные вещи, совсем непонятные. И всякий раз говори об этом мне. Майк, если ты заметишь какие-нибудь вещи, которые ты можешь делать, а мы нет, говори мне.

– Я буду говорить. Джубал. А какие это должны быть вещи?

– Не знаю. Вроде тех, что ты делал сейчас. Или способности лежать на дне бассейна дольше, чем можем мы. Хм… Дюк!

– Босс, у меня обе руки заняты кассетами.

– Говорить-то ты можешь? Я заметил, что бассейн грязный.

– Я кину на ночь преципитант <Вещество, вызывающее выпадение осадка>, а к утру все вычищу.

– Что показывает счетчик?

– Все о'кей, воду можно пить, просто она немного взбаламучена.

– Ладно. Я дам тебе знать, когда захочу его вычистить.

– Босс, никто не любит купаться в воде из-под грязных тарелок.

– Ты-то со своей шерстью вообще выходишь сухим из воды. Ладно, кончай болтать. Фильмы готовы?

– Пять минут, босс.

– Хорошо. Майк, ты знаешь, что такое пистолет?

– "Пистолет, – стал цитировать тот, – приспособление для выбрасывания метательных снарядов (пуль) посредством силы взрыва, состоящее из трубки или ствола, закрытого с одной стороны, где…

– О'кей. Ты грокаешь его?

– Я не совсем уверен.

– Ты когда-нибудь видел пистолет?

– Я не знаю.

– Конечно, видел, – вмешалась Джил. – Майк, вспомни, о чем мы только что говорили, о комнате с травяным полом, только не волнуйся. Один человек ударил меня.

– Да.

– Другой направил что-то на меня.

– Он направил на тебя плохую вещь.

– Это и был пистолет.

– Я думал – о том, что словом для этой плохой вещи может быть «пистолет». «Новый интернациональный словарь английского языка» Вебстера, третье издание, вышедший в…

– Хорошо-хорошо, сынок, – поспешно перебил его Харшоу. – Теперь слушай. Если кто-нибудь направит на Джил пистолет, что ты будешь делать?

Пауза Смита длилась дольше, чем обычно.

– Вы не рассердитесь за потерю еды?

– Нет. В подобных обстоятельствах никто не будет на тебя сердиться. Но вот что я хочу знать. Сможешь ты заставить пистолет исчезнуть без того, чтобы исчез человек?

Смит обдумал вопрос.

– Сохранить еду?

– Хм, это не совсем то, что я имел в виду. Можешь ты заставить пистолет исчезнуть, не причиняя вреда его владельцу?

– Джубал, я не причиню ему вреда. Я сделаю, чтобы пистолет исчез, а человека я просто остановлю. Ему не будет больно. Он просто рассоединится. Еда останется хорошей.

Харшоу вздохнул.

– Что ж, уверен, что все так и будет. Но можешь ты заставить исчезнуть один только пистолет? Не «останавливать» человека, не убивать его, а просто оставить его в живых?

Смит взвесил услышанное.

– Это будет легче, чем делать и то, и другое. Но Джубал, если я оставлю его соединенным, он сможет сделать плохо Джил. Так я это грокаю.

Харшоу напомнил себе, что эта детская наивность не детская, не наивная, а является проявлением сложной культуры, которая, как он начинал понемногу понимать, далеко обогнала человеческую, развиваясь какими-то своими таинственными путями… а эти наивные замечания исходят от супермена. От того, во всяком случае, кто действует как супермен. Отвечая Смиту, он так тщательно подбирал слова, словно замыслил опасный эксперимент.

– Майк… если ты достигнешь «точки пересечения», в которой должен будешь действовать, чтобы защитить Джил, ты будешь действовать?

– Да, Джубал. Я буду.

– Не переживай из-за потери еды. Вообще не переживай. Защищай Джил.

– Я всегда буду защищать Джил.

– Хорошо. Но, предположим, человек наводит пистолет или держит его в руке. Предположим, ты не хочешь убивать его… но тебе надо, чтобы пистолет исчез. Можешь ты это сделать?

Пауза Майка была короче обычной.

– Кажется, я грокнул. Пистолет – плохая вещь. Но человека – нужно оставить соединенным. – Он подумал. – Я могу сделать это.

– Хорошо. Майк, я покажу тебе пистолет. Пистолет – плохая вещь.

– Пистолет – плохая вещь. Я сделаю, чтобы он исчез.

– Не заставляй его исчезать сразу же, как только увидишь.

– Не надо?

– Не надо. Я подниму руку с пистолетом и стану наводить его на тебя. До того, как я наведу его на тебя, заставь его исчезнуть. Но не останавливай меня, не причиняй мне боли, не убивай меня, вообще ничего не делай со мной. И как еду меня тоже не теряй.

– О, я не буду, – искренне ответил Майк. – Когда ты рассоединишься, брат мой Джубал, я надеюсь, что буду приглашен вкусить от тебя, молясь и восхваляя тебя с каждым куском… пока не грокну тебя полностью.

Харшоу сумел справиться со своими рефлексами и мрачно ответствовал:

– Благодарю тебя, Майк.

– Нет, это я должен благодарить тебя, брат мой, и если случится, что меня изберут раньше тебя, я надеюсь, ты найдешь меня ценным для грокинга. Раздели меня с Джил. Ты разделишь меня с Джил? Пожалуйста!

Харшоу взглянул на Джил, увидел, что она сохраняет невозмутимое лицо, и подумал, что со своими больными она, наверное, непоколебимей скалы.

– Я разделю тебя с Джил, – торжественно обещал он. – Но, Майк, никто из нас не будет в ближайшее время едой. Я покажу тебе пистолет, а ты жди, пока я не скажу… а потом будь очень осторожен, потому что мне еще многое надо успеть, прежде чем я буду готов к рассоединению.

– Я буду осторожен, брат мой.

– Хорошо, – Харшоу выдвинул ящик. – Гляди сюда, Майк. Видишь пистолет? Я хочу взять его. Но ничего не делай, пока я не скажу. – Харшоу потянулся за пистолетом, заслуженным полицейским ветераном, взял его. – Приготовься, Майк. Давай! Харшоу со всей возможной быстротой прицелился в Майка.

Его рука была пуста. Джубал был потрясен.

– Превосходно! – только и смог произнести он. – Ты убрал его раньше, чем я прицелился.

– Я счастлив.

– Я тоже. Дюк, это попало в камеры?

– Еще бы!

– Хорошо, – Харшоу вздохнул. – Все, ребята.

Энн попросила:

– Босс, мне скажут, что вышло на пленке?

– Посиди здесь, сама увидишь.

– Э, нет! Мне нельзя, ведь я свидетельствовала. Но я позднее, – покажут ли они, что я потеряла сноровку.

– О'кей.

### Глава 13

Когда все ушли, Харшоу принялся было отдавать приказы Дюку и вдруг спросил:

– Ты чего такой кислый?

– Босс, когда мы избавимся от этого вурдалака?

– Вурдалака? Ну ты, однако, деревенщина!

– Я не обижаюсь, я и вправду из Канзаса. В Канзасе никогда не было людоедства. Пока он у нас, я ем на кухне.

– Вот как? – холодно произнес Харшоу. – Через пять минут Энн подсчитает, сколько я тебе должен. Даю тебе десять минут, чтобы ты уложил свои комиксы и вторую рубашку.

Дюк перестал возиться с проектором:

– Я вовсе не имел в виду, что ухожу.

– А я это понял именно так, сынок.

– Но… Какого черта? Я и так почти всегда ем на кухне.

– Это дело другое. Никто под моей крышей не отказывается есть только из-за того, что его не устраивает компания за моим столом. Я старомодный джентльмен из тех, что к нашим дням почти все вымерли, и это значит, что я могу быть распоследним сукиным сыном всякий раз, когда нужно. Как сейчас, например. Скажите пожалуйста – невежественный, суеверный, погрязший в предрассудках деревенщина берется указывать мне, кому сидеть за моим столом! Я вкушал с мытарями и грешниками. Я не преломлял хлеба с фарисеями…

Дюк медленно проговорил:

– Я бы должен дать вам по морде… И я бы так и сделал, будь вы моего возраста.

– Ну, это пусть тебя не останавливает. Я могу оказаться крепче, чем ты думаешь. А если нет, на шум сбегутся остальные. Как по-твоему, справишься ты с Человеком с Марса?

– С ним? Да я пришибу его одной левой!

– Возможно… если сумеешь до него дотянуться.

– Чего?

– Ты видел, как я попробовал навести на него пистолет. Дюк… где этот пистолет? Найди этот пистолет. А после скажи, по-прежнему ли ты думаешь, что можешь пришибить Майка одной левой. Но сперва найди этот пистолет.

Дюк снова принялся возиться с проектором.

– Ну, это просто ловкость рук. Фильм это покажет.

– Дюк. – сказал Харшоу. – Оставь проектор в покое. Сядь. Я сам все сделаю, когда ты уйдешь.

– Нет, Джубал. Я не хочу, чтобы ты трогал его. После тебя в нем всегда что-нибудь ломается.

– Сядь, я сказал!

– Но…

– Дюк, я могу быть большим мерзавцем, если приспичит. Я не принимаю услуг человека, который от меня уволился.

– Дьявольщина, но я же не увольнялся! На тебя вдруг нашло, и ты выгнал меня безо всякой причины.

– Сядь, Дюк, – негромко повторил Харшоу, – и позволь мне спасти твою жизнь или покинь этот дом как можно быстрее. Даже не укладывай вещи. Ты можешь не прожить так долго.

– Что ты этим хочешь сказать?

– Только то, что сказал. Дюк, это все равно, уволился ты или уволен. Ты лишился работы в то самое мгновение, когда объявил, что не будешь есть за моим столом. Тем не менее я нахожу дурным вкусом позволить убить тебя в моем доме. Поэтому сядь, а я сделаю все возможное, чтобы избежать этого.

Дюк с ошарашенным видом опустился в кресло.

– Вы с Майком водные братья? – спросил Харшоу.

– Я? Конечно, нет. Я слышал эту болтовню. Если спросят мое мнение – все это чепуха.

– Это не чепуха, и никто не собирается спрашивать тебя. Ты недостаточно разбираешься в таких вещах, чтобы иметь собственное мнение. – Харшоу задумался. – Дюк, я не хочу увольнять тебя. Благодаря тебе все машинки в доме работают нормально и не раздражают меня. Но ради твоей же безопасности я обязан убрать тебя отсюда. А потом посмотреть, кто еще не является водным братом Майка и проследить, чтобы он стал им… или смылся отсюда поскорее. – Джубал пожевал губу. – Возможно, будет достаточно взять с Майка обещание не делать никому вреда без моего приказа. Хм… Нет, слишком много кругом дурачатся, а Майк склонен неправильно интерпретировать происходящее. Скажем, ты – или Ларри, поскольку тебя здесь не будет, – схватит Джил и бултыхнет ее в бассейн. Ларри может сдуть туда же, куда отправился пистолет, раньше, чем я успею объяснить Майку, что Джил не грозит опасность, Ларри имеет полное право прожить свою жизнь не опасаясь, что она укоротится из-за моей халатности. Дюк, я считаю, что каждый вправе искать приключений на свою задницу, но нельзя же давать ребенку играть динамитом.

– Босс, по-моему, у кого-то соскочила шестеренка, – медленно проговорил Дюк. – Майк никому ни причинит зла… Черт! Все эти разговоры о людоедстве выбивают меня из колеи, но… пойми меня правильно. Он дикарь, он не знает ничего лучшего. Но сам он кроток, словно ягненок. Он никогда никому не причинит зла.

– Ты так думаешь?

– Я уверен.

– Так. В твоей комнате есть ружья. Я говорю, что он очень опасен. Открывается охота на марсиан. Возьми ружье, иди к бассейну и убей его. Не беспокойся о последствиях. Я гарантирую, что ты не предстанешь перед судом. Давай, убей его!

– Джубал… Ты ведь это не серьезно?

– Нет. Конечно, нет. Потому что ты не сможешь. Если ты попытаешься, твое ружье отправится туда, куда попал мой пистолет. А если ты погонишься за Майком, то сам отправишься туда же. Дюк, ты просто не знаешь, с кем имеешь дело. Майк не «кроток, словно ягненок» и не «дикарь». Боюсь, что дикари-то мы. Ты когда-нибудь ловил змей?

– Э… нет.

– А я ловил, когда был мальчишкой. Однажды зимой я поймал коралловую змею. Видел когда-нибудь?

– Я не в восторге от змей.

– Еще один предрассудок. В большинстве своем змеи безобидны, полезны и красивы. Коралловая змея просто прекрасна – тут тебе и красный, и черный, и желтый цвета, – а она смирна и быстро привыкает к человеку. Я думал, эта тоже привяжется ко мне. Я знал, как обращаться со змеями, чтобы не напугать и не дать повода укусить. Укус даже неядовитой змеи довольно болезнен. Эта была моим трофеем. Я собирался показывать ее знакомым, держа за головку и позволяя обвиваться вокруг моего запястья.

Мне посчастливилось показать свою коллекцию серпентологу из зоопарка Тампы. Эту змейку я показал первой. Он едва не грохнулся в обморок. Это была не обычная коралловая змея. Это была королевская коралловая змея, самая ядовитая в Северной Америке. Дюк, ты понял, к чему я клоню?

– Что ловить змей опасно? Я всегда это говорил.

– Святой Петр! Я имел дело с гремучими и мокасиновыми змеями. Собственно, ядовитые змеи опасны не более, чем заряженное ружье. Надо только уметь с ним обращаться. Опасной эту змею делало только то, что я не знал, чего от нее ожидать. Если бы я по своему невежеству совершил опрометчивый поступок, она убила бы меня так же беззлобно и ненароком, как царапает котенок. То же самое я пытаюсь тебе вдолбить и насчет Майка. Он кажется обыкновенным парнем, несколько недоразвитым физически, неуклюжим, глубоко невежественным, но смышленым и настойчивым в учении. Однако, как и моя змея, Майк нечто большее, чем кажется. Если ты вызовешь недоверие Майка, он может оказаться более опасным, чем та королевская коралловая змея. Особенно, если он решит, что ты причиняешь зло одному из его водных братьев, Джил или мне. – Харшоу покачал головой. – Дюк, если бы ты, дав волю эмоциям, закатил мне пощечину, а Майк стоял бы вон там в коридоре, ты был бы мертв раньше, чем понял бы это, быстрее, чем я мог бы остановить его. Майк очень бы жалел о «потере еды», то есть твоей жирной туши, но он не чувствовал бы себя виноватым из-за того, что убил тебя. Это было бы навязанной ему необходимостью… не имеющей, впрочем, особой важности даже для тебя. Видишь ли, Майк уверен, что твоя душа бессмертна.

– Что? Черт возьми, я тоже в этом уверен. Но…

– Да ну? – холодно спросил Джубал. – Сомневаюсь.

– Нечего тут сомневаться! Да, я не слишком часто хожу в церковь, но я получил хорошее воспитание. Я верую.

– Хорошо. Правда, я никогда не понимал, как это Бог может ожидать от своих творений, что они изберут истинную веру… и меня потрясает его хилый метод управления Вселенной. Впрочем, раз ты веруешь в бессмертие, не стоит беспокоиться из-за того, что твои предрассудки приведут тебя к скорой кончине. Тебя потом кремировать или зарыть?

– Ради всего святого, Джубал, кончай тянуть из меня душу.

– Ну уж нет. Я не могу гарантировать тебе безопасность, раз ты настаиваешь. Что королевская коралловая змея на самом деле безвредна. Каждая твоя промашка может оказаться последней. Но я обещаю, что не позволю Майку съесть тебя.

У Дюка отвисла челюсть. Потом он ответил яростно, нецензурно и непоследовательно. Харшоу выслушал и брезгливо проворчал:

– Ладно, убавь обороты. Устраивай свои отношения с Майком, как хочешь. – Он нагнулся к проектору. – А сейчас я хочу посмотреть, что получилось. – Проклятье! – тут же выругался он. – Эти железки нарочно бесят меня!

– Ты стараешься взять силой. Дай-ка, – Дюк закончил приготовления, безуспешно начатые Харшоу, и вставил кассету. Вопрос о том, работает Дюк на Джубала или нет, больше не поднимался. Проектор представлял собой экран с письменный стол величиной, снабженный адаптером, и предназначался для просмотра полноценных озвученных фильмов, снятых на четырехмиллиметровую пленку. Через пару минут они уже наблюдали за событиями, приведшими к исчезновению пустой коробки из-под бренди.

Джубал увидел со стороны, как коробка летит прямо ему в голову и на полпути бесследно исчезнет.

– Энн было бы приятно узнать, что камеры на ее стороне. Дюк, давай-ка прокрутим еще разок, помедленнее.

– О'кей, – Дюк перемотал пленку назад. – Скорость – десять к одному, – объявил он.

Картина была та же самая, только замедленный звук был ни к чему, и Дюк убрал его. Коробка поплыла от руки Джил в сторону Джубала и вдруг перестала быть. Но при замедленном движении можно было увидеть, как она съеживается, становясь все меньше и меньше, а потом пропадает совсем.

– Дюк, можно пустить еще медленнее?

– Секундочку. Тут что-то неладное со стереоэффектом.

– Что там такое?

– Будь я проклят, если знаю. На обычной скорости все нормально. А когда я замедляю, эффект глубины работает в обратную сторону. Эта коробка удаляется от нас, причем очень быстро, но при этом всегда видится перед стеной. Похоже на наложение, но я ставил сюда чистую кассету.

– Не переживай, Дюк. Поставь кассету с другой камеры.

– Э-э… понимаю. Это даст нам поворот на девяносто градусов, и мы увидим то, что было на самом деле, даже если в первую камеру я сдуру поставил отснятую кассету. – Дюк поставил вторую пленку. – Начало я пропущу. Ставлю сразу конец, да?

– Давай.

Картина была той же самой, изменился только угол съемки. Когда Джил на экране схватила коробку, Дюк замедлил движение пленки, и они снова увидели, как пропадает коробка.

Дюк выругался.

– Во второй камере тоже какая-то поломка.

– Так ли?

– Тут должно было быть видно, что коробка летит в сторону. Вместо этого она полетела в направлении взгляда. Ты же сам видел.

– Да, – согласился Джубал. – Видел.

– Но этого не может быть. С двух-то сторон!

– Что значит «не может быть»? Это же было, – Харшоу помолчал и добавил: – Хотел бы я знать, что бы показал допплеровский радар, если бы мы поставили его вместо камер?

– Откуда мне знать? Надо посмотреть, что там с камерами.

– Не беспокойся за них.

– Но…

– Дюк, с камерами все в порядке. Что повернуто на девяносто градусов ко всему на свете?

– Я не силен разгадывать задачки.

– Это не задачка. Я мог бы тебя отослать к мистеру из Флатландии <Фантастический роман Эбборта «Флатландия»>, но лучше отвечу сам. Что перпендикулярно всему на свете? Ответ: два трупа, один пистолет и пустая коробка.

– Это какая-то хохма, босс?

– Никогда в жизни я не говорил более серьезно. Постарайся поверить доказательствам вместо того, чтобы настаивать, будто камеры врут только потому, что они увидели не то, чего ты ожидал. Давай посмотрим остальные ленты.

Это не прибавило ничего нового к тому, что Харшоу уже знал. Пепельница, парящая у потолка, вышла за кадр, но ее неторопливый спуск был запечатлен. Изображение пистолета на экране было довольно мелким, но, насколько можно было различить, пистолет сжался, словно пропадая вдали, оставаясь при этом на месте. Поскольку Харшоу сам крепко сжимал его рукоятку в момент исчезновения, он был вполне удовлетворен, если только здесь подходит это слово.

– Дюк, я хочу иметь копии со всех пленок.

– Я все еще работаю здесь? – спросил тот после недолгого колебания.

– Что? Дьявольщина! Ты не можешь есть на кухне, это просто неприлично. Дюк, постарайся забыть свои предрассудки и выслушай меня.

– Слушаю.

– Когда Майк просил о привилегии съесть мои старые жилистые останки, он оказывал мне величайшую по его представлениям честь… согласно единственным известным ему законам, которые он, если можно так сказать, впитал с молоком матери. Он сказал мне изысканный комплимент… попросил о милости. Плюнь на то, что говорят в Канзасе; Майк пользуется мерками, к которым его приучили на Марсе.

– Я уж лучше буду пользоваться канзасскими мерками.

– Что ж, – согласился Джубал, – я тоже. Однако свободного выбора не существует ни для меня, ни для тебя, ни для Майка. Разрушить то, к чему тебя приучили в детстве, почти невозможно. Дюк, возможно ли вбить в твою голову, что если бы ты воспитывался на Марсе, то относился бы к тому, чтобы есть человечину или быть съеденным самому, так же, как и Майк?

Дюк покачал головой.

– Меня на это не купишь, Джубал. Конечно, Майку просто не повезло, что он рос в нецивилизованном обществе. Но это же другое, это инстинкт.

– Инстинкт!

– Да, инстинкт. Я вовсе не впитывал с молоком матери, что нельзя есть человечину. Черт, я всегда знал, что это грех, отвратительный грех. От одной этой мысли выворачивает желудок. Это врожденный инстинкт.

Джубал тяжело вздохнул.

– Дюк, как мог ты столько узнать о механике и никогда не интересоваться, как устроен ты сам? Твоя мать никогда тебе не говорила: «Не надо кушать своих друзей, сыночка, это нехорошо», потому что ты впитывал это, вместе с нашей культурой, впрочем, как и я. Анекдоты о людоедах и миссионерах, карикатуры, сказки, рассказы ужасов… несть им числа. Пойми, сынок, это не может быть инстинктом. Исторически каннибализм – наиболее распространенный обычай любой человеческой расы. Моих предков, твоих предков, кого угодно.

– Твоих предков – может быть.

– Хм, Дюк, ты ведь говорил, что в твоих жилах течет индейская кровь?

– Да, восьмая часть. И что с того?

– Тогда, раз оба мы имеем в своем генеалогическом древе людоедов, есть вероятность, что твои располагаются на много поколений ближе, поскольку…

– Старый ты лысый!..

– Замолкни! Ритуальный каннибализм был вполне обычен среди коренных культур Америки… с этим следует считаться. Помимо этого, как жители Северной Америки мы оба вполне можем иметь в своих жилах еще и примесь крови негров из Конго, даже не зная этого… Заполучил? Но даже если бы мы были чистопороднейшими европейцами – а это невозможно: незаконнорожденных детей и в Европе всегда было хоть пруд пруди, – даже и тогда эти предки без особого труда рассказали бы нам, от каких людоедов мы произошли… потому что любая человеческая раса прошла через каннибализм. Дюк, говорить о бытии, идущем вразрез с инстинктами, глупо, тем более, что им следуют сотни миллионов.

– Но… Хорошо, впредь буду знать, как спорить с тобой; ты ставишь все с ног на голову. Ладно, предположим, что мы произошли от дикарей, которые не знали, ничего лучшего… Что с того? Мы теперь цивилизованы. По крайней мере – я.

– Намекаешь, что я нет? – осклабился Джубал. – Сынок, помимо моего условного рефлекса на хороший прожаренный кусок, ну, к примеру, твоей ноги, помимо этого привитого суеверия, я уважаю наше табу на людоедство как превосходную идею… по причине нашей не цивилизованности.

– Что?

– Если бы у нас не было настолько сильного табу, что ты его даже принимаешь за инстинкт, я бы мог привести довольно длинный перечень тех, к кому бы я не рискнул повернуться спиной, особенно при теперешних-то ценах на говядину. А?

Дюк через силу усмехнулся.

– Не хотел бы я дать такого шанса моей мачехе.

– Или как насчет нашего восхитительного соседа с юга, который так небрежен к жизни всех остальных во время охотничьего сезона? Держу пари, тебе не хотелось бы оказаться в его холодильнике! Но Майку я доверяю, потому что Майк цивилизован.

– Что?!

– Майк полностью цивилизован в марсианском духе. Дюк, я говорил с Майком достаточно много, чтобы понять, что марсиане вовсе не похожи на пауков в банке. Они съедают своих умерших вместо того, чтобы хоронить их, сжигать или оставлять на съедение хищникам. Этот обычай древний и глубоко религиозный. Марсианина никогда не режут, словно теленка, вопреки его воле. Похоже, что убийство вообще не марсианское понятие. Марсианин умирает, когда вдруг решит, что пришла его пора, обсудив это с друзьями и получив согласие его предков на присоединение к ним. Решив умереть, он так и делает, причем, так же легко, как ты закрываешь глаза. Не от насилия, не от болезней, даже не от гипердозы снотворного. Вот он жив, а в следующее мгновение он уже дух. Тогда его друзья съедают то, что больше уже ни на что не годно, «грокая его», как выразился бы Майк, вознося ему хвалу и не забывая о горчице. Дух покойного тоже присутствует на этом пиршестве. Это вознесение или обряд конфирмации, после которого дух достигает статуса «Старшего» – престарелого мудреца, как я понимаю этот титул.

– Боже, что за суеверная чепуха! – поморщился Дюк.

– Для Майка это торжественная и радостная религиозная церемония.

Дюк фыркнул:

– Джубал, ты же сам не веришь в этих духов. Это просто людоедство, перемешанное с мерзкими суевериями.

– Что ж, частично ты прав. Я нахожу, что этих «Старших» довольно трудно переварить, хотя Майк говорит о них так же обыденно, как о прошлом вторнике. Что до остального… Дюк, к какой церкви ты принадлежишь? – Дюк ответил и Джубал продолжил: – Так я и думал. В Канзасе все ходят либо в эту, либо в другую, настолько похожую на нее, что надо глядеть на эмблему, чтобы заметить разницу. Скажи мне, что ты испытываешь, когда принимаешь участие в символическом каннибализме, который играет очень важную роль в обрядах твоей церкви?

Дюк вытаращил глаза.

– Что, черт возьми, ты имеешь в виду!

Джубал важно и со значением подмигнул.

– Хороший ли ты прихожанин? Или ты просто посещал воскресную школу?

– Всегда был хорошим, да и сейчас хожу в церковь… хотя и не так часто.

– Я подумал, что тебя, возможно, решили не допускать к службе. Что ж, тогда ты знаешь, о чем я говорю, Джубал поднялся. – Я не собираюсь обсуждать различия между двумя формами каннибализма, Дюк, и не могу больше тратить время на то, чтобы выбить из тебя эти предрассудки. Ты уходишь? Или хочешь остаться и есть с нами, людоедами?

– Пожалуй, останусь, – решил Дюк, поразмыслив.

– Тогда я умываю руки. Ты видел фильмы; я не буду толочь воду в ступе, объясняя тебе, что этот человеко-марсианин может быть опасен.

Дюк кивнул.

– Я не так глуп, как ты думаешь, Джубал. Но я не позволю Майку выжить меня отсюда. – Он помолчал. – Ты сказал, что Майк опасен. Что ж, я не собираюсь дразнить его. А капелька риска мне всегда нравилась.

– Хм… Черт, ты все еще недооцениваешь его, Дюк. Если ты испытываешь к нему дружеские чувства, лучшее, что ты можешь сделать, это предложить ему стакан воды… стать его водным братом.

– Я… я подумаю.

– Но, Дюк, все должно быть без обмана. Если Майк примет твое предложение, он будет совершенно серьезен. Он будет полностью доверять тебе, поэтому не делай этого, если не готов доверяться ему и всегда стоять за него, как бы круто, все ни повернулось. Либо так, либо никак.

– Я понимаю. Поэтому и сказал, что подумаю.

– О'кей.

Только не загружай свой мозг надолго. Я с минуты на минуту ожидаю плохих вестей.

### Глава 14

В Лапуте, если верить Лемюэлю Гулливеру, ни одна мало-мальски важная персона не могла ни говорить, ни слушать без помощи «клайменоле», или хлопальщика; обязанностью этого слуги было похлопывать по губам или ушам своего хозяина надутым бычьим пузырем всякий раз, когда по мнению слуги, его хозяину следовало говорить или слушать. Без содействия хлопальщика было невозможно разговаривать ни с одним лапутянином из правящего класса.

На Марсе такая система была неизвестна. Старшим хлопальщики были нужны меньше, чем змее ботинки. Соединенные марсиане могли бы прибегать к услугам хлопальщиков, но не прибегали: эта идея была чужда их образу жизни.

Марсианин, нуждающийся в нескольких минутах или годах размышлений, имел на них полное право; если друг желал поговорить с ним, он должен был ждать. Имея в запасе вечность, нет никакого резона торопиться. «Торопиться» … такого понятия на Марсе вообще не было. Скорость, быстрота, одновременность, ускорение и другие абстрактные частности вечности были частью марсианской математики, но не марсианских эмоций.

И наоборот, неудержимо мчащийся поток человеческого бытия порождался вовсе не острой нехваткой времени, а неистовым зудом человеческой двуполости.

На планете Земля система хлопальщиков развивалась медленно. Было время, когда каждый земной властитель вершил публичный суд и любой простолюдин мог предстать перед ним без посредника. Следы этого обычая можно было проследить даже посте того, как короли стали редкостью. Англичанин мог войти в спальню своей королевы (хотя никогда этого не делал), а наиболее сообразительные общественные деятели оставляли двери открытыми для всех посетителей чуть ли не до конца двадцатого столетия. Остатки этого принципа просматриваются в первой и девятой поправках Конституции Соединенных Штатов, потесненной впоследствии Кодексом Мировой Федерации.

Ко времени возвращения «Победителя» с Марса принцип доступности властителя был фактически мертв независимо от номинальной формы правления, и значимость того или иного человека, провозглашаемая адвокатами хлопальщиков, отрезала его от черни. Эти люди были известны под именами исполняющих поручения, личных секретарей, секретарей по связям с прессой, секретарей в приемной, встречающих и тому подобное – но все они были «хлопальщиками», поскольку каждый мог наложить вето на общение хозяина с внешним миром.

Эти тенета, опутавшие высших чиновников, привели к появлению лиц, не занимавших высокой должности, но имеющих возможность хлопать Большого Человека без посредства официального хлопальщика, пользуясь каким-нибудь общественным событием, черным ходом или не включенным в справочник телефоном. Эти именовались так: «Партнеры по гольфу», «кухонный кабинет» <Неофициальные советники главы правительства>, «лоббисты», «старые деятели» и так далее. Они плели свои тенета, пока достичь их не становилось так же трудно, как и самого Большого Человека, а неофициальные лица помельче вылезали на свет и образовывали вокруг них новые кольца хлопальщиков. Вокруг наиважнейшей персоны неофициальных лиц толпилось не меньше, чем официальных вокруг просто важной.

Доктор Джубал Харшоу, шут-профессионал, ниспровергатель-любитель и тунеядец по призванию, относился к спешке почти по-марсиански. Зная, что отпущенное ему судьбой время более чем коротко, он намеревался прожить каждый драгоценный миг словно вечность – без страха, без надежды и как подобает сибариту. Для подобного конца ему требовалось нечто большее, чем бочка Диогена, но меньше, чем дворец удовольствий Кубла-Хана. Его скромные владения включали в себя несколько акров земли, защищенных от непрошенных гостей электрифицированной изгородью, и дом из четырнадцати комнат со всякими новомодными удобствами, включая сменных секретарш. Содержа свое строгое гнездо, он старался прилагать к этому по возможности меньше усилий и получать как можно больше выгод, ибо быть богатым легче, чем бедным. Харшоу желал жить в праздной роскоши и делать лишь то, что хотелось Харшоу.

Он страшно обиделся, когда обстоятельства взвалили на него тяжкое бремя спешки и уже не позволяли наслаждаться самим собой. В это утро ему необходимо было переговорить с главой планеты. Он знал, что система хлопальщиков делает такой контакт более чем невозможным. Харшоу претила мысль окружить себя хлопальщиками, подобающими его положению. Он сам отвечал на звонки, если оказывался поблизости от телефона, поскольку телефон обладал тем преимуществом, что Харшоу мог быть грубым с незнакомцем, рискнувшим нарушить его покой без причины. Он знал, что не найдет таких условий в Президентском Дворце. Мистер Генеральный Секретарь просто не ответит на его звонок. Но Харшоу много лет изучал человеческие обычаи и с радостью окунулся в это дело сразу же после завтрака.

Его имя медленно пролагало ему дорогу, раздвигая хлопальщиков. К счастью, он представлял из себя Очень Важную Персону такого калибра, что его не смели не выслушать. Его отсылали от секретаря к секретарю, пока он не застрял на вежливом молодом человеке, желавшем, казалось, бесконечно внимать Харшоу, что бы тот ни говорил… но не желавшем соединять его с почтенным мистером Дугласом.

Харшоу знал, что он добился бы некоторой активности, если бы объявил, что прячет у себя Человека с Марса, но не думал, что результат устроил бы его. Он вычислил, что упоминание о Смите уничтожит любую возможность добраться до Дугласа и при этом вызовет резкую реакцию его окружения. Имея на кону жизнь Кэкстона, Харшоу не мог допустить осечки из-за отсутствия полномочий у секретарей или из-за излишней спешки.

Но этот вежливый вышибала вывел Джубала из себя. В конце концов он взорвался:

– Молодой человек, если вы не имеете полномочий, дайте мне поговорить с тем, кто их имеет! Соедините меня с мистером Берквистом!

Улыбка с лица юного лизоблюда мгновенно пропала, и Джубал радостно подумал, что того наконец-то проняло. Он принялся развивать успех:

– Ну? Что вы сидите? Вызовите Гила по внутреннему телефону и скажите, что заставляете ждать Джубала Харшоу.

– Мистера Берквиста здесь нет, – деревянным голосом ответил молодой человек.

– Меня не волнует, где он есть. Вызовите его! Если не знаете мистера Берквиста, спросите своего босса. Мистер Гилберт Берквист, личный помощник мистера Дугласа. Если вы работаете во Дворце, вы встречали мистера Берквиста – тридцать пять лет, шесть футов, сто восемьдесят фунтов, песочные волосы, редеющие на макушке, много улыбается и имеет превосходные зубы. Если не смеете тревожить его, предоставьте это своему боссу. Перестаньте грызть ногти и пошевеливайтесь!

Молодой человек сказал:

– Пожалуйста, успокойтесь. Я узнаю.

– Вызовите Гила. – Изображение на экране сменилось абстрактным рисунком. Голос произнес:

– Пожалуйста, подождите окончания разговора. Задержка не будет включена в ваш счет. Пожалуйста, сядьте посвободнее… – зазвучала мягкая музыка. Джубал опустился в кресло и оглянулся по сторонам. Энн читала, расположившись вне поля зрения видеомонитора. С другого бока, тоже вне зоны видимости. Человек с Марса смотрел стереобак, воткнув в уши слуховой аппарат.

В голове у Джубала пронеслось, что этот непотребный бормочущий ящик давно бы следовало отнести обратно в подвал.

– Что там такое, сынок? – спросил он, поворачивая верньер звука на панели.

– Я не знаю, Джубал, – отозвался Майк. Ворвавшийся звук подтвердил то, чего опасался Джубал. Смит слушал службу фостеритов. Пастырь читал церковное наставление: «…юный Дух-в-Действии продемонстрирует свое мастерство, поэтому приходите пораньше поглядеть, как полетит пух! Наш тренер, брат Хорнсби, просил меня передать вам, ребята, чтобы вы пользовались только нашими перчатками и битами и не слушали всяких грешников. Маленький Херувим всегда окажется под рукой со своим чемоданчиком первой помощи, если вы слишком переусердствуете. – Пастырь сделал паузу и широко улыбнулся. – А теперь приятные новости, дети мои! Послание ангела Рамзая брату Артуру Ренвику и его доброй жене Дороти. Молитвы ваши услышаны, и в четверг на рассвете вы взойдете на небеса! Встань, Арт! Встань, Доти! Поклонитесь!»

Камера откатилась, показывая паству и крупным планом – брата и сестру Ренвик. Гром аплодисментов, выкрики: «Алилуйя!» Брата Ренвика поздравляли, встряхивая руку, а его жена тем временем краснела, улыбалась и прикладывала платочек к глазам.

Камера снова накатилась на Пастыря – тот поднял руку, призывая к молчанию. Он быстро продолжил: «Банкет по поводу Счастливого Отбытия начнется в полночь, и двери на время будут заперты, поэтому приходите пораньше и давайте устроим самое счастливое празднество из всех, что мы видели. Мы все гордимся Артом и Доти. Кремация состоится через тридцать минут после восхода, а потом последует завтрак для тех, кому рано идти на работу». Пастырь неожиданно посерьезнел, и камера стала наплывать, пока голова его не заполнила весь экран: «После вашего последнего Счастливого Отбытия пономарь обнаружил пустую пинтовую бутылку в одной из Комнат Счастья – бренди, выгнанное грешниками. Что сделано, то сделано. Оступившийся брат признался и заплатил положенную семикратную стоимость, отказавшись даже от обычной скидки. Я уверен, больше он не оступится. Но давайте поразмыслим, дети мои, стоит ли рисковать вечным блаженством, лишь бы выгадать несколько пенни? Всегда ищите лишь вот это бренди, дающее счастье, запечатанное священной печатью, с улыбающимся лицом епископа Дигби на этикетке. Не позволяйте грешнику подсовывать вам „такое же хорошее“. Наши спонсоры поддерживают нас, но и сами жаждут вашей поддержки. Брат Арт, мне жаль, что я вынужден обсуждать такой предмет…»

«О'кей, Пастырь! Поливай дальше!»

«…в такой счастливый день. Но мы никогда не должны забывать, что…»

Джубал выключил звук.

– Майк, это совсем не то, что тебе нужно.

– Не то?

– Э… Черт, мальчику все-таки надо побольше узнать про такие вещи. Хорошо, слушай дальше. Но попозже мы с тобой, поговорим.

– Да, Джубал.

Харшоу собирался дать еще один совет, чтобы Майк по своему обыкновению не понял все слишком буквально. Но музыка стала стихать и вскоре смолкла, и на экране вновь замелькало изображение – человек сорока лет, которого Джубал сразу же окрестил про себя копом.

Джубал сразу же ринулся в атаку.

– Вы не Гил Берквист.

– Что у вас за дело к Гилберту Берквисту?

Джубал с терпеливым спокойствием ответил:

– Я хочу поговорить с ним. Слушайте, хороший мой, вы государственный служащий по приему посетителей?

Человек поколебался.

– Да. Вы должны…

– Я ничего не «должен»! Я гражданин Федерации, и мои налоги идут вам на жалованье. Я все утро пытаюсь добиться одного единственного видеоразговора… а меня отсылают от одного тупицы с куриными мозгами к другому такому же, и каждый, между прочим, кормится из общественного корыта. Вроде вас. Назовите мне свое имя, должность и номер счета. Потом я буду говорить с мистером Берквистом.

– Вы не ответили на мой вопрос.

– Еще чего?! Я и не должен. Я частное лицо, вы – нет, и о том, о чем я вас прошу, любой гражданин вправе просить любого государственного служащего. Припомните решение по делу «О'Келли против штата Калифорнии, 1972». Я требую, чтобы вы назвали себя – имя, должность, номер.

– Вы доктор Джубал Харшоу. Вы звоните из… – без всякого выражения сказал чиновник.

– И на это ушло у вас столько времени? Глупо. Мой адрес можно узнать в любой библиотеке, на почте или в телефонной книге. Что до меня, каждый знает, кто я такой. Каждый, кто умеет читать. Вы, кстати, умеете?

– Доктор Харшоу, я полицейский офицер и прошу вашего содействия. По какой причине вы".

– Фу, сэр! Я юрист! Гражданин должен оказывать содействие полиции лишь при определенных условиях. Например, во время погони, но и в этом случае полицейского офицера все равно могут попросить предъявить удостоверение. Вы за кем-нибудь гонитесь, сэр? Вы прямо сейчас вылезете из экрана, чтобы не терять ни минуты? Второе: гражданина могут попросить оказать содействие в разумных и ограниченных законом пределах в случае полицейского расследования.

– Это именно расследование.

– Расследование чего, сэр? До того, как требовать моего содействия, вы должны назвать себя, показать документы, объявить свою цель и, если я потребую, назвать шифр и показать, что необходимость действительно существует. Вы ничего этого не сделали. Я желаю говорить с мистером Берквистом. На скулах человека заходили желваки, но он сдержался и ответил:

– Я капитан Генрих из федерального бюро Специальной Службы. Тот факт, что вы попали на меня, звоня во Дворец Правительства, вполне удостоверяет мою личность. Тем не менее… – Он вытащил книжечку, раскрыл ее и приблизил к самому объективу передатчика. Харшоу долго разглядывал удостоверение.

– Ладно, капитан, – буркнул он. – Теперь-то вы объясните, почему вы не даете мне поговорить с Берквистом?

– Мистера Берквиста сейчас нет.

– Так что же вы сразу не сказали? Соедините меня с кем-нибудь другим того же ранга. Я имею в виду тех людей, которые работают с Генеральным Секретарем непосредственно, как Гил. Я не желаю, чтобы меня надули, сведя с кем-нибудь из младших помощников, не имеющих полномочий даже на то, чтобы высморкаться. Если Гила нет, бога ради, соедините меня с кем-нибудь того же ранга.

– Вы пытаетесь связаться с Генеральным Секретарем?

– Точно.

– Очень хорошо. Вы можете объяснить, что у вас за дело к Генеральному Секретарю?

– Не могу. Являетесь ли вы доверенным лицом Генерального Секретаря? Посвящены ли вы в его тайны?

– Это не имеет значения.

– Это-то как раз и имеет.. Как полицейский офицер вы знаете это не хуже меня. Я объясню свое дело человеку, про которого мне точно известно, что он может прояснить одно деликатное дело и пользуется доверием мистера Дугласа как раз настолько, чтобы Генеральный Секретарь выслушал меня. А вы уверены, что мистера Берквиста нельзя разыскать?

– Совершение уверен.

– Тогда должен быть кто-нибудь еще такого же ранга.

– Если это такая уж тайна, вы не стали бы говорить по телефону.

– Капитан! По-моему, попытки записать мой разговор должно быть достаточно, чтобы понять, что мой видео снабжен устройством, гарантирующим безопасность переговоров.

Офицер Спецслужбы проигнорировал это заявление.

– Доктор, я скажу напрямик. До тех пор, пока вы не объясните дела, вы никуда не попадете. Если вы позвоните снова, вы снова попадете на наш офис. Позвоните сто раз, звоните хоть целый месяц – ничего не изменится, пока не пожелаете оказать нам содействие.

Джубал расплылся в счастливой улыбке.

– Теперь для этого нет нужды, раз у вас вырвалось… невзначай – или намеренно? – то, что нам нужно было узнать прежде, чем начинать действовать. Если потребуется. Теперь я могу задержать их до вечера… но кодовое слово больше не «Берквист».

– Что за дьявольщина?

– Ах, мой капитан! Это не через дешифратор… Но вы знаете или должны бы знать, что я глава философункулистов и нахожусь сейчас при исполнении.

– Повторите-ка.

– Вам не преподавали амефигорию? Да уж, чему только учат в наши дни в школах! Что ж, возвращайтесь к своему пиноклю, вы мне не нужны.

Джубал выключил видео, поставил его на десятиминутное «занято», сказал: «Двинули, ребятки», и вернулся к своему излюбленному месту у бассейна. Он велел Энн держать под рукой платье Свидетельницы, сказал Майку, чтобы он был пока на виду, и дал Мириам распоряжения относительно видео. После этого он позволил себе расслабиться.

Он не был раздражен. Его разведка обнаружила слабое место в стене, окружающей Генерального Секретаря, и он ожидал, что его стычка с капитаном Генрихом вызовет ответный звонок сверху. Если нет, то обмен комплиментами с копом из Спецслужбы стоил кое-чего сам по себе и приятно согревал душу. Харшоу не забывал, что предстоит сделать еще некоторые шаги для того, чтобы развить успех, добиться общего благополучия и свести к минимуму те неприятности, которых можно ожидать от копов. Ему было ясно, что Генрих тоже предпримет определенные шаги.

Он размышлял над тем, сколько ему еще ждать. Его «бомба» была не совсем готова, он обещал Джил принять меры к розыску Бена Кэкстона, и в довершение всего вспухло новое дело: исчез Дюк.

Его не было уже день, и Джубал не знал, к лучшему это или к худшему. Дюк присутствовал на ужине, но не явился к завтраку. На хозяйстве Харшоу это никак не отразилось, и, похоже, никто не заметил пропажи.

Джубал поглядел на вышку, увидел попытку Майка исполнить прыжок так же чисто, как Доркас, и признался себе, что намеренно не спрашивал все утро о Дюке.

Правда заключалась в том, что он не хотел спрашивать кошку про мышку. Кошка могла и ответить.

Что ж, был только один способ внести ясность.

– Майк! Подойди ко мне.

– Да, Джубал. – Человек с Марса выбрался из бассейна и затрусил к нему, словно щенок-торопыга. Харшоу оглядел его, отметив, что весит он теперь фунтов на двадцать больше, чем по прибытии… и все эти фунты набегают за счет мускулов.

– Майк, ты знаешь, где Дюк?

– Нет, Джубал.

Что ж, все в порядке; мальчик не знает, что такое ложь. Погодите, погодите! Джубал вспомнил о привычке Майка отвечать, словно компьютер, только на тот вопрос, который задан… и Майк до сих пор не мог объяснить, куда подевалась эта чертова коробка, когда ее не стало.

– Майк, когда ты видел его в последний раз?

– Я видел утром, когда готовят завтрак, как Дюк поднимался по лестнице, когда мы с Джил спускались по лестнице, – после этого он горделиво добавил: – Я помогал готовить.

– И ты больше не видел Дюка?

– Больше я не видел Дюка, Джубал. Я с гордостью поджаривал тосты.

– Бьюсь об заклад, что ты с этим справился. Ты станешь хорошим мужем, если не разовьешь в себе осторожности.

– О, я поджаривал их очень осторожно.

– Джубал…

– А? Что, Энн?

– Дюк перекусил утром, до завтрака, и отправился в город. Я думала, ты знаешь.

– Ага, – Джубал помолчал, обдумывая новость. – Я думал, он собирается уходить после ленча. – Джубал неожиданно почувствовал тяжесть в желудке. Не то, чтобы Дюк что-нибудь значил для него, конечно нет! Вот уже много лет он не позволял ни одному человеческому существу иметь для него какое-нибудь значение, но теперь он был слегка встревожен. Правда, лишь слегка.

Можно ли возбудить дело за поворот человека на девяносто градусов относительно всего на свете?

Это не убийство, поскольку парень проделал это для самообороны, точнее, в видах необходимой обороны другого, то есть Джил. Можно апеллировать к пенсильванским законам относительно колдунов… но интересно бы послушать, как будете звучать обвинение. Кто знает, что придет в голову законникам.

Может ли укрывательство Человека с Марса быть определено как попытка нарушения общественного порядка? Похоже, пришла пора вводить новые законы. Майк уже выбил подпорки из-под физики и медицины, хотя представителям этих наук не было пока известно о грядущем хаосе. Харшоу вспомнил о том, какой трагедией была для многих ученых теория относительности. Не в состоянии переварить ее, они изо всех сил попытались замолчать работы Эйнштейна. Молчание оказалось фатальным; все, что эта закосневшая старая гвардия смогла сделать, это умереть и позволить взрасти молодым умам.

Его дед говорил о подобных же вещах в медицине, когда появилась иммунная теория: врачи сходили в могилы, называя Пастера лжецом, дураком или, что еще хуже, не желая верить доказательствам, говорили, ссылаясь на «здравый смысл», что такого не может быть, потому что этого не может быть никогда.

Что ж, нетрудно догадаться, что Майк способен вызвать большую сумятицу, чем Эйнштейн и Пастер вместе взятые. И это напомнило ему о…

– Ларри! Где Ларри?

– Здесь, босс, – отозвался громкоговоритель. – В мастерской.

– Кнопка тревоги у тебя с собой?

– Конечно. Ты сказал, чтобы я даже спал с ней.

– Вылезай оттуда и отдай ее Энн. Энн, надень платье Свидетельницы.

Она кивнула.

– Что, уже готовиться? – спросил Ларри.

– Просто отдай ее Энн, – Джубал вдруг увидел, что Человек с Марса все еще стоит перед ним подобно статуе… Статуе… Джубал порылся в памяти. «Давид» Микеланджело! Да, несмотря на руки и ноги подростка, абсолютно безмятежное лицо и взъерошенные длинные волосы. – Вот и все, Майк.

– Да, Джубал.

Но Майк чего-то ждал.

– Что-то занимает твои мысли, сынок? – спросил Джубал.

– То, что я видел в чертовой грохоталке. Ты сказал: «Но попозже мы с тобой поговорим».

– О, – Харшоу припомнил программу фостеритов и сморщился. – Хорошо, но не называй эту штуку чертовой грохоталкой. Это стереовизионный приемник.

Майк в замешательстве уставился на него:

– Это не чертова грохоталка? Я неправильно расслышал тебя?

– Это, конечно, чертова грохоталка. Но ты должен называть ее стереовизионным приемником.

– Я буду называть ее стереовизионным приемником. Но почему Джубал? Я не могу грокнуть.

Харшоу вздохнул. Он уже пытался карабкаться на эту гору. Любой разговор с Майком рано или поздно сворачивал на человеческое поведение, не объяснимое логически, и все попытки что-то растолковать были бесполезной тратой времени.

– Я и сам не могу это грокнуть, Майк, – признался он, – но Джил хочет, чтобы ты называл эту штуку именно так.

– Я буду, Джубал. Джил хочет этого.

– Теперь рассказывай, что ты увидел и услышал и что грокнул из этого.

Майк помнил каждое слово и каждое действие, включая рекламу. Он почти дочитал энциклопедию, прочел статьи «Религия», «Христианство», «Ислам», «Иудаизм», «Конфуцианство», «Индуизм», «Буддизм» и родственные им. Ничего из этого он не грокнул.

Джубал узнал, что:

а) Майк не знал, что фостериты отправляли религиозную службу;

б) Майк помнил все, что читал о религиях, но оставил это для будущей медитации, так ничего и не поняв;

в) Майк имел довольно путаные понятия о том, что такое религия, хотя процитировал девять определений из энциклопедии;

г) марсианский язык не содержит ни одного слова, которое Майк мог хотя бы соотнести с одним из этих определений;

д) обычаи, которые Джубал описал Дюку как марсианскую религиозную церемонию, таковой не являлись; для Майка это было делом обычным, как посещение универмага для Джубала;

е) в марсианском языке невозможно разделить такие понятия, как «религия», «философия» и «наука», и поскольку Майк думал по-марсиански, для него также невозможно разделить эти понятия. Все, что касалось этих предметов, всегда исходило от Старших. Ни о сомнениях, ни об экспериментальных проверках он никогда не слышал (в марсианском просто не было подобных слов); ответы на любые вопросы исходили от Старших, которые были всеведущи и не знали ошибок, касалось ли дело погоды на завтра или космической телеологии. Майк видел как-то прогноз погоды и полагал, что это было послание земных Старших тем, кто еще не рассоединился. То же самое он полагал относительно авторов Британской Энциклопедии.

Но теперь (и Джубалу это было словно нож острый) Майк грокнул службу фостеритов как провозглашение намеренного рассоединения двух людей с целью присоединиться к здешним Старшим и был страшно возбужден. Правильно ли он все грокнул? Майк знал, что мог ошибиться из-за невежества, будучи «всего лишь яйцом». Но верно ли он грокнул это? Он ждал встречи с земными Старшими, у него накопилось множество вопросов. Не тот ли это счастливый случай? Или он должен просить о новых уроках, чтобы стать более подготовленным?

Джубала спас звонок. Появилась Доркас с сэндвичами и кофе. Джубал ел молча, что соответствовало понятиям Смита, которого учили, что еда – время для того, чтобы собрать мысли. Джубал тянул время, размышляя, и клял себя за то, что позволил Майку смотреть стерео. Мальчик должен переболеть религией, если он собирается прожить всю жизнь на этой тошнотворной планете. Но, проклятье, лучше было бы дождаться, пока Майк не приспособится к бестолковости человеческого поведения… но только не фостериты должны были выступить в качестве первого примера!

Будучи истинным агностиком, Джубал равно поносил все религии, от анимизма бушменов Калахари до самых интеллигентных верований. Но некоторые он не любил больше остальных, и Церковь Нового Откровения всегда заставляла его оскаливаться. Рассчитанные на простаков призывы фостеритов к вознесению прямиком на небеса, их высокомерная нетерпимость к другим верованиям, азарт торгашей и футбольных болельщиков на службах – все это угнетало. Если уж люди должны ходить в церковь, почему бы не делать это пристойно, как католики, последователи Христианской науки или квакеры?

Если Бог существовал (по этому вопросу Джубал занимал нейтральную позицию) и если он хотел поклонения (утверждение, которое Джубал находил неправдоподобным, но, тем не менее, возможным в свете его собственного невежества), то казалось ужасно маловероятным, чтобы бог, способный создавать галактики, польстился на мишурную чепуху, предлагаемую фостеритами в качестве поклонения.

Но в глубине души Джубал признавал, что фостериты могут обладать Правдой, совершенной Правдой, ничем, кроме Правды. Вселенная – глупейшее место… но еще глупее объяснять все в ней случайностями: мол, «так уж получилось», что абстрактное нечто стало атомами, «так уж получилось», что возникли какие-то законы, «так уж получилось», что атомы объединились в соответствии с этими законами в конфигурации, которые, «так уж получилось», оказались наделенными самосознанием, и «так уж получилось», что две из них стали Человеком с Марса и старым лысым лентяем, внутри которого скрывался Джубал.

Нет, он не мог принять эти разглагольствования о «так уж получилось», популярные среди людей, именующих себя учеными. Случайность не объясняет Вселенную, ее недостаточно даже для того, чтобы объяснить саму себя; норка-то пустая.

И что теперь? «Новейшие теории» не вызывали большого доверия. Бритва Оккама не смогла рассечь главную проблему – Природу Божественного Разума (можешь называть ее и так, старый негодяй; это англо-саксонская лаконичность, так и не изгнанная четырьмя посланиями, и какой же это хороший ярлык для всего, что не понимаешь).

Существует ли какой-либо базис для определения предпочтительности той или иной теории? Когда ты чего-то не понимаешь – нет! Джубал признавал, что за свою долгую жизнь так и не понял основных проблем Вселенной.

Фостериты могли оказаться правы.

Однако, яростно напомнил он себе, оставались две вещи: его вкус и его гордость. Если фостериты владели монополией на Правду, если небеса были открыты лишь для фостеритов, то он, Джубал Харшоу, джентльмен, предпочитал вечное проклятие, обещанное грешникам, отвергающим Новое Откровение. Он мог не увидеть лица Господа… но его взор был достаточно остер, чтобы видеть свое место среди людей, а этим фостеритам еще расти и расти до него!

И он понимал, на что купился Майк. Фостеритский «уход на небеса» в избранное время выглядел точно так же, как добровольное «рассоединение», практикуемое (Джубал в этом не сомневался) на Марсе. Джубал подозревал, что наилучшим определением для действий фостеритов будет «убийство», но это невозможно было доказать. На это невозможно было даже намекнуть. Фостер был первым, кто отправился на небеса по расписанию, умерев в предсказанный момент, с тех пор это стало знаком особой милости… Пройдет немало лет, прежде чем какой-нибудь полицейский инспектор отважится копаться в этих смертях.

Джубала это мало заботило. Хороший фостерит – мертвый фостерит. Но все это трудно объяснить Майку. Нет толку тянуть резину, и еще одна чашечка кофе ничем не сможет ему помочь.

– Майк, кто сделал мир?

– Прошу прощения?

– Оглянись вокруг. Все это. И Марс. И звезды. Все. Тебя и меня, и всех остальных. Говорили тебе Старшие, кто сделал это?

Вопрос поставил Майка в затруднительное положение.

– Нет, Джубал.

– И ты сам не задумывался? Откуда взялось Солнце? Кто поместил звезды на небо? Кто все это запустил? Всех и вся, весь мир, всю Вселенную… чтобы мы с тобой смогли здесь разговаривать, – Джубал замолчал, удивляясь сам себе. Он собирался высказать какое-нибудь агностическое суждение… и обнаружил, что подсознательно следует тому, чему его когда-то учили, уходит, вопреки своему обыкновению, в защиту, пытаясь поддержать религиозную веру, которой не было у него, но которая была у большинства человеческих существ. Он обнаружил, что волей-неволей сделался защитником ортодоксов, ограждая их… он толком не знал, от чего. От нечеловеческой точки зрения, наверное.

– Как твои Старшие отвечают на эти вопросы?

– Джубал, я не могу грокнуть… что такое «вопросы». Прошу прощения.

– Как? Я не грокнул твой ответ.

Майк поколебался.

– Я попробую. Но твои слова… Они не… точны. Не «поместил». Не «сделал». Засейчасил. Мир есть. Мир был. Мир будет. Сейчас.

– Так было, так есть и так будет. Мир без конца.

Майк счастливо улыбнулся.

– Ты грокнул!

– Я не грокнул, – проворчал Джубал. – Я цитировал то, что сказал, э-э… один Старший. – Он попробовал начать снова. Бог-создатель оказался не тем аспектом божественности, с которого следовало начинать. Майк не ухватил идею деизма. Что насчет себя, Джубал тоже не был уверен. Когда-то давным-давно он заключил с собой пакт, на определенное время принимая без доказательств сотворенную Вселенную, глотающую свой хвост, вечно существующую и никем не созданную – на все остальные времена, – поскольку каждая гипотеза, полная парадоксов, была лишена парадоксов другой, отводя один день в високосном году на чисто солипсистскую распущенность. Вынося на обсуждение не имеющий ответа вопрос, он не собирался возвращаться к нему раньше, чем через век.

Джубал решил объяснить Майку религию в широком смысле и дать понятие божественности и ее проявлений чуть позднее.

Майк был согласен, что уроки бывают разными – от маленьких, которые в силах грокнуть даже птенец, до грандиозных, которые только Старший может, грокнуть во всей полноте. Однако попытка Джубала провести связь между маленькими, уроками и грандиозными в том смысле, что «грандиозные уроки» включают в себя «религиозные вопросы», успеха не имела. Некоторые религиозные вопросы не казались Майку вопросами – «творение», например, – а другие казались ему незначительными, ответы на которые очевидны даже для птенцов (скажем, жизнь после смерти).

Джубал снова отступил и перешел на множественность человеческих религий. Он объяснил, что люди располагают сотнями способов обучиться «грандиозным урокам», каждый из которых имеет свои ответы и претендует на монопольное знание истины.

– Что такое «истина»? " – спросил Майк.

(«Что есть истина?» – спросил римский судья и умыл руки. Джубалу страшно захотелось сделать то же самое.)

– Ответ истинен, когда он правилен, Майк. Сколько у меня рук?

– Две. Я вижу две, – тут же поправился он.

Энн оторвалась от чтения.

– Берусь в шесть недель сделать из него Свидетеля.

– Помолчи, Энн. Дело достаточно серьезное. Майк, ты ответил правильно: у меня две руки. Твой ответ истинен. Положим, ты сказал, что у меня семь рук.

Майк озадаченно взглянул на него.

– Я не могу грокнуть, зачем я так скажу.

– Нет, я и не думаю, что ты так скажешь. Ты ответишь неправильно, если скажешь так. Твой ответ не будет истиной. Но, Майк, слушай меня внимательно: каждая религия провозглашает, что лишь она истинна, что только она говорит правильно. Хотя их ответы так же различаются, как две руки и семь рук. Фостериты говорят одно, буддисты – другое, мусульмане – и вовсе третье… Много ответов и все разные.

– Все говорят правильно? – спросил Майк с видимым усилием. – Джубал, я не могу это грокнуть.

– Я тоже.

Майк некоторое время размышлял, потом лицо его осветилось радостной улыбкой.

– Я попрошу фостеритов спросить ваших Старших, и тогда мы будем точно знать, брат мой. Как нам это сделать?

Спустя несколько минут Джубал, к стыду своему, поймал себя на том, что обещает Майку разговор с кем-нибудь из фостеритских болтунов. И он не смог поколебать уверенности Майка в том, что фостериты имеют контакт со здешними Старшими. К несчастью своему, Майк не знал, что такое ложь. Определения лжи и фальши отложились у него в голове совершенно не грокнутыми. Говорить «неправильно» можно лишь непреднамеренно. Поэтому он и принял службу фостеритов за чистую монету.

Джубал попытался объяснить, мол все земные религии провозглашают, что они тем или иным образом имеют контакт со Старшими, но тем не менее, их ответы различаются. Майка это попросту ошеломило.

– Джубал, брат мой, я пробую… но никак не могу грокнуть, как такое может говориться правильно. С моими людьми Старшие говорят всегда правильно. Твои люди…

– Нельзя так говорить, Майк.

– Прошу прощения?

– Когда ты сказал «мои люди», ты говорил о марсианах. Ты не марсианин, ты человек, Майк.

– Что такое «человек»?

Джубал выругался про себя. Майк мог, он в этом не сомневался процитировать словарные определения. Впрочем, парень никогда не задавал вопрос для того, чтобы поддеть собеседника, он спрашивал лишь тогда, когда хотел что-то узнать… И ожидал, что Джубал ответит ему.

– Я человек, ты человек, Ларри человек.

– А Энн нет?

– Хм… Энн тоже человек, самка человека. Женщина.

(«Ну спасибо, Джубал!» – «Молчи, Энн!»)

– Ребенок – человек! Я видел ребенков в чертовой гро… стереовизоре. У ребенка не такая форма, как у Энн… А у Энн не такая, как у тебя… А у тебя. не такая, как у меня. Но ребенок… это птенец человека?

– Хм… Да, ребенок – это человек.

– Джубал… я думаю, я грокаю, что мои люди… «марсиане»… тоже люди. Не формой. Форма – не человек. Человек… это грокинг. Я правильно говорю?

Джубал подумал, что пора выходить из Философского Общества и приниматься за вязание. Что такое «грокинг»? Он пользовался этим словом целую неделю… и никак не мог грокнуть его. Но что есть «человек»? Двуногое существо без перьев? Образ божий? Удачный результат естественного отбора, согласно общепринятому определению? Невольный объект смерти и налогов? Марсиане, похоже, отвергали смерть и, похоже, не имели денег, собственности и правительства в человеческом понимании. Откуда же у них было взяться налогам?

И мальчик был прав: форма так же не имела значения для описания человека, как бутылка для содержащегося в ней вина. Человека можно даже вытащить из бутылки, как того бедного парня, которого русские «спасли», поместив его мозг в сосуд из стекла и опутав проводами, словно телефонную станцию. Господи, ничего себе шуточки! Интересно, осталось у этого бедняги чувство юмора?

Но чем с точки зрения марсиан человек отличается от прочих животных? Впечатлят ли расу, которая знакома с левитацией, – и бог их знает, с чем еще – возможности нашей техники? И если да, то займет первое место Асуанская плотина или тысячекилометровый коралловый риф? Человеческое самосознание? Явное тщеславие; нет способа доказать, что среди кашалотов или секвой нет философов, превзошедших все человеческие мерила.

Была только одна область, где человек остался непревзойден: он выказывал безграничную гениальность в изобретении все более и более эффективных способов убийства, порабощения, угнетения, всеми путями старался сделать себя противным самому себе. Человек был отвратительнейшей пародией на самого себя. Самой сутью юмора было…

– Человек – это животное, которое смеется, – вдруг сказал Джубал.

Майк обдумал услышанное.

– Тогда я не человек.

– Что?

– Я не смеюсь. Я слыхал смех, и он испугал меня. Потом я грокнул, что это не страшно. Я пробовал научиться… – Майк откинул голову назад и разразился хриплым карканьем.

Джубал зажал уши.

– Перестань!

– Ты слышал, – печально сказал Майк. – Я не могу делать это правильно. Значит, я не человек.

– Подожди минутку, сынок. Ты просто еще не учился… и не тренировался. Но ты будешь смеяться, обещаю тебе. Если ты останешься с нами, однажды ты увидишь, какие мы смешные. И тогда ты рассмеешься.

– Рассмеюсь?

– Конечно. Не торопись, пусть все идет своим чередом. Знаешь, сынок, даже марсиане не удержатся от смеха, когда грокнут нас.

– Я буду ждать, – послушно согласился Майк.

– А пока будешь ждать, не сомневайся, человек ли ты. Ты человек. Человек, рожденный женщиной и рожденный для тягот… В один прекрасный день ты грокнешь это полностью и рассмеешься. Потому что человек – животное, смеющееся над собой. Я не знаю насчет твоих марсианских друзей, но я грокаю, что и они могут оказаться людьми.

– Да, Джубал.

Харшоу подумал, что интервью закончено, и почувствовал громадное облегчение. Такого затруднения он не испытывал с того давнего дня, когда его отец втолковывал ему насчет букашек и тычинок. Очень давно.

Но Человек с Марса не отставал.

– Джубал, брат мой, ты спрашивал меня: «Кто сделал мир?» Я не знал слов и не мог грокнуть, что это настоящий вопрос. Я думал о словах.

– Ну?

– Ты сказал мне: «Бог сделал мир».

– Нет-нет, – перебил Джубал. – Я говорил, что хотя все религии говорят о разном, большинство из них говорит: «Бог сделал мир». Я говорил, что не могу грокнуть это полностью, но «Бог» – то слово, которое обычно употребляют.

– Да, Джубал, – согласно кивнул Майк. – Это слово «Бог». – Он помолчал и добавил: – Ты грокаешь.

– Вовсе нет, должен признаться.

– Ты грокаешь, – твердо повторил Смит. – Я объясняю. Я не знал слова. Ты грокаешь. Энн грокает. Я грокаю. Но мне нужно было слово. Это слово «Бог».

– Ну-ка, ну-ка…

Майк триумфально указал на Джубала.

– Ты есть бог!

У Джубала отвисла челюсть.

– Иисусе Христе! Что я такого сделал? Знаешь, Майк, не торопись с такими заявлениями! Ты меня не понял. Жаль. Очень жаль! Забудь обо всем, что я говорил, и через пару деньков мы начнем снова. Но…

– Ты есть бог, – спокойно повторил Майк. – Тот, кто грокает… Энн есть бог. Я – бог. Счастливые травы – бог. Джил всегда грокает красоту. Джил – бог. Все формируют, делают и творят вместе… – он прокаркал что-то по-марсиански и улыбнулся.

– Хорошо, Майк. Но давай погодим. Энн, ты слышала?

– Будто кто-то может в этом сомневаться, босс!

– Сделай запись. Я с ней поработаю. Не могу я это так оставить. Я должен… – Джубал поднял голову. – Господи! Спецслужба! Энн! Переставь переключатель на «человек» и, ради бога, не нажимай на кнопку. Возможно, они пролетят мимо. – Он снова поглядел вверх, на две приближающиеся с юга машины. – Боюсь, что нет. Майк! Спрячься в бассейне! Помни, что я говорил тебе… в самую глубину, оставайся там, не шевелись… и не вылезай, пока я не пришлю Джил.

– Да, Джубал.

– Сейчас же! Иди!

– Да, Джубал. – Майк пробежал через лужайку, прыгнул в воду и скрылся из глаз. Он поджал колени, сжал кулаки и расслабил ноги.

– Джил! – крикнул Джубал. – Нырни и сразу же вылезай. Ты тоже, Ларри. Если кто-нибудь сюда смотрел, пусть он собьется, считая, сколько человек нырнуло. Доркас! Живенько вылезай, деточка, и ныряй снова. Энн… Нет, лучше держи палец на кнопке!

– Я могу надеть свое платье и подойти к бассейну. Босс, не выключить ли пока мне эту штуку?

– Давай, секунд на тридцать. Если они приземлятся, надевай платье и держи палец на кнопке. И жди. Если я позову тебя, пусть все горит синим пламенем. Я не собираюсь вопить «Волк!» пока… – Он приложил ладонь к глазам. – Одна собирается опускаться… и она похожа на черный воронок. Проклятье, я полагал, они начнут с переговоров.

Первая машина зависла, потом пошла на посадку – прямо на цветник, окружающий бассейн. Вторая принялась описывать медленные круги. Машины по виду были полицейскими, и каждая несла небольшую эмблему: стилизованный глобус Федерации.

Энн положила передатчик, быстро натянула на себя хламиду Свидетельницы, снова схватила передатчик и положила палец на кнопку. Дверца первой машины распахнулась, и Джубал устремился навстречу с воинственностью пекинеса. Лишь только из машины показался человек, Джубал яростно взревел:

– Уберите свой хренов металлолом с моих розовых кустов!

– Джубал Харшоу? – спросил человек.

– Скажите своим уродам, чтобы они убрали эту галошу! Вон туда, на траву! Энн!

– Иду, босс.

– Джубал Харшоу, у меня есть ордер…

– Мне плевать на ваш ордер, даже если он подписан королевой Англии. Уберите свою колымагу с цветов! И потом, я предъявляю вам обвинение в… – Джубал поглядел на человека, притворяясь, что только сейчас разглядел, кто перед ним. – А, так это вы, – процедил он с глубоким отвращением. – Вы от рождения так глупы, Генрих, или это приобретенное? Где вашего ишака в мундире учили летать?

– Пожалуйста, поглядите на этот ордер, – терпеливо произнес капитан Генрих. – После…

– Уберите свою развалюху с цветочной клумбы, или я накачу на вас такой гражданский иск, что он будет стоить вам пенсии!

Генрих заколебался.

– Быстрее! – завопил Джубал. – И скажите этим пугалам, чтобы смотрели под ноги! Этот идиот с лошадиными зубами стоит на призовой «Элизабет М.Хьюит»!

Генрих повернул голову.

– Эй, ребята, поосторожнее с этими цветами. Раскин, ты стоишь на одном из них. Роджерс! Подними машину и опустись поближе к цветам. – Он повернулся к Харшоу. – Это вас удовлетворит?

– Раз он убрался… Но вы все равно заплатите за ущерб. Дайте мне посмотреть ваше удостоверение… покажите его Беспристрастному Свидетелю и скажите громко и отчетливо ваше имя, должность, организацию и номер счета.

– Вы знаете, кто я такой. У меня есть ордер…

– А у меня есть полномочия сделать в вашем черепе дырку с помощью пули, если вы не будете делать все законно и по порядку! Я не знаю, кто вы такой. Вы похожи на одно напыщенное ничтожество, с которым я говорил по видео. Но я не уверен. Вы должны назвать себя соответствующим образом, прежде чем показывать ордер. Всемирный Кодекс, параграф тысяча шестьсот второй, часть вторая. И это относится ко всем вашим обезьянам и к питекантропу за рулем.

– Это полицейские, действующие по моим приказам.

– Я этого не знаю. Они могли взять эти клоунские костюмы напрокат. Буква закона, сэр! Вы ворвались в мою крепость. Вы говорите, что вы полицейский офицер, и утверждаете, что будто бы имеете полномочия на это вторжение. Но я буду твердить, что вы нарушитель закона, до тех пор, пока вы не докажете обратное… что заставляет меня вспомнить о моем суверенном праве применить силу, чтобы выгнать вас… чем я и займусь через три секунды.

– Я бы вам этого не советовал.

– Как вы можете советовать? Если мне причинят вред во время моей попытки отстоять это мое право, ваши действия могут быть расценены как преднамеренное нападение… с применением оружия, если вон те штуки у этих болванов – пистолеты, а именно на них они здорово похожи. Дело будет и гражданское, и уголовное… Помяните мое слово, я упрячу вас за решетку! – Джубал простер тощую руку. – Вон из моего дома!

– Спокойно, доктор. Мы все сделаем по правилам.

Лицо Генриха побагровело, но голос он держал под строгим контролем. Он вытащил свои документы. Джубал взглянул на них и вернул их Генриху, чтобы тот показал их Энн. Затем Генрих назвался полным именем, объяснил, что является капитаном Специального Бюро Федеральной Службы, и назвал номер своего счета. Один за другим и другие полицейские, включая водителя, прошли через эту церемонию, повинуясь ледяным приказам, которые отдавал им Генрих.

Когда все было сделано, Джубал с улыбкой спросил:

– А теперь, капитан Генрих, чем я могу вам помочь?

– Я имею ордер на Гила Берквиста, и в этом ордере значатся владение, его постройки и земли.

– Покажите его мне, а потом Беспристрастному Свидетелю.

– Обязательно. У меня есть еще и другой ордер, аналогичный первому, на Джиллиан Бодмен.

– На кого?

– На Джиллиан Бодмен. Она обвиняется в похищении.

– Господи!

– И еще один на Гектора К. Джонсона, и еще – на Валентайна Майкла Смита… и еще на вас, Джубал Харшоу.

– На меня?! Что, снова налоги?

– Нет. Соучастие… кое-какие вещественные доказательства этого… и я, в свою очередь, обвиню вас в неуважении к закону, если вы будете вести себя так же, как вели себя до сих пор.

– Валяйте, капитан! Раз вы назвали себя и решили действовать по закону, можете рассчитывать на мое содействие. И в будущем тоже. Конечно, я все же предъявлю вам обвинение – и вашему непосредственному начальнику, и правительству – за ваши противозаконные первоначальные действия… и я не забуду о своем праве с большим вниманием относиться ко всему, что вы сделаете далее. Хм… целый проскрипционный список. Теперь ясно, зачем вам понадобилась вторая машина. Однако, дорогой мой, я вижу здесь нечто странное. Эта, э… миссис Баркман? Я вижу, она обвиняется в похищении этого Смита… однако в другом ордере он обвиняется в побеге из-под стражи. Не понимаю…

– Все верно. Он убежал, а она его похитила.

– Как-то это трудно себе представить, не правда ли? Все вместе, я хочу сказать. А за что, его держали под стражей? В ордере об этом ничего не говорится.

– Дьявол, откуда мне это знать! Он бежал, вот и все. Он числится в бегах.

– Боже милосердный! Мне думается, я предложу свою помощь им обоим. Интересный случай. Если была допущена ошибка – или ошибки, – это может повлечь за собой занятные осложнения.

– Вряд ли вам это удастся. – Генрих холодно усмехнулся. – Вы ведь тоже будете не на свободе.

– О, я уверен, что ненадолго, – Джубал повысил голос и повернул голову к дому. – Я думаю, если слушанье поручат судье Холанду, неизбежен будет гласный процесс. И если поблизости случайно окажется машина «Ассошиэйтед Пресс», потребуется совсем мало времени, чтобы узнать, кому посылать повестки.

– Как всегда, блефуете, Харшоу?

– Клевета, мой дорогой. Я даю указания.

– Ничего хорошего вам это не даст. Мы одни.

– Разве?

### Глава 15

Валентайн Майкл Смит нырнул во взбаламученную воду на самом глубоком месте под трамплином, и опустился на дно. Он не знал, почему водные братья велели ему спрятаться; он даже не знал, что прячется. Джубал велел ему сделать так и оставаться в бассейне, пока не придет Джил. Этого было достаточно.

Он согнулся, выгоняя воздух из легких, проглотил язык, закатил глаза, замедлил биение сердца… и стал практически мертвым, правда, бдительно следя за тем, чтобы не рассоединиться. Он растягивал свое чувство времени до тех пор, пока секунды не поползли медленно, словно часы. Ему было о чем подумать.

Он снова потерпел неудачу, пытаясь достигнуть полного взаимопонимания, слияния разумов – грокинга, присутствующего между водными братьями. Он знал, что ошибка была его, она была вызвана его неверным использованием странно изменчивого человеческого языка, вот Джубал и расстроился.

Он знал, что его братья из людей могут переносить сильные потрясения без вреда для себя, и все же жалел, что расстроил Джубала. Похоже, что наконец-то он грокнул наиболее непостоянное человеческое слово. Но понять надо было получше, потому что во время первых уроков брата Махмуда он открыл, что длинные человеческие слова быстро меняют свой смысл, а короткие слова скользят, меняя свое значение совершенно непредсказуемо. Или ему показалось, что он так грокнул. Говорить короткие слова – словно вычерпывать море ножом.

Это слово было очень коротким. Смит считал, что он правильно грокнул слово «бог», путаница произошла из-за его ошибки в выборе остальных слов. Концепция была такой простой, такой базовой, такой необходимой, что даже птенец мог объяснить ее… на марсианском. Проблема была в том, чтобы найти человеческие слова, которые позволили бы ему говорить правильно, дали бы уверенность, что он вплотную пригнал их друг к другу, использовал полностью, словно говоря на языке своего народа.

Его смущало, что это трудно сказать на английском, ибо это была вещь, которую знали все… хотя и не могли грокнуть живыми. Ему, наверное, было бы лучше спросить у человеческих Старших, как сказать это, а не бороться с ускользающими значениями. Если так, он должен ждать, пока Джубал не устроит это, ибо сам он – всего лишь яйцо.

Он испытал мимолетное сожаление, что ему не оказали чести присутствовать на рассоединении брата Арчи и брата Доти.

После этого он вернулся к обзору Нового Интернационального Словаря английского языка Вебстера, третье издание, Спрингфилд, Масачусетс.

Из небытия Смита вывело смутное ощущение, что его братья попали в беду. Он задержался между «SHERBACHA» и «SHERBEET», чтобы обдумать случившееся. Должен ли он покинуть воду жизни и присоединиться к ним, чтобы грокнуть и разделить их беду? Дома такого вопроса не существовало бы: беда делится всеми, пусть и в разной близости.

Но Джубал велел ему ждать. Он проанализировал слова Джубала, сравнивая их с другими человеческими словами, чтобы быть уверенным, что он их грокнул. Нет, он грокнул правильно: надо ждать, пока не придет Джил.

Тем не менее, он был так встревожен, что не мог вернуться к своей охоте за словами. Наконец у него возникла мысль, настолько дерзкая и отчаянная, что он затрепетал бы, если бы умел.

Джубал велел ему поместить тело под воду и оставить его там до прихода Джил… но говорил ли Джубал, что он сам должен ждать вместе с телом?

Смит довольно долго обдумывал это, зная, что скользкие английские слова могут привести его к ошибочным действиям. Он заключил, что Джубал не приказывал ему оставаться вместе с телом… и это оставляло лазейку для выхода из той неправильности, которую содержало положение в стороне от попавших в беду братьев.

Поэтому Смит решился выйти. Он был изумлен собственной дерзостью, ибо хотя он и делал это раньше, но никогда не бывал при этом в одиночестве. Всегда с ним был Старший, присматривающий за ним, заботящийся о том, чтобы с его телом ничего не случилось, оберегающий его от потери ориентировки, остававшийся с ним до возвращения в тело.

Теперь рядом не было Старшего, некому было помочь. Но Смит был уверен, что справится и один, причем сделает все так, чтобы его учитель был горд за него. Поэтому он обследовал каждую частицу своего тела, удостоверился, что ничто не выйдет из строя за время его отсутствия, и осторожненько выбрался из него, оставив лишь небольшую часть себя в качестве сторожа.

Он поднялся и встал на краю бассейна, помня о том, что тело должно страховать его от потери ориентации – от потери следа бассейна, тела, всего-всего, от скитаний в незнакомых местах, где он может не найти пути обратно.

Смит огляделся. Машина только что приземлилась, и существа под ней жаловались на боль и оскорбление. Было ли это той бедой, которую он почувствовал? Травы были для того, чтобы ходить, цветы и кусты – нет. В этом была неправильность.

Нет, была еще большая неправильность. Из машины вылезал человек, одна его нога почти касалась земли, а навстречу ему бежал Джубал. Смиту был виден гнев Джубала к этому человеку: взрыв был такой силы, что, будь на их месте марсиане, рассоединились бы оба.

Смит отметил это как достойное размышления. Если это окажется точкой пересечения необходимостей, надо решить, чем помочь брату. Он оглядел остальных.

Доркас поднималась из бассейна, она была встревожена, но не слишком. Смит ощутил ее уверенность в Джубале. Ларри стоял на краю, он только что вылез из воды; капли, упавшие с него, все еще висели в воздухе. Ларри был возбужден и доволен. Его уверенность в Джубале была абсолютной. Энн стояла рядом, одетая в длинное белое платье, которое она весь день носила с собой. Смит не мог полностью грокнуть ее настроение. Он ощутил в ней холодную и непоколебимую собранность Старшего. Это удивило его, потому что Энн всегда была мягка, вежлива и дружелюбна.

Он видел, что она внимательно смотрела на Джубала и была готова прийти ему на помощь. И Ларри!.. И Доркас!.. И Мириам!.. Он понял, что все они – водные братья Джубала, а значит, и его тоже, и почувствовал глубокую симпатию к этим людям. Это так потрясло его, что он чуть не потерял свой якорь, свое тело. Успокаивая себя, он перестал восхвалять и превозносить их всех вместе и по отдельности.

Джил держалась одной рукой за край бассейна, и Смит знал, что она недавно была внизу, проверяла его состояние. Он почувствовал, когда она делала это… но еще знал, что она беспокоится не только за его безопасность. Джил испытывала и другую, более сильную тревогу, которая не ушла после того, как она удостоверилась, что ее питомцу ничего не грозит в воде жизни. Это сильно встревожило его, и он решил подойти к ней и дать знать, что он рядом и разделит ее беду.

Он так и сделал бы, если бы не испытывал робости: ведь он не был уверен, что Джубалу хотелось, чтобы он разгуливал, пока его тело покоилось в бассейне. Он убаюкивал свою совесть, твердя, что должен делить беду своих братьев и дать им знать, что он рядом, если это станет нужным.

Смит оглядел человека, вылезавшего из машины, почувствовал его эмоции и отпрянул было от них, но все же принудил себя тщательно изучить его снаружи и внутри.

В фигурном кармане, прикрепленном к поясу, у человека был пистолет.

Смит был почти уверен, что это пистолет. Он детально изучил его, сравнивая с уже виденными пистолетами, соотнося с определением в Новом Интернациональном Словаре английского языка Вебстера, третье издание, Спрингфилд, Масачусетс.

Да, это был пистолет. Не совсем такой по форме, но точно такой же по неправильности, которая окружала и пронизывала его. Смит оглядел механизм, увидел, как он функционирует, и неправильность взглянула на него в упор.

Должен ли он повернуть его и заставить не быть, унеся с собой свою неправильность? Смит чувствовал, что должен… и все же Джубал однажды не велел ему делать этого с пистолетом, пока он сам не прикажет.

Теперь он знал, что произошло пересечение необходимостей… но решил балансировать на самом острие, пока не грокнет всего, ибо могло быть так, что Джубал, зная о приближении пересечения, отослал его в воду, удерживая от неправильных действий.

Он должен ждать… и приглядывать за пистолетом. Его зрение больше не ограничивали глаза: при необходимости он мог видеть все вокруг сразу. Он продолжал следить за пистолетом и человеком, а сам проник в машину.

Неправильность здесь была больше, чем он себе представлял! Внутри были другие люди, они скучились у дверцы. Их мысли пахли, как стая кауг, учуявших беззаботных нимф… и у каждого в руках были неправильные вещи.

Он как-то сказал Джубалу, что форма не является основной детерминантой: чтобы добраться до сути, чтобы грокнуть, надо уметь подниматься над формой. Его люди проходили через пять основных форм: яйца, нимфы, птенца, взрослого… и Старшего, который не имеет формы, хотя сущность Старшего присутствует в яйце.

То, что было у них в руках, походило на пистолеты. Но Смит не стал делать поспешных выводов. Он очень тщательно изучил один из предметов. Он был больше всех виденных им пистолетов, его форма была другой, да и конструкция совершенно новой.

И все же это был пистолет. Он так же тщательно исследовал остальные. И это были пистолеты. Один человек сидел. У него был маленький пистолет. Еще в машине размещались два совсем уж больших пистолета плюс другие предметы, которые Смит не смог грокнуть, но почувствовал их неправильность.

Он решил скрутить машину со всем содержимым – пускай ее не станет. Однако, в дополнение к вошедшему в кровь запрету терять еду, он сознавал, что еще не грокнул происходящего. Лучше двигаться не спеша, глядеть получше и разделить беду соблюдением указаний Джубала… и если правильным окажется пассивное поведение, вернуться в тело, когда критическая ситуация минет, а потом расспросить Джубала.

Он вышел из машины и стал глядеть, слушать, ждать. Первый человек говорил с Джубалом относительно вещей, которые Смит отложил в памяти, не грокнув. Они лежали за пределами его понимания. Второй человек выбрался из машины и потянулся. Смит растянул свое внимание на них обоих. Машина поднялась, отлетела назад, остановилась, и это освободило существ, которые были под ней. Смит грокал вместе с ними, стараясь смягчить их боль.

Первый человек протянул Джубалу какие-то бумаги. Потом их передали Энн. Он опознал словесные формы, связанные с человеческими ритуалами исцеления и успокоения, но до сих пор он сталкивался с такими ритуалами лишь в сводах законов. Он не стал пытаться грокнуть бумаги, тем более, что Джубала они не встревожили. Неправильность была в чем-то ином. Он с восторгом думал о своем собственном земном имени на двух бумагах: он всегда испытывал странный трепет, читая его, словно был в двух местах одновременно – вещь, возможная лишь для Старших.

Джубал и первый человек подошли к бассейну, Энн следовала за ними. Смит ослабил чувство времени, позволив им двигаться быстрее, сдерживая, однако, его настолько, чтобы наблюдать за всеми присутствующими. Еще двое людей нагнали идущих и пошли у них по бокам.

Первый человек остановился около друзей Смита, взглянул на них, вынул из кармана картинку, взглянул на нее, взглянул на Джил. Смит ощутил пронзивший ее страх и не на шутку встревожился. Джубал говорил ему: «Защищай Джил. Не беспокойся из-за потери еды. Не беспокойся вообще ни о чем. Защищай Джил».

Он защитил бы Джил в любом случае, даже рискуя совершить неправильные действия. Но наставление Джубала оказалось как нельзя к месту; оно уберегло его мозг, разрывавшийся надвое.

Когда человек указал на Джил, а двое людей, шедших по бокам устремились к ней, держа в руках источающие неправильность пистолеты, Смит дотянулся до них из своего двойника и чуть-чуть повернул каждого из них.

Первый человек уставился на то место, где они только что были потянулся за пистолетом… и тоже исчез.

Оставшиеся четверо бросились к Джил. Смит не хотел поворачивать их. Он чувствовал, что Джубалу было бы приятно, если бы он просто остановил их. Но остановка вещи, пусть даже пепельницы это работа, а у Смита не было его тела. Старший справился бы с этим, но Смит делал лишь то, что мог, то, что должен был делать:

Четыре легких прикосновения… и все они исчезли. Он ощутил напряженную неправильность, исходящую от приземлившейся машины, приблизился к ней и грокнул быстрое решение: машина и пилот исчезли.

Он чуть не проглядел машину прикрытия. Он начал уже расслабляться, когда почувствовал нарастающую неправильность и взглянул вверх.

Вторая машина заходила на посадку. Смит до предела растянул время, вошел в машину, тщательно осмотрел ее, грокнул, что она была битком набита неправильностями… и отправил ее в никуда. После этого он вернулся к группе у бассейна.

Его друзья казались возбужденными. Доркас всхлипывала, и Джил, прижав ее к себе, успокаивала девушку. Одну Энн не затронули настроения, царящие кругом. Но неправильность исчезла, исчезла совершенно, а вместе с ней ушла и тревога, оторвавшая его от размышлений. Джил успокоит Доркас быстрее, чем кто-либо другой, он знал это, Джил всегда грокала любую боль полностью и сразу. Встревоженный царящими вокруг эмоциями, опасаясь, что не всегда действовал правильно в узловой точке – или что Джубал может так грокнуть, – Смит решил, что настала пора возвращаться. Он скользнул в бассейн, нашел свое тело, грокнул, что все осталось без изменений, и скользнул внутрь.

Он решил обдумать события точки пересечений необходимостей, но они оказались слишком новы. Он не был готов объять их, не был готов восхвалить и возблагодарить людей, которых он вынужден был переместить. Вместо этого он с радостью вернулся к прерванному занятию. «SHERBEET»… «SHERBETLEE»… «SHERBETZIDE»…

Он дошел до «TINWORK» и собирался приступить к «TINY», когда почувствовал приближение Джил. Он вытолкнул из горла язык и подготовил себя, зная, что брат Джил не может долго оставаться под водой без вреда для себя.

Когда она коснулась его, он взял ее голову в руки и поцеловал. Это была вещь, про которую он узнал совсем недавно и не совсем хорошо грокнул. Было здесь что-то от возрастающей близости водной церемонии. Но было и еще… нечто, что он желал бы грокнуть во всей полноте.

### Глава 16

Харшоу не стал дожидаться, пока Джил вытащит своего трудного ребенка из бассейна. Он распорядился, чтобы Доркас дали успокоительное, и поспешно отправился в студию, оставив Энн объяснять всем (если сможет) события последних десяти минут.

– Ко мне! – бросил он через плечо. За спиной возникла Мириам.

– Сейчас моя очередь, – напряженно проговорила она. – Но босс, что за…

– Девушка, ни слова больше!

– Но, босс…

– Заткнись, я сказал! Мириам, через неделю мы сядем кружком и попросим Энн рассказать о том, что случилось. Но сейчас нас замучают звонками, и репортеры посыплются, словно гусеницы с дерева… А пока я должен позвонить сам. Сможешь ли ты не быть занудой если потребуется? Это напоминает мне… Напомни, что надо удержать с Доркас плату за то время, когда она билась в истерике.

Мириам на минуту потеряла дар речи.

– Босс! А что, если все мы однажды уйдем отсюда?

– Чепуха.

– Не надо прижимать Доркас. Я бы тоже закатила истерику, если бы не была так измучена. – Она помолчала. – Мне кажется, у меня сейчас будет истерика.

Харшоу ухмыльнулся.

– Валяй, будет повод отшлепать тебя. Ладно, выпиши Доркас премию за «выполнение служебных обязанностей в опасной ситуации». И всем остальным тоже. А главное, мне. Я ее заслужил.

– Хорошо. А кто выплатит премию тебе?

– Налогоплательщики. Мы найдем способ урвать… Проклятье!

– Видео в студии надрывался, давно требуя к себе внимания Джубал опустился в кресло и ударил ладонью по клавише. – Харшоу слушает. Кого там еще черт принес?

– Ладно уж, док, – ответило лицо с экрана. – Все равно я вас не боюсь. Ну, как делишки?

Харшоу узнал Томаса Макензи, главного постановщика программы «Новый Мир», и слегка отмяк.

– Неплохо, Том. Но я кручусь, как белка…

– Вы крутитесь? Испробуйте-ка мой сорокавосьмичасовон день. Вы думаете, у вас по-прежнему есть что-нибудь для нас? Я не про оборудование, черт с ним. Но мне придется оплачивать три команды, которые только тем и заняты, что ждут вашего сигнала. Я сделаю для вас все, что смогу. Мы пользуемся вашей писаниной и намерены пользоваться ею и впредь. Но я не имею понятия, что буду говорить ревизору.

Харшоу уставился на него.

– Вы полагаете, того, что показали скрытые камеры, недостаточно?

– А что они показали?

Вскоре Харшоу понял, что программа «Новый» Мир" не видела последних событий в его доме. Он увильнул от расспросов Макензи, ибо был уверен: правдивые ответы убедят Макензи во мнении, что бедный старина Харшоу сошел с рельсов.

Вместо этого они договорились, что, если в течение двадцати четырех часов не произойдет ничего стоящего, «Новый Мир» уберет камеры и прочую технику.

Лишь только экран погас, Харшоу скомандовал:

– Ларри сюда! И велите ему принести «кнопку тревоги»… она у Энн.

Он позвонил еще в два места. Ко времени появления Ларри Харшоу знал, что ни одна программа стереовидения не видела, как люди из Специальной Службы пытались ворваться в его дом. Не было никакой нужды справляться о том, какие сообщения они приготовили: все сводилось к тому же сигналу, который должен был предупредить ребят со стереокамерами.

Ларри протянул ему «кнопку тревоги» – портативный радиопередатчик.

– Вот она, босс.

– Я хочу потоптать ее. Впредь наука, Ларри: никогда не доверяй механизму более сложному, чем нож или вилка.

– О'кей. Еще что-нибудь, босс?

– Есть ли способ проверить эту коробку, не поднимая переполоха на всех трех программах?

– Конечно. Основной передатчик, который они разместили в моей мастерской, имеет для этого специальную кнопку. Щелкаешь выключателем, нажимаешь «кнопку тревоги», и загорается огонек. А потом вызываешь их прямо по передатчику и говоришь, что хочешь немедленно проверить камеры и связь со станциями.

– Положим, проверка покажет, что неполадки есть. Ты сумеешь разобраться, где именно?

– Может быть, – сказал Ларри неуверенно, – если речь идет о простых цепях. Но Дюк – спец-электронщик, а я более интеллигентный человек.

– Знаю, сынок. Я тоже не силен, когда дело доходит до практики. Что ж, делай то, что сможешь.

– Что-нибудь еще, Джубал?

– Если встретишь человека, который изобрел колесо, веди его сюда. 3ануда!

Джубал не исключал возможности, что Дюк нарочно повредил «кнопку тревоги», но гнал от себя эту мысль. Пока он позволил себе подумать о том, что произошло в саду и как парень умудрился это сделать… из-под десяти футов воды. Он не сомневался, что за всем этим невозможным кавардаком стоял Майк.

То, что он видел день назад в этой самой комнате, так же взбудоражило его, но сейчас потрясение было совершенно иным. Мышь такое же чудо биологии, как и слон. Однако есть и разница: слон больше.

Вид пустой картонки, можно сказать, мусора, исчезающей в воздухе, предполагает, конечно, что и военная машина, полная людей, тоже может исчезнуть. Но первое еще как-то можно переварить. Второе – нет.

Что ж, не стоит лить слезы по этим казакам. Джубал допускал что копы хороши в качестве копов, он встречал среди них и честных. Даже распоследний констебль не заслуживает априорного презрения. Береговая охрана – вот пример того, каким полицейский должен быть и каким он зачастую бывает.

Но если человек служит и Спецслужбе, в сердце его поселяется вероломство, а в душе – жестокость. Гестаповцы. Штурмовики политического лидера, находящегося у власти. Джубал хотел бы читать лишь Билль о правах и позабыть о куче законодательных изобретений Федерации, аннулирующих его.

Ладно, хватит. Так что же случилось? Люди Генриха наверняка поддерживали радиосвязь со своей базой, и, конечно, ее прекращение было замечено. Если куча полицейских из Спецслужбы явится взглянуть, в чем дело… Они уже в пути, если вторая машина замолчала во время донесения о разворачивающихся событиях.

– Мириам!

– Да, босс.

– Мне нужны Майк, Джил и Энн. Потом найди Ларри – наверное, он в мастерской, – и оба идите сюда. Заприте двери и окна нижнего этажа.

– Опять неприятности?

– Пошевеливайся и не любопытничай.

Если эти обезьяны появятся… нет, когда эти обезьяны появятся, и если их вожак решится ворваться в запертый дом, что ж, мы можем спустить на них Майка. Но эту войну необходимо кончать. И это значило, что Джубалу непременно надо было прорваться к Генеральному Секретарю.

Как? Позвонить во дворец? Генрих, наверное, был прав, говоря, что новые попытки снова выведут его на Генриха… или того босса из Спецслужбы, кто греет сейчас его кресло. Ну и? Их, пожалуй, удивит встреча лицом к лицу с человеком, арестовывать которого отправилось целая команда. Он, пожалуй, может проложить себе путь на самый верх – к их командующему… Как черт возьми, зовут этого типа с мордой отъевшегося хорька? Ага, Твитчел. Командующий Спецслужбы может пропустить его к своему боссу.

Ничего хорошего не выйдет. Можно до потери пульса убеждать человека, верящего только в ружья, что у тебя есть кое-что получше. Твитчел будет бросать сюда новых людей и новые ружья, пока не лишится и того, и другого, но никогда не согласится с тем, что ему не могут привести человека, местонахождение которого точно установлено.

Что ж, если не можешь войти с парадного входа, проскользни через черный. Элементарная политика. Проклятье, как бы сейчас пригодился Бен Кэкстон! Бен должен знать, у кого ключи от черного хода.

Но отсутствие Бена и было причиной этих ослиных скачек. Кого бы спросить?

Недоумок! Ведь ты только что разговаривал с таким человеком! Джубал повернулся к видео и стал звонить Макензи, трижды сбившись в спешке на номера знакомых адвокатов. Когда он дозвонился, вся его команда была уже в сборе. Они расселись, а Мириам подала ему записку: «Двери и окна закрыты».

Джубал кивнул и написал ниже: «Ларри – кнопка тревоги?» Одновременно он говорил:

– Том, простите, что опять потревожил вас.

– Я всегда рад этому, Джубал.

– Том, если вам понадобится поговорить с Генеральным Секретарям Дугласом, как вы это сделаете?

– Гм… Я позвоню секретарю по прессе Джиму Стэнфорту. Мне нет нужды говорить с Генеральным Секретарем. Джим сделает все сам.

– Давайте предположим, что вам надо поговорить с самим Дугласом.

– Ну, я попрошу Джима устроить мне это. Но быстрее будет сказать Джиму о своем вопросе. Видите ли, Джубал, стереовидевидение приносит немалую пользу администрации, и она знает это. Главное – не позволять себе лишнего.

– Том, положим, вы должны поговорить с Дугласом. В ближайшие десять минут.

Брови Макензи поползли вверх.

– Ну… если я должен, я бы объяснил Джиму, зачем…

– Не то!

– Будьте же разумны, Джубал.

– Как раз этого-то я и не могу. Допустим, вы поймали Стэнфорта на краже магнитофонных кассет и не хотите говорить ему, что у вас задело, но вам немедленно надо поговорить с Дугласом.

Макензи вздохнул.

– Я бы сказал Джиму, что должен поговорить с Боссом и если он не пропустит меня, администрация вовеки не дождется поддержки от моей программы.

– О'кей. Том. Так и сделайте.

– Что?

– Вызовите Дворец по другому видео и сразу же подключите меня. Мне надо переговорить с Генеральным Секретарем сейчас же!

Макензи сделал страдальческое лицо.

– Джубал, дружище…

– Хотите сказать, что не сделаете?

– Хочу сказать, что не смогу. Вы выдумали гипотетическую ситуацию, в которой – простите меня – главный администратор всемирной программы может переговорить с Генеральным Секретарем. Но я не могу передавать это право другим. Вы знаете, Джубал, как я уважаю вас. Программе ужасно не хочется терять вас, и мы с сожалением понимаем, что нам теперь не удастся склонить вас к контракту. Но я не могу ничего сделать. Человек не может запросто говорить по видео с главой половины мира, если тот сам не захочет.

– Предположим, я подпишу семилетний контракт, дающий вам исключительные права…

Макензи сморщился, словно у него разболелся зуб.

– И все же я не могу. Я потеряю работу, а тогда и вы можете выкидывать свой контракт.

Джубал решил было подозвать Майка и представить его. Но именно программа Тома проводила интервью с подставным Человеком с Марса, и сам Макензи участвовал в этом обмане… или он был честен, как думал Джубал, и не верил в то, что он обманут.

– Хорошо, Том. Но ведь вам ведомы и окольные пути. Кто звонит Дугласу, когда хочет? Кто запросто разговаривает с ним? Я не говорю о Стэнфорте.

– Никто.

– Черт, он же живет не в вакууме! Должны быть люди, которых не задерживает его секретарь.

– Кто-нибудь из его кабинета, я думаю. Да и то не все.

– Я не знаю никого из них. Я не говорю о политиках. Кто может позвонить ему по тайной линии и пригласить поиграть в покер?

– Хм… вы ведь не хотите очень многого? Есть такой Джейк Алленбай.

– Мы встречались… Он не любит меня, а я не люблю его, и он это знает.

– У Дугласа не так уж много друзей. Его жена всех отвадила… Скажите, Джубал, как вы относитесь к астрологии?

– Никогда не пробовал. Предпочитаю бренди.

– Ну, это дело вкуса. Но… смотрите, Джубал, если вы проболтаетесь, кто сказал вам это, я перережу вам глотку.

– Ясно. Принимается. Заметано и подписано.

– Так вот, Агнес Дуглас частенько прикладывается к этой дряни… и я знаю, где она ее достает. Ее астролог может звонить миссис Дуглас в любое время, и, уж поверьте мне, Агнес способна нашептать мужу все, что угодно. Звоните астрологу… а остальное зависит от вас.

– Что-то не припомню ни одного астролога среди тех, кому я посылаю рождественские открытки, – сказал Джубал с сомнением в голосе. – Как его зовут?

– Ее. Ее зовут мадам Александра Везант. Вашингтонская АТС. В.Е.З.А.Н.Т.

– Ясно, – радостно отозвался Джубал. – Том, вы меня осчастливили!

– Надеюсь. Будет что-нибудь для моей программы?

– Погодите, – Джубал взглянул на записку, которую Мириам сунула ему под локоть: «Ларри говорит, что передатчик не работает. Он не знает, почему». – Скрытые камеры не сработали, – сказал он Макензи. – Передатчик сломался.

– Я пришлю кого-нибудь.

– Спасибо, Том. Двойное спасибо.

Джубал выключил видео, потом заказал разговор на междугородной и велел оператору пустить свисты и хрипы, если у абонента есть соответствующее оборудование. Оно было, и Джубал был не слишком-то этим удивлен. Вскоре экран заполнили величественные черты мадам Везант. Увидев ее, Джубал ухмыльнулся и сказал:

– Привет, Деревня!

Она удивилась, на потом присмотрелась получше.

– Ух ты, док Харшоу, старый плут! Не узнала вас сразу, богатый будете. Где это вы прячетесь?

– Вот именно, Беки, прячусь. Легавые сели мне на хвост.

Беки Веси моментально спросила:

– Я могу помочь? Вам нужны деньги?

– У меня у самого их куча, Беки. У меня более серьезные неприятности, и никто не может мне помочь, кроме Генерального Секретаря. Мне надо срочно поговорить с ним, и прямо сейчас.

Она заметно смутилась.

– Это не так-то просто, док.

– Знаю, Беки. Я попытался было прорваться к нему… но не сумел. Тебе не надо ввязываться в это дело самой, девочка… подо мною вот-вот рванет. Я надеюсь, ты сможешь дать мне совет… может быть, номер, по которому я смогу достать его. Но я не хочу, чтобы ты ввязывалась в это дело лично. Тебе могут сделать бо-бо, и я никогда не смогу взглянуть профессору в глаза… господи, упокой его душу.

– Я знаю, что бы сказал профессор, – отрезала она. – Не болтайте чепуху, док. Профессор всегда клялся, что вы единственный мясник, которому можно доверить кромсать людей. Он никогда не забывал Элктон.

– Ладно, Беки, не вытаскивай это старье. Я получил за это деньги.

– Вы спасли ему жизнь.

– Ничего подобного. Просто он держался молодцом, а ты хорошо ухаживала за ним.

– Э… док, мы теряем время. Что, и вправду может здорово рвануть?

– Меня обложили… и каждый, кто окажется рядом, будет раздавлен. Есть ордер – ордер Федерации, – и они знают, где я, а я не могу бежать. Счет идет на минуты, а мистер Дуглас – единственный, кто может придержать чеку.

– С вами ничего не случится. Это я вам гарантирую.

– Беки… я уверен в тебе. Но на это может уйти несколько часов. А дело пахнет разговором в задней комнате. Я слишком стар и не вынесу таких разговоров.

– Но… о господи! Док, может, вы скажете хоть какие-нибудь подробности? Мне надо составить гороскоп, тогда я буду знать, что делать. Вы, конечно. Меркурий, потому что врач. Но если я буду знать, в каком доме смотреть, это здорово облегчит работу.

– Девочка, для этого нет времени, – мысли Джубала неслись с дикой скоростью. Кому верить? – Беки, тебе это принесет столько же неприятностей, сколько и мне.

– Рассказывайте, док. Я никогда не пряталась за чужие спины, и вам это известно.

– Хорошо. Значит, сам я «Меркурий»? А все мои неприятности связаны с Марсом.

Она уставилась прямо ему в глаза.

– Как это?

– Ты видела новости. Предполагается, что Человек с Марса сейчас в Андах. Так вот, это все вранье. Это придумали, чтобы обмануть простофиль.

Беки удивилась, но не так сильно, как ожидал Джубал.

– Откуда вы это выкопали, док?

– Беки, на этой жалкой планете есть целая куча людей, которые спят и видят, как наложить лапу на этого парня. Они хотят выспаться на нем, заставить его плясать под свою дудку. Он мой клиент… и я этого не потерплю. Но мой единственный шанс – переговорить с мистером Дугласом.

– Человек с Марса – ваш клиент? Вы можете его показать?

– Только мистеру Дугласу. Сама знаешь, как оно бывает, Беки: голова может быть добрым дядюшкой Джо, любить детишек и собак. Но он не знает, что делают его собственные легавые… особенно, если они быстренько хватают человека и тащат его в заднюю комнату. Она кивнула.

– Копы, одно слово!

– Поэтому мне надо поболтать с мистером Дугласом, пока меня не схватили.

– Все, что вы хотите, это поговорить с ним?

– Да. Слушай, я дам тебе свой номер и буду сидеть тут, ждать твоего звонка… пока меня не заграбастают. Если ты не сможешь это провернуть… все равно, спасибо, Беки. Я буду знать, что ты честно пыталась.

– Не отключайтесь!

– Что?

– Держите связь, док. Если мне повезет, они смогут соединиться с вашим видео. Это сбережет нам время. Так что ждите. – Мадам Везант подошла к другому видеофону и набрала номер Агнес Дуглас. Она всегда разговаривала со спокойной доверительностью, подчеркивая, что все события наперед предсказаны звездами… точно по расписанию. Теперь настал критический момент, когда Агнес предстояло повести своего мужа, используя свой женский ум и мудрость, и убедиться, что он действует мудро и без промедления. – Агнес, дорогая, такое сочетание бывает раз в тысячу лет: Марс, Венера и Меркурий образуют правильный треугольник, и пока Венера не перешла в меридиан, она доминирует. Поэтому вы видите…

– Элли, скажи просто, что велят мне звезды? Ты же знаешь, я не понимаю научную терминологию.

В это было нетрудно поверить, поскольку описанного сочетания в природе не существовало. У мадам Везант не было времени рассчитать гороскоп, и она принялась импровизировать, благо, для нее это не составляло ни малейшего труда. Она говорила «чистейшую правду», советуя и помогая своим друзьям. Возможность помочь двум друзьям разом делала ее совершенно счастливой.

– Дорогая, вы все поймете, у вас прирожденный дар. Вы Венера, как всегда, а Марс усилен, будучи и вашим мужем, и этим молодым человеком по имени Смит, из-за продолжительности кризиса. Меркурий – доктор Харшоу. Чтобы избежать перевеса, вызванного усилением Марса, Венера должна поддерживать Меркурий, пока не минет кризис. Но у вас очень мало времени. Влияние Венеры растет только до меридиана, еще семь минут, начиная с этого момента, после чего ваше влияние начнет ослабевать. Вы должны торопиться.

– Ты должна была раньше предупредить меня.

– Дорогая, я весь день сидела у видео, готовясь действовать. Звезды сообщают нам лишь общую природу каждого кризиса, а не подробности. Сейчас самое время. Доктор Харшоу сидит у видео. Все, что надо – это свести его с вашим супругом лицом к лицу, пока Венера не прошла меридиан.

– Ну… хорошо, Эли. Я должна вытащить Джорджа с этой глупой конференции. Дай мне номер телефона, у которого сидит этот доктор Ракшоу… или лучше перевести вызов?

– Я могу перевести вызов у себя. Только приведите мистера Дугласа. Поторопитесь, дорогая.

– Обязательно.

Когда Агнес Дуглас исчезла с экрана, Беки подошла к третьему видео. Ее работа требовала разветвленной сети видеофонов, и это влетало ей в копеечку. Довольно мурлыча что-то под нос, Беки набрала номер своего биржевого маклера.

### Глава 17

Как только Беки исчезла с экрана, Джубал откинулся на спинку кресла.

– Ко мне! – распорядился он.

– О'кей, босс, – отозвалась Мириам.

– Предназначается ребятам из «Случаев из жизни». Отметь, что рассказчица должна иметь сексуальное контральто…

– Может быть, я сама попробую.

– Ты слишком сексуальна. Вытащи-ка тот перечень невыразительных фамилий, присланный Бюро по Переписи Населения, возьми одну из них и подбери к ней наивное и типичное женское имя. Пусть оно кончается на "А"… что, естественно, подразумевает лифчик размера "С".

– Ха! Из нас ни у кого нет такого имени. Ты вошь!

– Плоскотрудая горбунья, вот ты кто. «Анджела». Ее зовут Анджела. Название: «Я женился на марсианке». Начали: «Всю мою жизнь я мечтал стать астронавтом. Абзац. Когда я был совсем крохой с веснушками на носу и звездами в глазах, я копил этикетки с коробок, как все мои братья, и плакал, когда мамочка не позволяла мне ложиться в постель в шлеме кадета космических Сил. Абзац. В те радостные детские годы я и подумать не мог о том, к какой странной горькой и сладкой судьбе приведут меня мои мальчишеские мечты…»

– Босс!

– Да, Доркас?

– Приближаются две машины.

– Потом продолжим. Мириам, сиди у видео. – Джубал подошел к окну и увидел две машины, заходящие на посадку. – Ларри, дверь на засов. Энн, платье. Джил, держись рядом с Майком. Майк, делай то, что тебе скажет Джил.

– Да, Джубал. Я буду.

– Джил, не спускай его без крайней нужды. И я бы предпочел, чтобы ты вышибал оружие, а не людей.

– Да, Джубал.

– Это беспорядочное уничтожение копов пора прекратить.

– Видео, босс!

– Всем отойти от камеры. Мириам, запомни новое название: «Я женился на землянке». – Джубал поспешно опустился в кресло и сказал. – Да?

На него глядело вежливое лицо.

– Доктор Харшоу?

– Да…

– С вами будет говорить Генеральный Секретарь.

– О'кей.

На экране появилась всклокоченная голова Его Высокопревосходительства Джорджа Эдгертона Дугласа, Генерального Секретаря Всемирной Федерации Свободных Наций.

– Доктор Харшоу? Как я понимаю, вам надо поговорить со мной?

– Нет, сэр.

– Как?

– Позвольте мне перефразировать сказанное. Вам надо поговорить со мной.

Изумление на лице Дугласа сменилось усмешкой.

– Доктор, у вас есть десять секунд, чтобы доказать это.

– Очень хорошо, сэр. Я – поверенный Человека с Марса.

Дуглас несколько поник.

– Повторите.

– Я поверенный Валентайна Майкла Смита. Можно также считать меня де-факто послом Марса… в духе прецедента Ларкина.

– Вы сошли с ума!

– И тем не менее, я действую от лица Человека с Марса. И он готов вести переговоры.

– Человек с Марса сейчас в Эквадоре.

– Бросьте, мистер Секретарь. Смит – настоящий Валентайн Смит, а не тот, кто появлялся в новостях – бежал из медицинского центра Бетесда в прошлый четверг вместе с медсестрой Джиллиан Бодмен. Он намерен сохранять свою свободу и в дальнейшем. Если ваши люди сказали вам что-то другое, значит, кто-то из нас врет.

Дуглас призадумался. Кто-то, невидимый на экране, что-то говорил ему. Наконец Дуглас сказал:

– Даже если то, что вы сказали, было правдой, доктор, вы не можете говорить от лица Смита. Он находится под опекой государства.

Джубал покачал головой.

– Это невозможно. Прецедент Ларкина…

– Видите ли, как адвокат я заверяю вас…

– Будучи сам адвокатом, я могу иметь собственную точку зрения. И защищать моего клиента.

– Вы адвокат? Мне показалось, вы назвали себя, скорее, поверенным, а не советником.

– Я и то и другое. Я поверенный, допущенный выступать перед Верховным Судом. – Джубал услышал снизу тупой удар и взглянул в сторону. Ларри зашептал:

– Кажется, передняя дверь, босс. Я взгляну?

Джубал покачал головой.

– Мистер Секретарь, время не ждет. Ваши люди – ваши хулиганы из Спецслужбы – ломятся в мой дом. Вы аннулируете эту помеху, чтобы мы смогли договориться? Или мы продолжим эту драку в Верховном Суде, подняв вокруг себя ужасную вонь?

Генеральный Секретарь опять посоветовался с кем-то вне экрана.

– Доктор, если полиция Специальной Службы пытается арестовать вас, это для меня новость. Я…

– Если вы прислушаетесь, вы услышите, как они топают ножищами, поднимаясь по лестнице, сэр! Майк! Энн! Идите сюда! – Джубал отодвинулся вместе со стулом, чтобы экран смог вместить всех. – Мистер Генеральный Секретарь – Человек с Марса! – Он не мог представить Энн, но она и ее белые одежды неподкупности были в поле зрения камеры.

Дуглас уставился на Смита; Смит взглянул на него и забеспокоился.

– Джубал…

– Минутку, Майк. Итак, мистер Секретарь? Ваши люди вломились в мой дом. Я слышу, как они стучат в дверь студии. – Джубал обернулся: – Ларри, открой дверь.

Он положил руку на плечо Майка.

– Не волнуйся, парень.

– Да, Джубал. Этот человек… Я знаю его.

– А он знает тебя, – Джубал полуобернулся и бросил через плечо: – Входите, сержант.

Сержант Спецслужбы стоял в дверях с ружьем, применяемым для разгона демонстраций, наготове. Он обернулся и закричал:

– Майор! Вот они!

Дуглас сказал:

– Позвольте мне поговорить с их старшим офицером, доктор.

Джубал с облегчением заметил, что пистолет майора покоился в кобуре. Майк задрожал сразу же, как только увидел ружье сержанта. Джубал не испытывал любви к этим солдафонам, однако ему не хотелось, чтобы Смит обнаружил свои способности.

Майор окинул его взглядом.

– Вы Джубал Харшоу?

– Да. Идите сюда. Вас хочет видеть ваш босс.

– Перестаньте. Пройдемте со мной. И еще я ищу…

– Идите сюда! С вами хочет разговаривать Генеральный Секретарь.

Майор Спецслужбы, слегка опешив, вошел в студию, оказавшись в поле зрения камеры, взглянул на экран, щелкнул каблуками и отдал честь. Дуглас кивнул.

– Имя, звание, задание?

– Майор К.Д.Блох, сэр, Эскадрон Специальной Службы «Чао», Анклав Казармы.

– Скажите мне, что вы здесь делаете.

– Сэр, это довольно сложно объяснять. Я…

– Ничего, выкладывайте по порядку, майор.

– Слушаюсь, сэр. Я явился сюда, следуя приказу. Видите ли…

– Не вижу.

– Сэр, полтора часа назад сюда были посланы две машины, чтобы произвести несколько арестов. Когда мы потеряли с ними радиосвязь, я был послан сюда отыскать их и оказать поддержку.

– По чьему приказу?

– Э-э… командующего, сэр.

– И вы обнаружили машины?

– Нет, сэр. Ни малейшего следа.

Дуглас поглядел на Харшоу.

– Советник, вы видели этих людей?

– В мои обязанности не входит следить за вашими людьми, мистер Секретарь.

– Это трудно назвать ответом на мой вопрос.

– Вы правы, сэр. Но ведь меня не допрашивают. И не будут, разве что на открытом процессе. Я действую в интересах клиента. Я не нянька этим, э-э… персонам в полицейской форме. Но из того, что я видел, я могу предположить, что вряд ли стоит искать поросенка в ванне.

– Ммм… Возможно. Майор, скомандуйте своим людям «Кругом!» и возвращайтесь к себе.

– Слушаюсь, сэр. – Майор отдал честь.

– Минуту! – вмешался Харшоу. – Эти люди вломились в мой дом. Я требую, чтобы мне был предъявлен ордер.

– Ах, да. Майор, покажите ему ордер.

Майор Блох побагровел.

– Сэр, все ордера были у старшего офицера первой группы.

Взгляд Дугласа стал ледяным.

– Молодой человек… вы хотите сказать, что ворвались в частное жилище без ордера?

– Но… сэр, вы не поняли! Ордера были. Они были у капитана Генриха, сэр.

На лице Дугласа отразилось неудовольствие.

– Отправляйтесь к себе. Скажите, чтобы вас поместили под арест. Мы еще поговорим.

– Слушаюсь, сэр.

– Подождите, – потребовал Харшоу. – Я осуществляю свое право на гражданский арест. Я требую его помещения в местную арестантскую камеру. «Вооруженное вторжение в жилище со взломом».

Дуглас моргнул.

– А это необходимо?

– Я так считаю. Этих ребят, похоже, бывает трудно разыскать… Я не хочу, чтобы он ускользнул за пределы досягаемости местного правосудия. Помимо того, что это дело уголовное, у меня тогда не будет возможности оценить причиненный ущерб.

– Я даю вам слово, сэр, что вам полностью возместят все убытки.

– Благодарю, сэр. Но кто поручится, что еще один шутник в форме не заявится сюда через некоторое время! Ему не понадобится даже ломать дверь! Моя крепость разрушена, она открыта каждому негодяю. Мистер Секретарь, всего несколько секунд задержки, потраченных на запертую дверь, не позволили этому подлецу схватить меня раньше, чем я сумел дозвониться до вас… и вы слышали, что есть еще подобные ему, имеющие, как он говорит, ордера.

– Доктор, я ничего не знаю ни о каком ордере.

– Об ордерах, сэр. Он сказал «ордера» и хотел произвести несколько арестов. Возможно, более подходящими словами будут «тайные предписания».

– Это серьезное обвинение.

– Дело тоже серьезное.

– Доктор, я ничего не знаю об этих ордерах, даже если они и существуют. Но я даю вас слово, что я тотчас же разберусь в этом деле, узнаю, кем они были подписаны, и поступлю так, как велит мне честь… Могу ли я сказать больше?

– Вы еще о многом можете сказать, сэр. Я могу предположить, как появились эти ордера. Кто-то из вашего окружения, страдающий излишним рвением, заставил слишком уступчивого судью подписать их… имея целью схватить мою персону и мох гостей с тем, чтобы допросить нас вдали от ваших глаз. Вдали от чьих-либо глаз, сэр! Мы обсудим вопрос об ордерах с вами… но мы не хотим разговаривать с этим, – Джубал ткнул большим пальцем в сторону майора, – в задней комнате без окон! Сэр, я надеюсь на справедливость… но если эти ордера не аннулируют, если я не получу четкого и недвусмысленного подтверждения, что Человеку с Марса, медсестре Бодмен и мне не причинят никакого зла, что мы располагаем свободой передвижения, что ж, – Джубал беспомощно пожал плечами, – я должен буду искать защитника. Ведь и помимо администрации существуют люди и силы, заинтересованные в делах Человека с Марса.

– Вы угрожаете.

– Нет, сэр. Я умоляю вас. Мы хотим переговоров. Но мы не можем их вести, пока нас преследуют. Я прошу вас, сэр, отзовите своих псов!

Дуглас бросил взгляд в сторону.

– Эти ордера, если они даже были, недействительны. Как только я отыщу их, они будут аннулированы.

– Благодарю вас, сэр.

Дуглас поглядел на майора Блоха.

– Вы настаиваете на его аресте местными органами?

– Его? Да нет, он же просто болван в форме. И о причиненном ущербе тоже давайте забудем. Нам с вами надо обсудить более серьезные дела.

– Вы можете идти, майор. – Офицер Спецслужбы отдал честь и стремительно вышел. Дуглас продолжил: – Советник, то, о чем вы говорите, нельзя уладить по телефону.

– Я согласен.

– Вы и ваш, э-э… клиент будете моими гостями во Дворце. Я пошлю свою яхту. Вы будете готовы через час?

Харшоу покачал головой.

– Благодарю, мистер Секретарь. Мы поспим здесь… и когда придет время, я раздобуду собачью упряжку или еще что-нибудь. Нет нужды посылать за нами вашу яхту.

Мистер Дуглас нахмурился.

– Ну же, доктор! Как вы отметили, переговоры эти квазидипломатические. Предлагая протокол, я уступил вам в этом. Следовательно, мне позволяется проявить официальное гостеприимство.

– Сэр, моему клиенту уже было оказано столько официального гостеприимства, что он до конца дней своих не забудет его.

Лицо Дугласа застыло.

– Сэр, вы намекаете…

– Я ни на что не намекаю. Смит страшно измотан и не готов к церемонии на высшем уровне. Здесь он будет спать крепче. И я тоже. Я старый человек, сэр, и предпочитаю собственную кровать. И могу заметить, что разговора может не получиться и мой клиент вынужден будет отправиться куда-то в другое место, а в этом случае нас будет стеснять положение гостей под вашей крышей.

Взгляд Генерального Секретаря был мрачен.

– Снова угрозы. Я-то думал, что вы мне верите, сэр. Я отчетливо слышал, как вы сказали, что хотите переговоров.

– Я верю вам, сэр, (пока вы подходите мне). И мы на самом деле хотим переговоров. Но я использовал слово «переговоры» в его изначальном смысле, а не в появившемся после значении «перемирие». Тем не менее, будем благоразумны: мы не можем начать переговоры так сразу. Нас пугает один фактор, поэтому мы должны ждать. Как долго, я не знаю.

– Что вы имеете в виду?

– Мы ожидаем, что администрация будет представлена какой-то делегацией по вашему выбору. Мы имеем точно такую же привилегию.

– Конечно. Но не будем делать их большими. – Я буду делать все сам, с помощником или двумя. Главный советник… наши специалисты в области космического права. Для рассматриваемого дела требуется маленькая группа… и чем меньше, тем лучше.

– Совершенно верно. Наша группа будет маленькой. Смит и я… еще приглашу Беспристрастного Свидетеля…

– Так приходите прямо сейчас!

– Свидетель – не проблема. Будет еще человек или два… Но у нас не хватает еще одного. Я получил распоряжение, что парень по имени Бен Кэкстон обязательно должен присутствовать… а мы не можем его найти.

Джубал, проведший не один час, размышляя, как бы ему половчее ввернуть эту реплику, ждал. Дуглас пристально поглядел на него.

– Но вы ведь не имеете в виду этого дешевого уинчелла?

– Кэкстон, о котором и говорю, ведет колонку в одной из газет.

– Об этом не может быть и речи!

Харшоу покачал головой.

– Тогда на этом все, мистер Секретарь. Мои инструкции не оставляют мне иного выхода. Сожалею, что отнял у вас время. Прошу извинить меня. – Он протянул руку, словно собираясь отключиться.

– Погодите!

– Сэр?

– Я не кончил разговора!

– Я прошу Генерального Секретаря извинить меня. Мы подождем, пока он не отпустит нас.

– Ладно-ладно, не принимайте близко к сердцу. Доктор, вы читаете весь этот вздор, который выходит в столичных новостях?

– Небеса всеблагие, конечно, нет!

– Хотел бы и я того же. Просто абсурд говорить о присутствии журналистов. Мы встретимся с ними уже после того, как все будет улажено. Но если даже нам придется приглашать их, Кэкстона среди них не будет. Это ядовитая змея… любитель подсматривать в замочные скважины, причем самый отвратительный.

– Мистер Секретарь, мы не собираемся отказываться от гласности. Мы даже настаиваем на ней.

– Но это же смешно!

– Возможно. Но я обслуживаю моего клиента так, как считаю нужным. Если мы приходим к соглашению, касающемуся Человека с Марса и планеты, являющейся его домом, я хочу, чтобы все на нашей планете знали, как это сделано и о чем мы договорились. И наоборот, если мы потерпим неудачу, люди должны услышать, почему разговор не удался. Никаких Звездных Палат, мистер Секретарь.

– Черт возьми, я ничего не говорил про Звездную Палату, и вы знаете это! Я имел в виду спокойный разговор без лишней толкотни!

– Так допустите прессу, сэр, камеры и микрофоны… но без толкотни. Да, вспомнил, мы дадим интервью, мой клиент и я, по всем программам Федерации, сегодня чуть позднее, и я объявлю, что мы хотим гласных переговоров.

– Что? Вы не можете давать интервью сейчас… это же противоречит духу обсуждаемых вопросов.

– Не вижу, почему. Или вы полагаете, что на разговор с прессой нужно ваше разрешение?

– Нет, конечно, нет, но…

– Я боюсь. Слишком поздно. Все уже организовано, и единственный для вас способ остановить это – послать побольше машин с головорезами. Я говорю это затем, что нам может захотеться сообщить новость – чтобы опередить события – о том, что Человек с Марса вернулся и отдыхает в Покопосе. Так можно избежать вероятности, что правительству преподнесут сюрприз. Вы следите за моей мыслью?

– Слежу, – Генеральный Секретарь пристально поглядел на Харшоу. – Пожалуйста, подождите. – Он исчез с экрана.

Харшоу махнул рукой, подзывая Ларри к себе, а другой рукой прикрыл микрофон.

– Слушай, сынок, – зашептал он, – с этим сломанным передатчиком я блефую, имея на руках сущую шваль. Я не знаю, ушел ли он дать отбой или же опять хочет натравить на нас псов. Одна нога здесь, другая там! Вызови Тома Макензи по другому видео, скажи ему, что если он не сделает свою систему работоспособной, он пропустит важнейшие события со времен падения Трои. И будь осторожен, возвращаясь домой. Там могут быть копы.

– Как звонить Макензи?

– Э-э… – Дуглас снова появился на экране. – Спроси Мириам.

– Доктор Харшоу, я принимаю ваше предложение. Аннулирование ордеров… со всеми обоснованиями, – Дуглас простецки улыбнулся. – Добавлю, что администрация обсудит межпланетные отношения с Человеком с Марса – сразу же, как только он отдохнет от своего путешествия – и сделает это гласно… довольно-таки гласно, – улыбка сделалась ледяной, и он перестал выглядеть добрым старым Джо Дугласом.

Харшоу довольно усмехнулся. Что ж, старый плут получил промеж глаз, но сумел обернуть поражение выгодой.

– Превосходно, мистер Секретарь! Мы отказываемся от всех наших притязаний!

– Спасибо. Теперь об этом типе Кэкстоне. Допуск прессы не относится к нему. Он может смотреть все по стереовизору и стряпать свое вранье из того, что увидит. Но допущен он не будет.

– Тогда не будет переговоров, мистер Секретарь, что бы вы ни сказали прессе.

– Я не уверен, что вы поняли меня, советник. Этот человек неприятен лично мне. Привилегия положения.

– Вы правы, сэр. Это именно привилегия положения.

– Тогда не будем больше об этом говорить.

– Вы недопоняли меня. Конечно, это привилегия положения. Но не ваша. Смита.

– Что?

– Вы обладаете привилегией отбирать советников, можете пригласить хоть самого дьявола – мы не будем возражать. Смит обладает привилегией отбирать своих советников и держать их под рукой. Если Кэкстон не будет присутствовать, мы не пойдем во Дворец. Мы пойдем на конференцию совершенно иного рода. На ту, где вы не будете желанным гостем, даже если вы говорите на хинди.

Харшоу считал, что с медицинской точки зрения человек в возрасте Дугласа не может позволить себе впасть в ярость. Наконец Дуглас обратился к Смиту.

Майк стоял у экрана спокойный и терпеливый, словно Свидетель. – Смит, – сказал Дуглас, – почему вы настаиваете на этом нелепом условии?

Харшоу мгновенно отреагировал:

– Не отвечай, Майк! – Потом Дугласу: – Це-це-це, мистер Секретарь! Каноны! Вы не можете требовать, чтобы я ответил, почему мой клиент дал мне такие инструкции. А Каноны нарушены, что дает повод для сильнейшего недовольства. Мой клиент совсем недавно выучил английский и поэтому не может защищать себя сам. Если вы выучите марсианский, я могу позволить вам задавать вопросы… на его языке. Но не сегодня…

Дуглас нахмурился.

– Я могу перечислить те Каноны, где вы сделали натяжку или, наоборот, дали послабление в свою сторону, но у меня нет времени. Я должен управлять государством. Я уступаю. Но не ждите, что я пожму руку Бену Кэкстону.

– Как угодно, сэр. Теперь вернемся к началу. Я никак не могу обнаружить Бена Кэкстона.

Дуглас расхохотался.

– Вы настаиваете на привилегии… для человека, которого я нахожу неприятным. Приводите кого хотите. Но устраивайте это сами.

– Резонно, сэр. Но не можете ли вы оказать услугу Человеку с Марса?

– Что? Какую услугу?

– Переговоры не начнутся, пока не будет найден Кэкстон. Это окончательно. Но я не могу найти его. Я всего лишь частное лицо.

– Что вы хотите сказать?

– Я с пренебрежением говорил об отрядах Специальной Службы. Что ж, отнесите это на счет раздражения человека, к которому вломились в дом. Но мне известно, что они могут действовать с удивительной эффективностью… и они сотрудничают со всеми полицейскими силами. Мистер Секретарь, если вы позвоните командующему Спецслужбы и скажете ему, что хотите сейчас же установить местоположение одного человека, вы за час добьетесь большей активности, чем я за сто лет.

– Ничто на Земле не может заставить меня тревожить все полицейские силы ради того, чтобы разыскивать какого-то любителя сплетен.

– На Земле – да, сэр. А на Марсе? Я прошу вас оказать эту услугу Человеку с Марса.

– Что ж… это диковато, но я попытаюсь, – Дуглас взглянул на Майка. – В качестве услуги Смиту. Я ожидаю такого же сотрудничества, когда мы перейдем к делу.

– Примите мои заверения в том, что это значительно облегчит ситуацию.

– Правда, я не могу ничего обещать. Вы сказали, что этот человек потерялся. Он мог попасть под грузовик, мог умереть.

Харшоу насупился.

– Давайте надеяться, что ничего такого не произошло. Ради всего, что свято для нас.

– Что вы хотите сказать?

– Я пробовал объяснить такую возможность моему клиенту… Но он даже слушать не стал, – Харшоу вздохнул. – Бойня, сэр. Если мы не сможем отыскать Кэкстона, именно это нас и ожидает. Бойня.

– Ну… я попробую. Но не ждите чудес, доктор.

– Не я, сэр. Мой клиент. У него марсианские взгляды… и он ждет чуда. Помолимся о нем.

– Вы слышали меня. Это все, что я могу сказать.

Харшоу поклонился, не вставая.

– Ваш покорный слуга, сэр.

Лишь только изображение Дугласа исчезло, Джубал поднялся и почувствовал на своих плечах руки Джил.

– О, Джубал, вы были чудесны!

– Мы еще не вышли из джунглей, детка.

– Но если что и могло спасти Бена, то вы уже сделали это. – И она поцеловала его.

– Эй, чтобы больше этого не было! Я дал зарок еще до того, как ты родилась. Зарок любезности, соответствующий моим годам. – Он заботливо и основательно поцеловал ее. – Это чтобы избавиться от привкуса Дугласа. То пинать, то лизать его зад – мне это несколько наскучило. Иди, погладь Майка по голове. Он заслуживает этого за то терпение, с которым он относился к моему вранью.

– Да, конечно! – Джил оставила Харшоу и обвила руками шею Человека с Марса. – Что за прекрасное вранье, Джубал!

Она поцеловала Майка.

Джубал, глядел, как Майк, проявив инициативу во второй части поцелуя, выполнил все торжественно, но не как что-то новое. Харшоу поставил было ему четверку с минусом, потом подумал и поставил пять… за старание.

– Сынок, – сказал он, – ты восхищаешь меня. А я-то ожидал, что ты загнешься в своем обмороке.

– Я так и сделал, – ответил Майк серьезно, не делая попытки освободиться, – после первого поцелуя.

– Однако! Мои поздравления, Джил.

– Джубал, вы пиявка, но я все равно люблю вас, хотя и не позволю поддевать меня. Майк был однажды поражен, но больше этого не будет, как видите.

– Да, – согласился Майк, – это хорошо. Для водных братьев это возрастание близости. Я покажу тебе, – он отступил от Джил.

Джубал поднял руку ладонью вперед.

– Нет.

– Нет?

– Ты введен в заблуждение, сынок. Это возрастание близости для водных братьев только в том случае, если они молоденькие и хорошенькие девушки… как Джил.

– Мой брат Джубал, ты говоришь правильно?

– Я говорю очень правильно. Целуй девушек всякий раз, подвернется случай. Это отбивает охоту к азартным играм.

– Что?

– Это прекрасный способ возрастания близости… с девушками. Хм-м… – Джубал огляделся. – Я вот думаю, нельзя ли повторить этот феномен первого раза? Доркас, я хочу, чтобы ты приняла участие в научном эксперименте.

– Я тебе не морская свинка! Убирайся ко всем чертям!

– Скажи сперва, в какой это стороне. Не будь упрямой, девочка. У Майка нет заразных болезней, иначе я не позволил бы ему купаться в бассейне… кстати, Мириам, когда Ларри вернется, скажи ему, чтобы вычистил бассейн… хватит с нас этой грязищи. Итак, Доркас?

– Откуда ты знаешь, что это будет в первый раз?

– Хм… верно. Майк, ты уже целовал Доркас?

– Нет, Джубал. Только сегодня я узнал, что Доркас – мой водный брат.

– Она твой брат?

– Да. Доркас, и Энн, и Мириам, и Ларри. Они твои водные братья, Джубал.

– Ммм, да. По сути верно.

– Да. Это суть, грокинг, а не разделение воды. Я говорю правильно?

– Очень правильно, Майк.

– Они твои водные братья, – Майк замолчал, обдумывая слова. – Если идти дальше по цепочке, они и мои братья. – Майк поглядел на Доркас. – Для братьев возрастание близости – хорошо.

Джубал осведомился:

– Итак, Доркас?

– Небеса всеблагие! Нет на свете другой такой язвы! Но Майк не такой. Он очень хорошенький. – Она подошла к нему, встала на цыпочки и обняла его. – Поцелуй меня, Майк!

Майк подчинился. В течение нескольких секунд их близость возрастала.

Доркас потеряла сознание, но Джубал не дал ей упасть. Джил пришлось сказать Майку несколько резких слов, чтобы не дать ему упасть в обморок. Доркас пришла в себя и заверила Майка, что все в порядке и она с радостью повторит возрастание близости… когда немного отдышится.

– Фу-у! – Мириам стояла с округлившимися глазами. – А не рискнуть ли и мне?

Энн возразила:

– По старшинству, пожалуйста. Босс, я еще нужна как Свидетель?

– Пока нет.

– Тогда я снимаю это платье. Хочешь пари?

– Какое?

– Семь к двум, что я не упаду в обморок. Но я не собираюсь проигрывать.

– Давай.

– Только ставим доллары, а не сотни. Майк, дорогой… давай станем близкими-близкими.

Энн была вынуждена сдаться из-за удушья. Майк с его марсианским обучением мог оставаться без кислорода значительно дольше. Энн глубоко вздохнула и сказала:

– Я не подготовилась как следует. Босс, требуется вторая попытка. Она снова подставила лицо, но Мириам тронула ее за плечо.

– В сторону.

– Не будь такой нетерпеливой.

– В сторону, я сказала. Шаг назад, девушка.

– Ладно уж. – Энн уступила дорогу. Мириам подошла к Майку, улыбнулась и не сказала ничего. Их близость возросла и стала возрастать дальше.

– Ко мне!

Мириам повернула голову.

– Ну что уж, будто слепой. Я занята.

– Хорошо! Отойди с дороги, я отвечу на звонок сам.

– Я честно ничего не слыхала.

– Это ясно. Но мы обязаны проявлять чуточку уважения. Это может быть Генеральный Секретарь.

Это был Макензи.

– Джубал, что, черт возьми, стряслось?

– А что такое?

– Мне позвонил человек, велел мне все бросить и дать рекламу, потому что у вас что-то есть для меня. Я отправил к вам оперативную бригаду…

– Никого тут не было.

– Знаю. Они позвонили и сказали, что они взяли оборудование. Наш диспетчер объяснил им дорогу и они будут здесь с минуты на минуту. Я звонил вам но видео был занят. Что я пропустил?

– Пока ничего. – Проклятье, надо было поручить кому-нибудь следить за чертовой грохоталкой. Уступил Дуглас? Или следует ожидать появления новой оравы копов? Разыгрался, как мальчишка в магазине игрушек! Джубал, ты маразматик. – За последний час было какое-нибудь особенное сообщение?

– Нет… и да: Дворец объявил, что Человек с Марсе вернулся и отдыхает в… Джубал! Ты имеешь отношение к этому?

– Минутку. Майк, иди сюда. Энн, надевай платье.

– Готово, босс.

– Мистер Маккензи… встречайте Человека с Марса.

У Макензи отвисла челюсть.

– Погодите! Дайте навести камеру! Я сниму прямо с экрана!.. И дам по стерео, как только мои шуты гороховые доберутся к вам. Джубал… я могу быть уверен? Вы не…

– Разве стал бы я дурачить вас, имея под боком Беспристрастного Свидетеля? Но я не настаиваю. Мы можем связаться и с «Аргусом», и с «Транс-Планет».

– Джубал! Не смейте!

– Ладно уж. Соглашение наше обязывало вас смотреть на экраны по моему сигналу. И использовать камеры, если там будет что-то стоящее. Я не обещал не давать никому интервью, – Джубал помолчал. – Вы не только предоставили оборудование, но и помогли лично, Том. Не могу даже выразить, как помогли.

– Вы говорите, э-э… о том телефонном номере?

– Точно! Но ни слова об этом, Том. Спросите лучше с глазу на глаз… через год.

– Ладно, я и думать об этом перестану. Вы держите свой рот на замке, а я – свой. Теперь не уходите…

– Еще одно. Сообщение, которое находится у вас… Верните его мне.

– Хорошо. Оно у меня в панели, не беспокойтесь. Джубал, я навел свою камеру. Начали?

– Валяйте.

– Это я сделаю сам! – Макензи повернул голову. Видимо, к камере. – Последние новости! Ваш репортер ПНМ ведет передачу по свежим следам! Только что нам позвонил Человек с Марса, он желает поговорить с вами! Стоп. Монитор, вставка – благодарность спонсору. Джубал, что-нибудь особенное надо спросить?

– Не спрашивайте про Южную Америку. Самый благодатный для вас предмет – плавание. Можете спросить меня о его планах.

– Конец вставки. Друзья, вы находитесь лицом к лицу с Валентайном Майклом Смитом – Человеком с Марса! Как уже говорила вам ПНМ, всюду поспевающая первой, мистер Смит только что вернулся с Анд, и мы приветствуем его у нас! Помашите вашим друзьям, мистер Смит…

– Помаши в видео, сынок. Улыбнись и помаши.

– Благодарим вас, Валентайн Майкл Смит. Мы рады видеть вас таким здоровым и загорелым. Насколько я знаю, вы набирали силы, эбучаясь плавать?

– Босс! Гости. Или кто там?

– Стоп – после слова «плавать». Что там еще, Джубал?

– Сейчас, погляжу. Джил, присмотри за Майком. Это может быть Генеральный Штаб.

Но это были всего-навсего машины ПНМ (и снова досталось розовым кустам), Ларри, ходивший звонить Макензи, и вернувшийся Дюк. Макензи решил свернуть видеоинтервью, ибо не был уверен в передаче глубины и цвета своей аппаратурой. Его команда тем временем ушла проверить оборудование, предоставленное Джубалу. Ларри и Дюк ушли вместе с ними.

Интервью прекратилось из-за бессодержательности: Майк никак нe мог понять вопросы, предложенные Джубалом. Макензи дал знак кончать передачу, пообещав, что вскоре последует интервью в цвете и объеме.

– Не переключайте наш канал! – Он ждал доклада своих техников.

– С полевым оборудованием все в порядке, мистер Макензи, – доложили ему.

– Так что же с ним случилось?

Техник оглянулся на Ларри и Дюка:

– Надо было стукнуть по крышке. У прерывателя залип контакт.

Харшоу перестал думать над тем, обманул или не обманул его Дюк, и сказал Ларри, что прерыватель надо заменить, если оборудование будет использоваться. Он не утруждал себя объяснениями. Все случившееся лишний раз подтвердило его убеждение, что техника достигла своего пика, создав «Форд-Т», и с той поры начала медленно катиться вниз. Они дали интервью в цвете и объеме. Майк послал приветствия своим друзьям с «Победителя», включая одно для доктора Махмуда, исполненное на скрежещущем марсианском.

Наконец Джубал поставил видео на двухчасовое «занято», потянулся и ощутил дикую усталость. Уж не стареет ли он?

– Где ужин? Которой из вас, девушки, полагается сегодня готовить? Черт, домашнее хозяйство совсем развалилось!

– Сегодня моя очередь, – отозвалась Джил. – Но…

– Отговорки, вечные отговорки!

– Босс, – вмешалась Энн, – как можно ждать, что кто-то что-то сготовит, если нам с обеда не давали передохнуть?

– Это не причина, – непреклонно ответил Джубал. – Даже – если на этом самом месте разразится Армагеддон, я все равно буду требовать пищи… горячей и вовремя, вплоть до трубы архангела. Кроме того…

– Кроме того, – закончила Энн, – сейчас без двадцати восемь, и у нас еще куча времени для того. Так что прекрати стонать. Расхныкался…

– Всего двадцать минут до ужина? А кажется, ленч был целую неделю тому назад. Ты не оставила времени, необходимого цивилизованным людям, на выпивку перед ужином.

– Бедняжка!

– Кто-нибудь, дайте мне выпить. Пусть все выпьют. Готовьте ужин. Мой живот ввалился, словно палатка под дождем. Энн, как у – нас с замороженными брикетами?

– Хоть завались.

– Так почему не оттаять штук восемнадцать-двадцать, и пусть каждый ест, когда хочет. О чем разговор?

– Конечно, – согласилась Джил.

Энн чмокнула Джубала в лысую макушку.

– Босс, вот это благородный поступок. Мы накормим тебя, напоим и уложим в постельку. Джил, погоди, я помогу.

– Я тоже могу помочь? – озабоченно спросил Майк.

– Конечно, Майк. Можешь носить подносы. Босс, ужин будет у бассейна. Вечер сегодня жаркий.

– Так что? – спросил Джубал Дюка, когда все ушли. – Где, черт возьми, ты шлялся?

– Думал.

– Напрасно. От этого одно расстройство. И много надумал?

– Да, – сказал Дюк. – Я решил, что это дело Майка… что ему есть.

– Поздравляю! Желание не соваться в дела других составляет восемьдесят процентов человеческой мудрости.

– Ты-то суешься.

– А кто сказал, что я мудр?

– Джубал, если я предложу Майку стакан воды, согласится он совершить эту масонскую церемонию?

– Думаю, что согласится. Дюк, единственная человеческая черта характера Майка – всепоглощающее желание нравиться. Но я хочу быть уверенным, что ты понимаешь, насколько это серьезно. Я предложил Майку братство до того, как все понял… и теперь опутан по рукам и ногам ответственностью. Ты никогда не обманываешь его, оберегаешь от неправильных действий, следишь за ним всюду, где можно. Лучше подумай сперва.

– Я все обдумал. Джубал, есть в Майке что-то, заставляющее хотеть заботиться о нем.

– Знаю. Ты, наверное, просто никогда не сталкивался с этим раньше. С невинностью. Майк никогда не вкушал плода с древа Добра и Зла… поэтому мы не понимаем, что придает ему силы. Что ж, надеюсь, ты не пожалеешь об этом, – Джубал поднял голову. – Я думал, ты уже разлил.

– Не нашел штопора.

– Снова машинки. Дюк, ты найдешь стаканы за «Анатомией Меланхолии»…

– Я знай, где ты их прячешь.

– …и мы выпьем по маленькой перед тем, как выпить по-настоящему. – Дюк принес стаканы, Джубал наполнил их и поднял тост. – За братство алкоголиков… более подходящее непорочной человеческой душе, чем любое другое.

– Твое здоровье.

– И твое.

Джубал опрокинул порцию себе в глотку.

– А! – выдохнул он радостно и отрыгнул. – Предложи Майку, Дюк, пусть знает, как хорошо быть человеком. Сразу тянет творить. Ко мне! Почему их никогда не бывает рядом, когда нужно? Ко мне!!

– Иду, – отозвалась Мириам, появляясь в дверях. – Но…

– Я сказал: «К какой странной, горькой и сладкой судьбе приведут меня мои мальчишеские мечты…»

– Я дописала этот рассказ, пока ты болтал с Генеральным Секретарем.

– Тогда ты мне не нужна. Отошли его.

– Ты не хочешь даже прочитать рассказ? Хотя я все равно переделаю его… Поцелуй Майка сделал меня проницательней.

– Прочитать? – Джубал содрогнулся. – Господи! Хватит с меня того, что я написал его. И брось думать о переделке, достоверность не нуждается в фактах. Детка, настоящий правдивый рассказ не выносит и привкуса правды.

– О'кей, босс. Энн говорит, чтобы все шли к бассейну выпить перед едой.

– В жизни у меня не было лучшей минуты. Присоединитесь к нам, джентльмены?

И началась пирушка – с рыбой и прочей скандинавской пищей. По предложению Джубала Майк попробовал бренди. Он нашел, что выпивка выбивает из равновесия, проанализировал причину, добавил кислород к этанолу, восстановил продукты ферментации и превратил их в глюкозу и воду.

* * *

Джубал, наблюдавший за воздействием спиртного на Человека с Марса, заметил, как он опьянел, но заметил и то, как он моментально протрезвел. Джубал предложил Майку еще бренди… и тот выпил, поскольку предложение исходило от водного брата. Майк поглотил неимоверное количество спиртного, прежде чем Джубал понял, что напоить его невозможно.

С Джубалом дело обстояло по-другому, несмотря на его большую практику. Надо было не отставать от Майка во время эксперимента, и это несколько притупило его реакции. Поэтому когда Джубал спросил Майка, как он это делает, Майк подумал, что речь идет о налете Спецслужбы, из-за которого он в глубине души чувствовал вину. Он попробовал объяснить, решив, если это окажется напрасным, получить у Джубала прощение.

Джубал прервал его, когда понял, о чем он говорит.

– Сынок, я не желаю этого знать. Ты поступил так, как нужно… и просто великолепно. Однако… – он по-совиному моргнул, – не рассказывай мне. Никому не рассказывай.

– Не надо?

– Не надо. Никогда не слышал подобной дьявольщины, с тех пор, как мой умник-дядюшка спорил о серебре, не имеющем обеспечения, и опроверг самого себя. От такого объяснения только хуже.

– Я не грокнул.

– Я тоже. Поэтому давай-ка выпьем.

Начали подходить репортеры. Джубал принимал их со всей возможной учтивостью, приглашал перекусить, выпить и отдохнуть… но запрещал приставать к нему и к Человеку с Марса. Тех, кто терял осторожность, сбрасывали в бассейн. Крещение производил сам Джубал при поддержке Ларри и Дюка. Если кто-нибудь злился, другие бросались на помощь лихой троице с энтузиазмом прозелитов… Джубал с трудом удержал их от намерения третий раз макнуть руководителя группы репортеров из «Нью-Йорк Таймс».

Было совсем поздно, когда Доркас разыскала Джубала и шепнула:

– Видео, босс.

– Так послушай.

– Ты должен ответить сам.

– Я сейчас отвечу! Топором. Долго я мечтал избавиться от этого ящика… – и вот теперь у меня самое подходящее настроение. Дюк, топор мне!

– Босс! Это человек, с которым ты разговаривал сегодня днем.

– Ого… Так чего же ты сразу не сказала? – Джубал с грохотом протопал по лестнице, запер дверь на задвижку и подошел к видео. Изображение прислужника Дугласа сменилось изображением самого Дугласа.

– Вам потребовалось много времени, чтобы дойти до видео.

– Это мой видео, мистер Секретарь. Иногда я вообще не отвечаю на звонок.

– Похоже. Почему вы не сказали, что Кэкстон алкоголик?

– А он разве алкоголик?

– Определенно! Он участвовал в попойке. Трезветь ему пришлось в каталажке Соноры <Штат в Мексике>.

– Я рад слышать, что он нашелся. Спасибо, сэр.

– Его там посадили за бродяжничество. Но до приговора дело не дойдет: мы отпускаем его ради вас.

– Я ваш должник, сэр.

– О, это еще не все! Я доставлю его таким, каким он был обнаружен – грязным и небритым. В придачу, как я понимаю, от него сейчас несет, как от винной бочки. Я хочу, чтобы вы увидели, каков он есть.

– Очень хорошо, сэр. Когда мне его ждать?

– Курьер только что вылетел из Ногалеса, скоро он будет над вами. Пилот доставит Кэкстона и возьмет расписку.

– Прекрасно!

– Теперь, советник, я умываю руки. Я ожидаю вас и вашего клиента независимо от того, захватите вы с собой этого пьянчугу-клеветника или нет.

– Согласен. Когда?

– Завтра в десять.

– Кто рано встает, тому бог дает. Согласен.

Джубал протопал по ступеням и вышел в сад.

– Джил! Подойди сюда, девочка.

– Иду, Джубал, – Она побежала к нему.

За ней увязался репортер, но Джубал остановил его взмахом руки.

– Частный разговор, – сказал он тоном, не допускающим возражений. – Семейные дела.

– Чьей семьи?

– Чтоб у тебя кто-нибудь подох! Брысь! – Репортер ухмыльнулся и повернул обратно. Джубал наклонился к Джил и тихонько сказал: – Он в безопасности.

– Бен?

– Да. Он скоро будет здесь.

– Ox, Джубал! – Она расплакалась. Он взял ее за плечи.

– Перестань. Отправляйся в комнату и сиди там, пока не успокоишься.

– Да, босс.

– Выплачься в подушку, а потом умой личико. – Он направился к бассейну. – Все тихо! Я хочу сделать объявление. Мы были рады видеть вас здесь… но прием окончен.

– Вот еще!

– В бассейн его. Я старый человек и нуждаюсь в отдыхе. И моя семья тоже. Дюк, закупорь бутылки. Девушки, убирайте еду.

Поднялся ропот, более ответственные успокаивали своих коллег. Через десять минут все посторонние ушли.

Через двадцать минут прибыл Кэкстон. Офицер Спецслужбы, командующий машиной, заставил Джубала расписаться и оттиснуть отпечаток пальца на заранее приготовленной бумаге и отбыл, пока Джил всхлипывала на плече у Бена.

Джубал оглядел его с ног до головы.

– Бен, я слыхал, у тебя был недельный запой.

Бен гадко выругался, продолжая гладить Джил по спине.

– Пьян был в стельку, но не брал в рот ни капли.

– Как так?

– Не знаю. Не знаю!

Час спустя желудок Бена был хорошенько прокачан. Джубал сделал ему уколы, чтобы выгнать алкоголь и барбитураты. Бен принял ванну, побрился, переоделся, встретился с Человеком с Марса и выслушал беглый пересказ последних событий, поглощая еду и запивая ее молоком.

Ввести его в курс дела оказалось довольно трудно. Для Бена этой недели просто не существовало – он потерял сознание в Вашингтоне и был приведен в чувство в Мексике.

– Конечно, я знаю, что случилось. Они накачивали меня наркотой и держали в темной комнате… чтобы добиться своего. Но я ничего не могу доказать. А тут еще куча свидетелей… и все готовы под присягой рассказать о том, как некий гринго проводит время. И ничего я не поделаю.

– И не делай, – посоветовал Джубал. – Отдыхай и радуйся.

– Черта с два! Я вытащу…

– Це-це-це! Бен, ты остался в живых… что я нахожу очень и очень странным. Дуглас делает все точно так, как мы хотим… и я пока доволен этим.

– Об этом-то я и хочу поговорить. Я думаю…

– А я думаю, тебе пора в постель. А прежде выпей стакан теплого молока с тайным снадобьем старого дока Харшоу специально для тайных алкоголиков.

Вскоре Кэкстон уже вовсю храпел. Джубал побрел в свою спальню, но наткнулся в холле на Энн. Он устало покачал головой.

– Ну и денек выдался сегодня, девушка.

– Да уж. Не хотела бы я пропустить его, но и повторять еще раз ни к чему. Пора спать, босс.

– Минутку. Энн, что такого особенного в том, как этот парень целуется?

Лицо Энн сделалось мечтательным, потом словно подернулось рябью.

– Это надо самому попробовать.

– Я слишком стар, чтобы меняться. Но я интересуюсь всем, что касается мальчика. Есть какая-то разница?

Энн задумалась.

– Да.

– Какая?

– Майк все свое внимание полностью отдает поцелую.

– Тьфу ты! Я ведь делаю то же самое. Точнее, делал.

Энн покачала головой.

– Нет. Меня целовали мужчины, которые четко знали свое дело. Но они никогда не уделяли поцелую все внимание. Они не могли. Как бы они ни старались, часть их мозга была занята чем-то другим. Опозданием на последний автобус… шансами трахнуть девочку… собственной техникой поцелуя… или беспокойством о работе, о деньгах, о том, не застукал бы муж, отец или соседи. У Майка нет никакой техники… но когда Майк целует тебя, он не делает ничего больше. Ты – вся его Вселенная… и миг становится вечностью, потому что у него нет никаких посторонних планов, он никуда не спешит. Просто целует тебя, – она поежилась, – и это затягивает.

– Хм…

– Не хмыкай, старый развратник! Ты не понимаешь.

– Не понимаю. С сожалением должен сказать, что никогда не пойму. Что ж, спокойной ночи… Да, между прочим, я велел Майку запереться.

Она скорчила гримасу.

– Ни себе, ни людям!

– Он и так достаточно быстро учится. Не надо подгонять его.

### Глава 18

Конференцию отложили на двадцать четыре часа, что дало Бену Кэкстону время восстановить силы, узнать о событиях прошедшей недели, «стать ближе» с Человеком с Марса – потому что Майк грокнул, что Джил и Бен водные братья, проконсультировался с Джил и торжественно предложил Бену воды.

Джил наскоро проинструктировала Бена, и это заставило его как следует призадуматься, чтобы разобраться в себе. Его тревожило какое-то неопределенное беспокойство: он испытывал досаду из-за близости, явно существующей между Майком и Джил. Неделя смертельного забвения изменила его взгляды на холостяцкую жизнь. Он сделал предложение Джил сразу же, как только они остались вдвоем.

– Пожалуйста, Бен, не надо. – Джил отвела взгляд.

– Почему? У меня надежная работа, хорошее здоровье, по крайней мере, будет, как только я избавлюсь от этой «правдивой» наркоты… А пока она еще во мне, я испытываю порывы говорить одну лишь правду. Я люблю тебя. Я хочу жениться на тебе и растирать твои бедные усталые ножки. Может, я слишком стар? Или ты собираешься за кого-нибудь другого?

– Нет, что ты! Бен, дорогой… Бен, я люблю тебя. Но не проси меня сейчас: у меня появилась… ответственность.

Он так и не смог поколебать ее. Он понял наконец, что Человек с Марса не был ему соперником, а просто пациентом Джил. А человек, женящийся на медсестре, должен смириться с фактом, что медсестры испытывают материнские чувства к своим подопечным… смириться и радоваться этому: если бы у Джил не было черт характера, делающих ее хорошей медсестрой, он бы не влюбился в нее. И дело было вовсе не в той восьмерке, которую выписывал ее игривый задик, когда она шла, не в ослепляющем, словно хлыстом по глазам, виде спереди… он же не подросток, интересующийся исключительно размерами груди! Он любил ее самое.

И хотя это отодвигало его на второе место после пациентов, будь он проклят, если собирался ревновать! Майк был хорошим малым – наивным и невинным, как и описала его Джил.

Он вовсе не предлагал ей ложе из роз; жене газетчика тоже со многим приходится смиряться. Он мог временами пропадать на несколько недель, его рабочий день был ненормирован. Ничего удивительного, если бы Джил завела кого-нибудь на стороне. Но Джил не такая.

Собрав все это воедино, он с чистым сердцем принял от Майка стакан воды.

* * *

День отсрочки был нужен Джубалу для того, чтобы распланировать встречу.

– Бен, когда ты свалил все это на меня, я сказал Джиллиан, что палец о палец не ударю, чтобы защищать так называемые «права» Майка. Я изменил свое мнение. Мы не позволим правительству ограбить парня.

– Уж этой-то администрации – определенно.

– Следующая будет еще хуже. Бен, ты недооцениваешь Джо Дугласа.

– Он дешевый политикан с соответствующей моралью!

– Да. И невежда до шестого знака после запятой. Но он все же прекрасный и добросовестный правитель… лучший, чем мы заслуживаем. Мне доставило удовольствие сыграть с ним в покер – он не жмется и платит с улыбкой. Он довольно сносный и миляга.

– Джубал, будь я проклят, если понимаю вас. Вы говорили, будто были совершенно уверены в том, что Дуглас убил меня… и он был недалек от этого! Вы здорово блефанули, спасая меня, и один бог знает, как я вам признателен! Но не думаете же вы, что я забуду, что за всем этим стоял Дуглас! Нет совершенно никакой его заслуги в том, что я жив. Он предпочел бы, чтобы я сдох.

– Согласен. Но ты все же забудь об этом.

– Будь я проклят, если забуду!

– И будешь дураком. Ты ничего никому не докажешь. А я не буду обращать внимания на твои призывы и не позволю взвалить эту ношу на себя. Я сделал это вовсе не для тебя.

– А для кого же?

– Для маленькой девушки, которая собиралась уйти отсюда, хотя на ней висело обвинение в похищении, уйти и, быть может, убить себя. Я сделал это потому, что она была моей гостьей, а я находился в добром расположении духа. Я сделал это потому, что она была воплощением воли и отваги, но по глупости бросила вызов старой сове. Но ты, циничный, погрязший во грехе паршивец, все знаешь о старых совах. Если твоя беззаботность толкнула тебя в когти одной из них, кто я такой, чтобы вмешиваться в твою карму?

– М-м… О'кей, Джубал, черт вас раздери… за то, что суетесь в мою карму. Если она есть у меня.

– Спорное заявление. Фаталисты и люди со свободной волей расплачиваются в четвертой четверти, как я слыхал недавно. Так или иначе, я не желаю тревожить человека, сидящего в сточной канаве. Творить добро – все равно что лечить гемофилию: единственная помощь таким больным – дать истечь кровью… пока они не наплодили новых гемофилов.

– Их можно стерилизовать.

– Хочешь, чтобы я разыгрывал бога? Однако мы отвлеклись от темы нашего разговора. Дуглас не прилагал особых усилий к тому, чтобы тебя убили.

– Кто это говорит?

– Говорит непогрешимый Джубал Харшоу, вещая из центра своего пупка. Если шериф забивает до смерти своего заключенного, можно побиться о заклад, что окружные комиссары не допустили бы этого, знай они заранее. В худшем случае они закроют на это глаза – потом, – чтобы не расстраивать чьих-то планов. Убийство никогда не было политикой в нашей стране.

– Я своими глазами видел чертову уйму убитых.

Джубал взмахом руки отмел эту реплику.

– Я сказал, что это не политика. Да, у нас часто происходят убийства – от громких, как с Хью Лонгом, до людей, забитых до смерти, имена которых не всегда попадают даже на восьмую страницу. Но это никогда не было политикой, и то, что ты жив, подтверждает, что это чуждо и Джо Дугласу. Тебя очень чисто сцапали, выжали досуха и избавились так же легко, как бросают дохлую мышь в очко. Но их босс не любит, когда играют в такие игры, и если убедится, что все действительно так и было, это может стоить кое-кому места, а то и головы.

Джубал замолчал, чтобы отхлебнуть из стакана.

– Эти бандиты всего лишь орудие, это не преторианская гвардия, которая подняла Цезаря. И кого ты ставишь на роль Цезаря? Чернильную Душу, Джо, чья идеология соответствует тем временам, когда страна была еще нацией, а не сатрапией в многоязычной империи… Дугласа, который не переваривает убийство? Или ты хочешь смести его – мы сможем сделать это, устроив ему перекрестный допрос – и поставить на место Генерального Секретаря человека из страны, где жизнь дешева, а убийство – традиция? Если ты сделаешь это, Бен… что случится со следующим любопытствующим газетчиком, который свернет в темную аллею?

Кэкстон не отвечал.

– Как я уже сказал, Спецслужба – всего лишь орудие. Людей они отбирают из тех, кто любит грязную работу. Насколько же грязной станет эта работа, если ты лишишь Дугласа главенства?

– Джубал, вы ведете к тому, что я не должен критиковать администрацию?

– Ничего подобного. Оводы полезны. Но всегда хорошо взглянуть на нового негодяя, прежде чем дашь от ворот поворот старому. Демократия – бедная система. Единственное, что можно сказать в ее защиту, это то, что она раз в восемь лучше всякой другой. Беда ее в том, что лидеры как в зеркале отражают своих избирателей и их низкий уровень, но чего еще ждать? Так взгляни на Дугласа и пойми, что в своем невежестве, глупости, и своекорыстии он воплощает всех американцев, пока стоит на одну или две зарубки выше. Потом взгляни на человека, который заменит его, если нынешнее правительство падет.

– Есть все же разница.

– Разница есть всегда! Разница между «плохо» и «еще хуже», и она гораздо острее, чем между «хорошо» и «еще лучше».

– Что же, по-вашему, мне делать?

– Ничего, – ответил Джубал. – Я проведу это шоу сам. Я надеюсь, что ты воздержишься от высказываний, которые могут заставить Джо Дугласа принять иное решение по намечающемуся соглашению. Может быть, стоит поблагодарить его за «достойную государственного деятеля сдержанность».

– Да меня сейчас вырвет!

– Подставь шляпу. Я собирался рассказать тебе о том, что хочу сделать. Если уж оседлал тигра, первое правило – покрепче держись за уши.

– Не говорите так цветисто. Что же вы хотите сделать?

– Не будь таким бестолковым. Слушай, Майк, по несчастью, является наследником богатства большего, чем могло присниться Крезу… и может претендовать на политическую власть согласно политико-правовому прецеденту, не имеющему себе равного по идиотизму с того времени, когда Генерального Секретаря сняли по обвинению в получении взятки, за дачу которой Дулени был оправдан. У меня нет намерения сажать Майка на трон. И я не считаю эти богатства его собственностью. Не он их произвел. Даже если он заслужил их, собственность вовсе не такая естественная и очевидная концепция, как о ней думает большинство людей.

– Ну-ка, пояснее.

– Имущество – запутанная абстракция, включающая воистину мистические отношения. Один бог знает, как запутали наши теоретики эту проблему. Мне даже и не снилось, какие тут есть тонкости, пока я не приобрел марсианского уклона. Марсиане не владеют ничем… даже собственными телами.

– Минутку, Джубал. Даже у животных есть собственность такого рода. А марсиане не животные. Это цивилизация с городами и целой кучей всяких вещей.

– Да. «Звери лесные имеют норы и птицы небесные – гнезда». Никто не понимает так собственность, как сторожевой пес. Но марсиане – другое дело. Если не считать объединенное имущество миллионов или миллиардов наиболее уважаемых граждан – «духов», по-твоему – собственностью.

– Скажите, Джубал, как вы относитесь к этим Старшим?

– Тебе нужна официальная версия?

– Нет. Ваше мнение.

– Я считаю, что это благочестивый вздор, годный разве что для украшения лужаек. Суеверие, вбитое ему в голову в таком раннем возрасте, что он просто не в силах избавиться от него.

– Джил разговаривает так, словно верит в это.

– Ты еще услышишь, что и я говорю точно так же. Обычная вежливость. Одна из наиболее влиятельных моих подружек верит в астрологию. Я никогда не смущал ее разговорами о том, что я думаю по этому поводу. Способность людей верить в то, что кажется мне совершенно невозможным – от столоверчения до исключительности своих детей – не имеет ни конца, ни края. Вера потрясает меня как интеллектуальная леность, но вера Майка в Старших не более иррациональна, чем утверждение, что динамика Вселенной может быть потеснена молитвой о дожде.

– М-м… Джубал, я принимаю допущение, что бессмертие – реальность, но все же рад, что дух моего деда не наставляет меня. Он был свихнувшимся старым чертом.

– Мой тоже. И я сам тоже. Но есть ли резон в том, что человек лишается своих гражданских привилегий только потому, что умер? Избирательный округ, в который я вхожу, имеет огромный кладбищенский вотум – почти марсианский. Может оказаться, что наш бедный Майк не может владеть ничем, потому что всем этим уже владеют Старшие. Поэтому мне было затруднительно объяснить ему, что он владеет более чем миллионным пакетом акций «Лунных Предприятий», плюс Лайл-переходом, плюс разнообразными Ценными бумагами и движимым имуществом. То, что первоначальные владельцы всего этого умерли, не имело никакого значения. Это сделало их Старшими, а Майк никогда не совал свой нос в дела Старших.

– Э… проклятье, он же просто несведущ в этих делах.

– Конечно. Он не может управлять собственностью, потому что не верит в нее… больше, чем я не верю в духов. Бен, все, чем владеет Майк, это зубная щетка. И он даже не знает, что владеет ей. Если ты возьмешь ее, он решит, что Старшие позволили тебе сделать это. – Джубал пожал плечами. – Он несведущ. Поэтому я не могу допустить, чтобы его неведение выплыло наружу… и кто тогда, по-твоему, будет назначен опекуном?

– Ха! Дуглас или одна из его послушных марионеток.

– Ты уверен, Бен? Подумай-ка о Верховном Суде. Не может случиться так, что опекуна будут звать Са Нон Вонг? Или Нади? Или, может быть, Ки?

– Э… Вот тут, возможно, вы и правы.

– В этом случае парень долго не протянет. Или проживет всю жизнь в каком-нибудь прекрасном саду, бежать из которого будет потруднее, чем из Бетесды.

– Что вы собираетесь делать?

– Власть, которой мальчик номинально располагает, слишком опасна для него. Мы отдадим ее.

– Как вы собираетесь отдать такое количество денег?

– Ты не понял. Просто отдать их, значит, нарушить равновесие власти. Любая такая попытка приведет к тому, что мальчику устроят проверку на правомочность. Вместо этого мы позволим тигру реветь и метаться, а сами повиснем у него на ушах. Бен, сейчас я обрисую тебе, что намерен делать… а ты будешь искать в этом слабые места. Не с точки зрения закона – Дугласовские законники все пишут с двойным смыслом. Это оставь мне. Я хочу, чтобы ты проверил политическую сторону. Вот что мы сделаем…

### Глава 19

Марсианская дипломатическая делегация отправилась во Дворец на следующее утро. Претендент на марсианский трон (ни на что не претендующий) Майк Смит не интересовался целью путешествия; он просто радовался ему. Они летели на наемном «Летающем Грейхаунде»; Майк сидел под куполом – с Джил по правую руку и Доркас по левую – и смотрел, а девушки указывали ему на достопримечательности и без умолку щебетали. Сиденье было рассчитано на двоих… поэтому возникало тепло возрастающей близости. Он сидел, положив руки им на плечи, глядел, слушал, пытался грокнуть и не мог быть счастливее даже лежа под десятью футами воды жизни.

Он первый раз глядел на земную цивилизацию. Он ничего не видел, когда его переносили с «Победителя», он провел несколько минут в такси десять дней тому назад, но ничего тогда не грокнул. До этого времени его мир был ограничен домом, бассейном, садом, травой и деревьями; он ни разу не выходил за ворота владений Харшоу.

Но теперь он был более развит. Он понял окна, понял, что окружающий его пузырь – для того, чтобы смотреть сквозь него, а то, что внизу – города. С помощью девушек он нашел на карте, плывущей по горизонтальному экрану, ту местность, над которой они пролетали. До недавних пор он не знал, что людям известно о картах. Когда он впервые грокнул человеческую карту, это вызвало легкую и радостную ностальгию. Карта была статичной и мертвой по сравнению с картами его народа, но все же это была карта. Даже человеческие карты были марсианскими по своей сути, и он любил их.

Он увидел почти двести миль земной поверхности, занятой величайшей метрополией мира, и просмаковал каждый дюйм, стараясь грокнуть все. Он был изумлен размерами и суматошной активностью земных городов, так отличающихся от тихих, словно монастырские сады, городов его народа. Ему подумалось, что земные города могут однажды не выдержать и захлебнуться в потоке событий происходящего, и тогда сильнейшие из Старших смогут вынести посещение опустевших улиц и грокнуть в неторопливом созерцании события и эмоции, осевшие на них слой за слоем. На Марсе он несколько раз посещал заброшенные города, когда представлялась такая удивительная и опасная возможность, но потом его учитель положил этому конец, грокнув, что он еще недостаточно крепок для такого.

Вопросы, которые он задавал Джил и Доркас, дали ему возможность грокнуть возраст города: он был основан чуть более двух земных столетий тому назад. Земное время ничего не значило для него, и он обратился к марсианским годам и числам – три полных, плюс три ждущих года (три в четвертой степени плюс три в кубе равняется ста восьми Марсианским годам).

Пугающе и прекрасно! Эти люди должны быть готовы покинуть город для размышлений, пока он не разлетелся от внутреннего напряжения и не перестал быть… хотя по возрасту этот город был всего лишь яйцом.

Майк наметил себе на будущее вернуться в Вашингтон лет через сто или двести, прогуляться по его опустевшим улицам и постараться, срастись с их бесконечной болью и красотой, грокать жадно, как пьют воду в жару, пока он не станет Вашингтоном, а Вашингтон не станет им самим… если только он станет достаточно силен к тому времени. Ему подумалось, что придется еще расти и расти, прежде чем он станет способным восхвалить и превознести ужасающую боль города.

Водитель «грейхаунда» повернул на восток, вынужденный оставить в стороне идущие неположенным курсом машины, – появившиеся, хотя Майк и не знал этого, из-за него, из-за Майка – и тут Майк увидел море.

Джил пришлось объяснить ему, что это тоже вода; Доркас добавила, что это Атлантический Океан, и провела пальцем по береговой линии на карте. Еще с тех пор, когда он был птенцом, Майк знал, что соседняя, расположенная ближе к Солнцу планета почти полностью покрыта водой жизни, а позднее сумел понять, что эти люди принимают свое богатство как должное. Для него, марсианина, трудно было грокнуть, что водная церемония не требует непременно воды; вода была символом ее сути – прекрасным, но заменимым.

Однако Майк открыл, что абстрактное знание не совсем то же, что физическая реальность. Атлантика наполнила его таким благоговением, что Джил пришлось вмешаться:

– Майк. И не думай!

Майк справился со своим чувством, задвинул его поглубже. Потом он смотрел на воду, тянущуюся до горизонта, и старался измерить ее, пока голова его не загудела от троек и множества троек, супермножества множеств.

Как только они приземлились около Дворца, Джубал распорядился:

– Помните, девушки, вы образовываете каре. И не стеснитесь отдавить лишнюю ногу или ткнуть кого-нибудь локтем. Энн, ты будешь в плаще, но это не должно тебе мешать наступать на ноги, если толпа будет напирать. Или помешает?

– Не беспокойтесь, босс. Никто не толкнет Свидетеля. У меня туфли на шпильках, и вешу я гораздо больше, чем ты думаешь.

– О'кей. Дюк, сразу отсылай Ларри с автобусом обратно.

– Грокаю, босс. Не надо дергаться.

– Хочу и дергаюсь. Пошли. – Харшоу, четыре девушки с Майком и Кэкстон вышли из «грейхаунда»; летающий автобус поднялся в воздух. На посадочной площадке стояли люди, хоть и немного. Какой-то человек выступил вперед и сердечно произнес:

– Доктор Харшоу? Я Том Брэдли, главный помощник Генерального Секретаря. Пройдемте в офис мистера Дугласа. Oн хочет встретиться с вами до начала конференции.

– Нет.

Брэдли моргнул.

– Вы, наверное, не поняли. Это распоряжение Генерального Секретаря. Да, еще он сказал, что мистеру Смиту хорошо бы пойти вместе с вами… Человеку с Марса, я хотел сказать.

– Нет. Мы идем в конференц-зал. Пусть кто-нибудь проводит нас. А вас пока прошу выполнить мое поручение. Мириам, письмо.

– Но, доктор Харшоу…

– Я сказал нет! Вы должны вручить письмо мистеру Дугласу немедленно – и принести мне его ответ, – Харшоу наискось расписался на конверте, врученном ему Мириам, поставил на подпись отпечаток большого пальца и протянул письмо Брэдли. – Скажите ему, что он должен прочитать его до конференции.

– Но Генеральный Секретарь желает…

– Секретарь желает увидеть это письмо. Молодой человек, я обладаю даром предвидения. Предрекаю, что если вы опоздаете вручить ему письмо, завтра же вас здесь не будет.

– Джим, замени меня, – сказал Брэдли и ушел, унося письмо.

Джубал облегченно вздохнул. Ему пришлось попотеть над этим посланием; они с Энн не спали почти всю ночь, выкидывая черновик за черновиком. Джубал собирался достигнуть открытого соглашения но не хотел застигнуть Дугласа врасплох.

По знаку Брэдли из толпы вышел человек. Джубал сразу отнес его к тем умным мальчикам на побегушках, которые тяготеют к власть предержащим и делают за них всю черную работу. Человек улыбнулся и сказал:

– Меня зовут Джим Стэнфорт, доктор. Я главный секретарь по связям с прессой. Устраиваю пресс-конференции и так далее. К сожалению, должен сказать, что еще не все готово. В последнюю минуту мы были вынуждены перебраться в другое, большее помещение. Я так думаю, что…

– Я так думаю, что мы пройдем в зал прямо сейчас.

– Доктор, вы не поняли меня. Там тянут провода, устанавливают аппаратуру, в зале кишмя кишат репортеры и…

– Очень хорошо. Мы с ними поболтаем.

– Нет, доктор. У меня есть инструкции…

– Юноша, можете взять свои инструкции, порвать их пополам, потом еще раз и еще… покуда сможете, а после спустить клочки в канализацию. Мы здесь с одной целью: устроить публичную конференцию. Если не все готово, мы поболтаем с прессой… в конференц-зале.

– Но…

– Вы держите Человека с Марса на сквозняке, – Харшоу повысил голос. – Есть здесь кто-нибудь достаточно сообразительный, чтобы проводить нас в конференц-зал?

Стэнфорт сглотнул и сказал:

– Идемте за мной, доктор.

По конференц-залу сновали репортеры и техники, однако там был большой овальный стол, стулья и несколько столиков поменьше. Майка заметили, и протесты Стэнфорта были бессильны удержать толпу. Эскортирующее Майка каре амазонок провело его к большому столу. Джубал усадил его, посадил по бокам Доркас и Джил, а Беспристрастная Свидетельница и Мириам уселись сзади. Джубал и не подумал ограничить свободу задавать вопросы и делать снимки. Майку было сказано, что люди будут делать странные вещи, его предупредили, чтобы он не делал неожиданных действий вроде исчезновения или останавливания людей или предметов, если только Джил не скажет ему.

Майк воспринимал всю эту суету совершенно серьезно. Джил держала его за руку, и это прикосновение придавало ему уверенности.

Джубал хотел снимков, чем больше, тем лучше; что же до вопросов, он не боялся их. Неделя разговоров с Майком убедила его в том, чтo ни один репортер ничего из Майка не вытянет без помощи специалиста. Привычка Майка отвечать буквально и с паузами сводила на нет любую попытку выбить из него хоть какие-то сведения.

На большинство вопросов Майк отвечал:

– Не знаю, – или, – Прошу прощения.

Корреспондент из «Рейтер», раздраженный борьбой вокруг статуса Майка как наследника, решил сам проверить правомочность Майка.

– Мистер Смит, что вы знаете о законах наследования?

Майк так и не грокнул человеческую концепцию собственности и, в частности, идею оставления наследства и наследования. Поэтому он воспользовался книгой, в которой Джубал узнал «Законы оставления наследства и наследования», главу первую.

Майк цитировал то, что он вычитал, с абсолютной точностью и совершенно без выражения, страницу за страницей, пока зал не погрузился в гробовое молчание, а спросивший не стал хватать ртом воздух.

Джубал не вмешивался до тех пор, пока репортеры не узнали куда больше, чем им хотелось, о вдовьей части наследства и наследстве вдовца, единокровии и единоутробии, наследовании одним наследником и несколькими. Наконец Джубал сказал:

– Хватит, Майк.

Тот удивлено поглядел на него.

– Там есть еще.

– Потом. Есть ли у кого-нибудь вопросы на другую тему?

Репортер из «Лондон Санди» выскочил с интимным вопросом.

– Мистер Смит, как мы понимаем, вам нравятся девушки. Вы когда-нибудь целовали девушку?

– Да.

– Вам понравилось?

– Да.

– Почему вам это понравилось?

Майк чуть поколебался.

– Целовать девушек полезно, – объяснил он. – Это отбивает интерес к азартным играм.

Аплодисменты напугали его, но он почувствовал, что Джил и Доркас не испугались. Сами они сдерживали это новое шумное выражение удовольствия. Поэтому он успокоился и стал ждать.

Он был спасен от дальнейших вопросов и пожалован великой радостью: в боковой двери он увидел знакомую фигуру.

– Мой брат доктор Махмуд! – воскликнул он и в сверхъестественном возбуждении заговорил по-марсиански.

Семантик «Победителя» помахал рукой, улыбнулся и поспешил к Майку, говоря что-то на том же режущем ухо языке. Они продолжали свой разговор на неземном языке, Майк – нетерпеливо и стремительно, Махмуд – помедленнее. Все это звучало так, словно носорог пытался опрокинуть железный гараж.

Репортеры некоторое время терпели это. Те, кто пользовался магнитофонами, записывали разговор для марсианского колорита. Наконец один из них вмешался:

– Доктор Махмуд! О чем вы разговариваете?

Махмуд ответил с акцентом, выдавшем в нем бывшего студента Оксфорда:

– По большей части я говорил: «Потише, мальчик… пожалуйста».

– А что он говорил?

– Остальное – личное и не представляет для вас никакого интереса. Приветствия, знаете ли. Старые друзья, – он опять перешел на марсианский.

Майк рассказывал брату все, что с ним произошло с тех пор, как они расстались, чтобы они смогли грокнуть ближе, но соображения Майка о том, что надо рассказать, были марсианскими по своей сути, они касались в первую очередь новых водных братьев и их достоинств… мягкая вода, которой была Джил, глубина Энн… странный, не полностью еще грокнутый факт, что Джубал казался то яйцом, то Старшим, но не был ни тем, ни другим… не поддающаяся никакому грокингу глубина океана…

Махмуд говорил меньше, потому что по марсианским меркам с ним почти ничего не случилось за это время – одно излишнее возлияние, чем он никак не мог гордиться, один долгий день, который он провел, лежа вниз лицом в мечети Сулеймана в Вашингтоне. Ни одного нового водного брата.

Вскоре он остановил Майка и протянул руку Джубалу.

– Вы доктор Харшоу. Валентайн Майкл считает, что представил меня, но сделал это по своим правилам.

Пока они пожимали друг другу руки, Харшоу оглядел его с ног до головы. Парень выглядел, как охотник-стрелок, спортсмен-британец, от дорогого твидового костюма до подстриженных русых усов… однако кожа его была смуглой, а гены для его носа выковывались где-то в районе Ливана. Харшоу не любил подделок и предпочитал холодную кукурузную лепешку самому роскошному синтетическому филе.

Но Майк вел себя с ним как с другом, значит, он и был другом, пока нет свидетельств противного.

Для Махмуда Харшоу выглядел выставочным экспонатом под названием «янки» – вульгарный, одетый не по случаю, громогласный, по всей видимости невежа и почти наверняка провинциал. К тому же, что еще хуже, человек, имеющий профессию. А по мнению Махмуда, все американцы были узколобыми недоучками-технарями, и не более того. Он старался держаться поодаль от всего американского. Их невероятная помесь политики с религией, их кухня – кухня! – их манеры, их упадочная архитектура и на ладан дышащие искусства – и их слепая высокомерная вера в собственное превосходство, хотя их солнышко давно уже закатилось. Их женщины. Их женщины – особенно: напористые, нескромные с тощими, словно от долгой голодовки, телами, но чем-то беспокойно напоминающие гурий. Четверо из них окружили Валентайна Майкла… и это на конференции, где пристало бы находиться одним мужчинам…

Но Валентайн Майкл представил всех этих людей – включая и вездесущих женщин – представил гордо и настойчиво как своих водных братьев, возлагая тем самым на Махмуда обязательства более крепкие, чем связывают сыновей одного отца, поскольку Махмуд хорошо понимал марсианский термин для таких тесных отношений благодаря наблюдениям за марсианами и не нуждался в таких неадекватных переводах, как «последовательное соединение» или «величины, равные другой величине, равны между собой». Он видел марсиан у них дома; он знал их бедность (по земным меркам), он окунулся в их культурное богатство и грокнул величайшее значение, которое марсиане придавали отношениям между собой.

Что ж, делать было нечего: он разделил воду с Валентайном Майклом и должен был теперь оправдать веру его друзей в него. Он надеялся, что эти янки менее развязны, чем кажутся. Поэтому он тепло улыбнулся.

– Да. Валентайн Майкл объяснил мне – с большой гордостью, – что вы все в (Махмуд употребил марсианское слово) с ним.

– Как?

– Водное братство. Понимаете?

– Грокаю.

Махмуд не поверил, но мягко продолжил:

– Поскольку мы с ним в тех же отношениях, я должен просить, чтобы меня приняли в семью. Я знаю вас, доктор, и я полагаю, что это должен быть мистер Кэкстон, – я видел портрет над вашей колонкой, мистер Кэкстон – но давайте поглядим, правильно ли я понял насчет молодых леди. Это, должно быть, Энн.

– Да, но она в мантии.

– Да, конечно. Я засвидетельствую ей свое почтение позднее.

Харшоу представил его остальным… и Джил изумила его, обратившись к нему с правильно, построенным выражением почтительности к водному брату, произнося фразу на три октавы выше любого марсианина, но с царапающей горло чистотой. Это была дюжина слов, которые она могла произносить, из сотни, которую понимала – но эту дюжину она произнесла как надо, потому что она слышала и употребляла эти слова много раз на дню.

Глаза доктора Махмуда расширились. Возможно, эти люди и не такие уж закоренелые варвары… а молодой их брат видит глубоко. Махмуд мгновенно ответил Джил почтительной фразой и склонился к ее руке.

Джил видела, что Майк пришел в восторг; она попробовала прокаркать кратчайшую из девяти форм ответа водному брату – хотя еще не грокнула ее и вряд ли стала бы предлагать (на английском) ближайший биологический эквивалент… тем более человеку, которого видела впервые.

Махмуд, который это понял, взял символическое значение, а не буквальное (невозможное с человеческой точки зрения), и произнес нужный ответ. Джил исчерпала свои возможности: она не поняла его слов и не ответила даже на английском.

Но на нее снизошло вдохновение. По периметру стола стояли графины с водой, окруженные бокалами. Она взяла графин, наполнила бокал, взглянула Махмуду в глаза и искренне произнесла:

– Вода. Наше гнездо теперь ваше. – Она поднесла стакан к губам и передала его Махмуду.

Он ответил на марсианском, увидел, что она не понимает, и перевел:

– Кто дает воду, тот дает все. – Он отпил глоток и протянул было стакан Джил, но спохватился и передают его Харшоу.

– Я не говорю по-марсиански, сынок, – сказал Джубал, – но благодарю за воду. Пусть жажда никогда не мучит тебя. – Он отпил треть и протянул стакан Бену.

Кэкстон взглянул на Махмуда и негромко произнес:

– Возрастание близости. С водой жизни возрастает наша близость. – Он отпил глоток и передал стакан Доркас.

В отличие от остальных Доркас заколебалась.

– Доктор Махмуд, вы понимаете, насколько это серьезно для Майка?

– Да, мисс.

– Э… для нас это так же серьезно. Вы все понимаете? Вы грокнули?

– Я грокнул это во всей полноте… иначе я не стал бы пить.

– Хорошо. Желаю вам всегда пить досыта. Пусть наши яйца разделят гнездо. – По щекам ее потекли слезы, она отпила и торопливо передала стакан Мириам.

– Соберись, девочка, – прошептала Мириам, а потом, обращаясь к Майку, сказала: – Водой мы приветствуем брата, – и добавила, обращаясь к Махмуду: – Гнездо, вода, жизнь. – Она отпила глоток. – Наш брат. – Она протянула ему стакан.

Махмуд допил то, что осталось, и сказал по-арабски:

– И если они сплетают твои дела со своими, то братья они тебе.

– Аминь, – заключил Джубал.

Доктор Махмуд бросил на него быстрый взгляд и решил не спрашивать пока у Харшоу, понял ли он смысл происшедшего: здесь было не место говорить о том, что могло выдать его собственные тревоги, его сомнения.

Тем не менее на душе у него было тепло, как всегда после водного ритуала… несмотря на то, что он здорово отдавал ересью. Его мысли прервало появление главного протоколиста.

– Вы доктор Махмуд. Ваше место в другом конце зала, доктор.

Следуйте за мной.

Махмуд улыбнулся:

– Нет, мое место здесь. Доркас, можно мне сесть между вами и Валентайном Майклом?

– Конечно, доктор. Я подвинусь.

У помощника главного протоколиста едва не подкосились ноги.

– Доктор Махмуд, ради бога! По списку вы – в другом конце зала! Генерального Секретаря ждут с минуты на минуту – а тут просто кишат репортеры и бог знает, кто еще… Я просто не знаю, что делать.

– Так переиграй это, экий ты непонятливый, – вмешался Джубал.

– Что? А вы кто такой? Вы есть в списке? – Он уткнулся в бумаги.

– Кто ты такой? – спросил Джубал. – Главный официант? Я Джубал Харшоу. Если моего имени нет в этом списке, можешь порвать его на клочки. Знаешь, малыш, если Человек с Марса хочет, чтобы доктор Махмуд сидел рядом, значит, так и надо устроить.

– Но он не может сидеть здесь! Места за этим столом резервированы для министров, глав делегаций, судей Верховного Суда и людей подобного ранга… и я не знаю, как их всех втиснуть, если придет еще кто-нибудь… и Человека с Марса, конечно.

– Конечно, – согласился Джубал.

– И конечно, доктор Махмуд должен сидеть рядом с Генеральным Секретарем, точнее – позади него, и быть готовым к разъяснениям. Ничего нельзя изменить.

– Я помогу, – Джубал вынул лист из его руки. – М-м… Ну-ка, ну-ка… Человек с Марса сядет напротив Генерального Секретаря, примерно там, где сидит сейчас. Затем, – Джубал взял карандаш и накинулся на бумагу: – эта половина, от сих до сих относится к Человеку с Марса. – Джубал поставил кресты против каждого имени и объединил их жирной скобкой, потом принялся вычеркивать имена, принадлежавшие к противоположной части стола. – Это вполовину облегчит вашу работу… потому что всех их я посажу по нашу сторону.

Протоколист был так потрясен, что не мог говорить. Губы его шевелились, но изо рта вылетали лишь какие-то звуки. Джубал нежно взглянул на него:

– В чем дело? Ах да, я забыл оформить все официально. – Он нацарапал под исправленным: «Дж.Харшоу от имени В.М.Смита». – Беги к своему шефу и покажи ему это. Скажи, чтобы он заглянул в свод правил об официальных визитах глав дружественных планет.

Чиновник раскрыл рот… и удалился, забыв закрыть его. Он вернулся, едва не наступая на пятки пожилому человеку.

– Доктор Харшоу, – начал тот категорическим тоном, – я Ла Рю, главный протоколист. Вам действительно так необходима половина большого стола? Как я понимаю, ваша делегация не так уж велика.

– Это не имеет значения.

Ла Рю мимолетно улыбнулся.

– Боюсь, что имеет. Я поставлен в тупик тем, что речь идет о космосе. Почти все деятели высшего ранга приглашены на конференцию. Если вы ожидаете еще своих людей – хотя я желал бы, чтобы вы сообщили мне об этом заранее, – я поставлю еще стол позади этих двух мест, оставленных для мистера Смита и для вас.

– Нет.

– Боюсь, что именно так и придется сделать. Мне очень жаль.

– Мне тоже жаль… вас. Потому что мы уйдем, если половина стола не будет предоставлена Марсу. Скажите Генеральному Секретарю, что вы сорвали конференцию бестактным обращением с Человеком с Марса.

– Вы, конечно, говорите не всерьез?

– Вы разве не получили мое письмо?

– Э…ну, я подумал, что вы шутите.

– Мне не до шуток, сынок. Либо Смит глава планеты, наносящий официальный визит главе другой планеты (и в этом качестве он имеет право на встречу каждым встречным и поперечным, который здесь присутствует), либо он простой турист, тогда весь этот шабаш ни к чему. Вы не можете считать его и тем и другом одновременно. Оглянитесь вокруг, пересчитайте «деятелей высшего ранга», как вы их назвали и сообразите: были бы они здесь, если бы считали Майка простым туристом?

– Такого еще не бывало, – медленно проговорил Ла Рю.

Джубал фыркнул.

– Я видел, как сюда входил глава делегации Лунной Республики… идите и скажите ему, что таких прецедентов не бывало. И быстро смывайтесь! Я слыхал, у него вспыльчивый характер. Вот что, сынок, – я старый человек, я плохо спал, и не мое дело учить человека его работе. Передайте мистеру Дугласу, что мы увидимся в другой раз, когда он будет готов принять нас по всем правилам… Идем, Майк, – кряхтя, он начал подниматься со стула.

– Нет, нет, доктор Харшоу! – зачастил Ла Рю. – Мы очистим эту сторону стола. Я… Ладно, я что-нибудь сделаю. Она ваша.

– Вот так-то лучше, – однако опускаться Харшоу не стал. – А где же флаг Марса? И как насчет подобающих почестей?

– Боюсь, я вас не понял.

– Никогда не бывало, чтобы мой английский воспринимался с таким трудом. Глядите… Видите флаг Федерации позади кресла Генерального Секретаря? А где флаг Марса?

Ла Рю моргнул.

– Должен признаться, вы захватили меня врасплох. Я не знал, что марсиане пользуются флагами.

– Они ими не пользуются. Но вы просто не сумеете вообразить, чем они пользуются в таких торжественных случаях. (Я тоже, мальчик, но это не имеет значения!) Поэтому мы вас прощаем и даем возможность исправиться. Мириам, лист бумаги!.. Примерно вот так, – Харшоу нарисовал прямоугольник и набросал в нем традиционный символ Марса – кружок со стрелкой, направленной в правый верхний угол. – Сделайте поле белым, а символ Марса красным… все бы это вышить на шелке, конечно, но пока сойдет и так. С простыней и какой-нибудь краской любой бойскаут сообразит, что надо делать. Вы были бойскаутом?

– Хм… давно когда-то.

– Вот и хорошо. Девиз бойскаутов, стало быть, знаете <"Всегда готов!">. Теперь о почестях… Вы собираетесь играть «Хвала суверенному миру», когда войдет Генеральный Секретарь?

– Да, так положено.

– Тогда вам следует следом включить гимн Марса.

– Не знаю, как это сделать. Даже если у них есть гимн… у нас нет записи. Доктор Харшоу, будьте же благоразумны!

– Сынок, я и веду себя на редкость благоразумно. Мы пришли сюда для маленькой неофициальной встречи и обнаружили, что вы превратили ее в цирк. Что ж, в любом цирке должны быть слоны. Теперь мы поняли, что вы так же не можете играть марсианскую музыку, как мальчишка со свистком – симфонию. Но вы-то можете исполнить симфонию – «Симфонию девяти планет». Грокнули? То есть усекли? Возьмите тот кусок, где начинается тема Марса, прокрутите его весь… или хотя бы несколько аккордов, чтобы можно было узнать мелодию.

Ла Рю призадумался.

– Да, полагаю, это в наших силах, но, доктор Харшоу, я не могу обещать воздание должных почестей даже на такой импровизированной основе. Я… я не думаю, что у меня для этого достаточно полномочий.

– И духу, – горько добавил Харшоу. – Что ж, нам не нужен цирк, поэтому скажите мистеру Дугласу, что мы придем, когда он будет не так занят. Приятно было поболтать, сынок. Когда мы придем в следующий раз, приходите встречать… если еще будете тут работать. – Он снова начал медленно и мучительно вставать, показывая, как он стар и немощен.

Ла Рю сказал:

– Доктор Харшоу. пожалуйста, не уходите! Э… Генеральный Секретарь не придет, пока я не скажу, что все готово, поэтому дайте подумать, что я смогу сделать. Хорошо?

Харшоу опустился на место, брюзжа при этом:

– Делайте, что вам там надо. Но вот что еще, пока вы здесь… Тут в толпе только что говорили… Я так понял, что сюда хотели бы прийти ребята из команды «Победителя». Они друзья Смита, так что впустите их. Мы их пристроим. Помогите нам заполнить эту часть стола, – Харшоу тяжело вздохнул и потер то место, где находятся почки.

– Очень хорошо, сэр, – согласился Ла Рю сквозь сжатые зубы и вышел.

– Джубал, – шепнула Мириам, – уж не потянул ли ты спину позавчера вечером, поднимаясь из-за стола?

– Уймись, девушка, пока я тебя не отшлепал. – Джубал с удовлетворением смотрел, как зал заполняется высокопоставленными лицами. Он сказал Дугласу, что хочет маленького и неофициального разговора… наперед зная, что его заявление притянет всех располагающих властью и рвущихся к власти, как свет притягивает мошек. А теперь (он был уверен) эти шишки будут обращаться с Майком как с повелителем… на глазах у всего мира. Пусть-ка после этого попробуют оттереть мальчика в сторону!

Стэнфорт выталкивал газетчиков, а несчастный помощник главного протоколиста весь трясся, словно нервная няня, пытаясь рассадить максимум знаменитостей при минимуме кресел. Они продолжали прибывать, из чего Джубал заключил, что Дуглас и не собирался созывать конференцию раньше одиннадцати, о чем все были проинформированы.

Час, подаренный Джубалу, предназначался для приватной предварительной встречи, которую он отверг. Что ж, такая задержка вполне устраивала Джубала.

Вошел лидер Восточной Коалиции. Мистер Канг предпочел на этот раз не выступать главой делегации своей страны; в протоколе он значился просто членом Ассамблеи, однако Джубал не удивился, увидев, как помощник главного протоколиста бросил все свои дела и помчался усаживать главного политического противника Дугласа за большой стол, рядом с местом, зарезервированным для Генерального Секретаря. Это укрепило Джубала во мнении, что Дуглас далеко не дурак.

Доктор Нельсон, корабельный врач «Победителя», и капитан Ван-Тромп, его шкипер, вместе вошли в зал и были с восторгом встречены Майком.

Джубал был доволен, поскольку мальчик теперь хоть что-то делал перед камерами, а не сидел, словно манекен. Джубал воспользовался суетой, чтобы пересадить своих людей. Он посадил Майка напротив кресла Генерального Секретаря, а сам занял место слева от Майка… чтобы можно было при случае дотронуться до него рукой. Поскольку Майк имел довольно смутное представление о человеческих манерах, Джубал придумал незаметные сигналы – примерно так управляют хорошо дрессированной лошадью – «встань», «сядь», «поклон», «пожми руку».

Впрочем, Майк не был лошадью, и потребовалось всего пять минут, чтобы он все усвоил.

Махмуд оторвался от своих корабельных друзей и сказал Джубалу:

– Доктор, Шкипер и Потрошитель тоже водные братья нашего брата, и Валентайн Майкл хотел бы закрепить это новым ритуалом для всех нас. Я велел ему подождать. Вы одобряете?

– Что? Да, конечно. Не в такой давке. – «Проклятье, сколько еще у Майка водных братьев?» – Может быть, вы присоединитесь к нам, когда все кончится? Выпьем, поболтаем.

– Почту за честь. Я уверен, остальные тоже не откажутся.

– Отлично. Доктор Махмуд, известно вам что-нибудь о других братьях нашего юного брата, которые могут еще появиться?

– Нет. На «Победителе», во всяком случае, больше никого нет. – Махмуд решил не делать ответного приглашения, поскольку оно могло выдать, как он был смущен – впервые – обнаружив собственные ответные обязательства… – Я скажу Свену и Старику.

Харшоу увидел, как вошел папский нунций, поглядел, как его усаживают за большой стол, и усмехнулся про себя. Если у этого длинноухого дебила Ла Рю и остались какие-то сомнения относительно официальной природы этой встречи, ему лучше забыть о них!

Какой-то человек похлопал Харшоу по плечу.

– Это здесь проживает Человек с Марса?

– Да, – ответил Джубал.

– Я Том Бун – точнее, сенатор Бун, так лучше, – и у меня для него письмо от Верховного Епископа Дигби.

Джубал врубил кору своего головного мозга на максимальную скорость.

– Я Джубал Харшоу, сенатор… – Он просигналил Майку встать и пожать сенатору руку. – …а это мистер Смит. Майк, это сенатор Бун.

– Рад с вами познакомиться, сенатор Бун, – сказал Майк в лучших традициях танцевальной школы. Он глядел на Буна с интересом. Он выяснил для себя, что слово «сенатор» не означает Старшего, хотя и близко по форме; но разглядывать сенатора было все равно интересно. Он решил, что грокнет это потом.

– Спасибо, мистер Смит. Не буду отнимать у вас время. Кажется, веселье вот-вот начнется. Мистер Смит, Верховный Епископ Дигби послал меня передать вам персональное приглашение посетить службу в молитвенном доме архангела Фостера.

– Прошу прощения?

Джубал подвинулся поближе.

– Сенатор, как вы знаете, многое здесь, точнее, почти все, ново для Человека с Марса. Но случилось так, что мистер Смит видел одну из ваших служб по стереовизору…

– По стереовизору – это совсем не то.

– Знаю. Он проявил большой интерес к этой службе, задал множество вопросов… но на большинство из них я не смог ответить.

Сенатор пристально посмотрел на Джубала.

– Вы не принадлежите к верующим?

– Должен признаться, нет.

– Приходите тоже. Для грешника всегда остается надежда.

– Спасибо, я приду. (Разумеется, приду, дружище! Не пускать же Майка одного в ваш гадючник!)

– Приходите в следующее воскресенье. Я скажу Епископу Дигби.

– В следующее воскресенье, если получится, – поправил его Джубал. – Мы можем оказаться в тюрьме.

Бун усмехнулся.

– "От тюрьмы да от сумы", не так ли? Пошлите словечко мне или Верховному Епископу, и вы не задержитесь там надолго. – Он оглядел зал. – Похоже, не хватает кресел. Из-за этого хамья, отпихивающего друг друга локтями, у простого сенатора не так уж много шансов найти свободное место.

– Может, вы окажете нам честь и сядете с нами, сенатор? – мягко спросил Джубал. – По эту сторону стола.

– А? Благодарю вас, сэр! Я, конечно, не сяду… но местечко знаменитое.

– Конечно, – добавил Джубал, – если вы не боитесь, что вас увидят сидящим с марсианской делегацией. Мы не хотим ставить вас в затруднительное положение.

Бун заметно колебался.

– Вовсе нет! Вообще-то, между нами говоря, епископ очень, очень интересуется этим молодым человеком.

– Прекрасно. Это кресло капитана Ван-Тромпа. Возможно, вы его знаете.

– Baн-Тромпа? Конечно-конечно, мы старые приятели, я отлично его знаю… встречались на приемах, – сенатор Бун кивнул Смиту, тяжело опустился на стул и завозился, устраиваясь поудобнее.

Все меньше и меньше людей проходило мимо охраны. Джубал увидел один спор за место, и чем дольше он смотрел, тем больше ерзал. Наконец он понял, что не может просто сидеть и смотреть на это безобразие. Тогда он переговорил с Майком. Тот хотя и не понял, зачем это, но, по крайней мере, знал теперь, что намеревался делать Джубал.

– Джубал, я сделаю.

– Спасибо, сынок.

Джубал поднялся и пошел к группе из трех человек: помощнику главного протоколиста, делегату Уругвая и крайне разъяренному человеку.

Уругваец как раз говорил:

– …посадите его, потом найдете места для всех местных глав штатов – восьмидесяти или около того. Это земля Федерации, и ни один глава штата не имеет никакого преимущества перед другим. Если сделаны исключения…

Джубал перебил его, обращаясь к третьему человеку:

– Сэр… – он сделал паузу, достаточно долгую, чтобы привлечь внимание. – … Человек с Марса велел мне попросить вас оказать ему честь, сев рядом с ним… если ваше присутствие не обязательно в другом месте.

Человек замер от неожиданности, а потом широко улыбнулся.

– Конечно, конечно. Вот теперь я вполне удовлетворен.

Остальные двое, дворцовый чиновник и представитель Уругвая, запротестовали; Джубал повернул человека спиной к ним.

– Надо торопиться, сэр, у нас мало времени. – Он увидел людей, входящих с тем, что казалось крестом для рождественской елки и испачканной кровью простыней, но на самом деле было марсианским флагом. Когда Джубал со своим спутником подошли к столу, Майк поднялся и застыл в ожидании.

– Сэр, – сказал Джубал, – разрешите мне представить вам Валентайна Майкла Смита. Майкл – это президент Соединенных Штатов.

Майк отвесил глубокий поклон.

Времени едва хватило на то, чтобы усадить его справа от Майка. Тем временем установили импровизированный флаг. Зазвучала музыка, все встали, и зычный голос провозгласил:

– ГЕНЕРАЛЬНЫЙ СЕКРЕТАРЬ!!!

### Глава 20

Джубал решил было, что Майк должен сидеть, когда войдет Дуглас, но потом отбросил эту мысль: его целью было показать не то, что Майк стоит выше Дугласа, а то, что происходит встреча равных. Поэтому, поднимаясь, он сделал Майку знак сделать то же самое. При первых же звуках «Хвалы суверенному миру» распахнулись громадные двери, и в них появился Дуглас. Он подошел к своему месту и начал опускаться на стул.

Джубал поспешно сделал Майку знак садиться, и в результате этого Майк и Дуглас сели одновременно, а после них, выдержав уважительную паузу, уселись и остальные.

Джубал затаил дыхание. Сделал ли Ла Рю все, что надо? Он ничего не обещал, но…

Грохочущий набат «Марса» наполнил зал – тема «Бог Войны», которая потрясла даже тех, кто был готов к этому. Не сводя глаз с Дугласа, который, в свою очередь, в упор смотрел на него, Джубал поднялся со стула, щелкнув каблуками, словно новобранец, чтобы привлечь внимание.

Дуглас встал, не так быстро, но послушно. Но Майк остался сидеть – Джубал не дал ему никакого сигнала. Он сидел, ни капельки не смущенный тем, что все вокруг встали, лишь только это сделал Генеральный Секретарь. Майк совершенно не понимал происходящего и решил делать только то, что прикажет водный брат.

Джубал попал в затруднительное положение со своим требованием «марсианского гимна». Его требованию пошли навстречу, но что теперь делать Майку? Ответ зависел от того, какую роль он играл в этой комедии…

Музыка прекратилась. По сигналу Джубала Майк встал, коротко поклонился и сел. Он опустился на стул в то время, как Секретарь и все остальные уже сидели. Все сели на этот раз быстрее, заметив тот удивительный факт, что Майк оставался сидеть во время «гимна».

Джубал облегченно вздохнул: с одним делом покончено. Много лет тому назад он наблюдал, как одна из представительниц исчезнувшего королевского племени принимала подданных. Он заметил, что царственная леди кивнула после того, как был исполнен гимн, то есть вознаградила присутствующих за честь, оказанную ее властительной особе.

Но глава демократического государства встает при звуках национального гимна как простой гражданин – он не монарх.

Насколько понимал Джубал, нельзя было сажать Майка на два стула сразу. Либо он частное лицо – и тогда ему нечего делать в этой шимхане <Шимхана (инд.) – место для спортивных соревнований>, либо – по теории, вытекающей из прецедента Ларкина, – малыш был монархом при всем своем одиночестве.

Джубал почувствовал соблазн предложить Ла Рю щепотку нюхательного табаку.

Только до одного дошла суть происшедшего: папский нунций сохранял спокойное лицо, но веко у него дергалось.

Дуглас начал речь:

– Мистер Смит, мы польщены и счастливы иметь вас нашим гостем. Мы надеемся, что вы отнесетесь к Земле, как к своему дому, так же, как и к планете, на которой вы родились – нашему соседу… нашему доброму соседу Марсу… – он продолжал далее и далее, в тех же округлых приятных оборотах. Майка приветствовали… но как трудно было понять, в каком качестве: властелина, туриста или гражданина Федерации.

Джубал не спускал глаз с Дугласа, пытаясь обнаружить какой-нибудь знак, который показал бы, как тот воспринял посланное ему письмо. Но Дуглас ни разу не взглянул на Джубала. Он закруглялся, так и не сказав ничего конкретного, но произнеся хорошую речь.

– Пора, Майк, – сказал Джубал.

Смит обратился к Генеральному Секретарю на марсианском. Потом степенно сказал:

– Мистер Генеральный Секретарь Федерации Трех Наций планеты Земля… – и далее снова по-марсиански. Потом опять на английском: – … мы благодарим вас за сегодняшнюю встречу. Мы приветствуем людей Земли от имени Старейшин Марса… – и снова перешел на марсианский.

Джубал почувствовал, что со «Старейшинами» он угодил в самую точку, слово было удачнее, чем «Старшие», а Майк не противился.

Это была идея Джил: заменить марсианскую версию английской – и Джубал с чувством удовлетворения признал, что ее фокус наполнил значением маленькую речь, настолько же нейтральную, насколько безынтересна афиша, приглашающая на что-нибудь грохочущее вроде вагнеровской оперы (и такое же трудное для понимания).

Для Майка это не имело значения. Он мог делать вставки на марсианском с той же легкостью, с какой запоминал и воспроизводил английский. Эти слова доставляли удовольствие водным братьям, и одно это делало Майка счастливым.

Кто-то тронул Джубала за плечо, вложил ему в руку конверт и шепнул:

– От Генерального Секретаря.

Джубал оглянулся и увидел уходящего Брэдли. Он раскрыл конверт и заглянул внутрь. Записка состояла всего из одного слова «да» и была подписана – Дж.Э.Д. – знаменитыми зелеными чернилами. Джубал поднял голову и встретился глазами с Дугласом. Джубал кивнул, и Дуглас отвел взгляд. Конференция окончилась. Оставалось известить о ней мир.

Майк закончил звучной чепухой; Джубал услышал собственные слова:

– …становясь ближе, к взаимной выгоде обоих планет… – и, – … каждая раса в соответствии со своей природой… – После этого Дуглас поблагодарил Человека с Марса, кратко, на тепло.

– Мистер Генеральный Секретарь… – поднялся Джубал.

– Да, доктор Харшоу?

– У мистера Смита сейчас двойная роль. Подобно любому принцу из истории нашей великой расы, совершающему путешествие с караваном или под парусами через неизвестные земли к далекому королевству, он несет добрые пожелания Старейшин Марса. Но он также и наш человек, гражданин Федерации и Соединенных Штатов Америки. В качестве такового он имеет права, собственность и обязанности, – Джубал покачал головой. – И все это ему докучает. Будучи его поверенным как гражданина и человека, я был поставлен в тупик его делами. Я даже не в силах составить полный перечень всего, чем он владеет: гораздо меньшая сумма заставила бы сборщиков налогов поломать голову. – Джубал откашлялся: – Я уже старый человек, и могу не прожить так долго, чтобы выполнить эту задачу.

Вы знаете, что мой клиент не имеет опыта в бизнесе с нашей точки зрения… марсиане делают такие вещи совершенно по-другому. Но это очень разумный молодой человек – весь мир знает, что его родители были гениями, – и кровь берет свое. Нет сомнений, что через несколько лет он сможет, если пожелает, прекрасно справляться со своими делами без помощи старого дряхлого адвоката. Но его дела требуют внимания сейчас, бизнес не может ждать.

Но он больше стремится изучать историю, искусство и духовные пути людей своего второго дома, чем хоронить себя в долговых обязательствах, пакетах акций и королевских привилегиях… и я считаю, что это мудро. Мистер Смит обладает несомненной мудростью, которая продолжает изумлять меня… и изумляет всех, кто встречается с ним. Когда я объяснил ему свои затруднения, он посмотрел на меня ясным глазами и сказал: «Здесь нет проблемы, Джубал – мы попросим мистера Дугласа». – Джубал помолчал и озабоченно добавил: – Остальное – дело личное, мистер Секретарь. Не можем ли мы поговорить приватно? И позволить леди и джентльменам разойтись по домам?

– Продолжайте, доктор Харшоу, – ответил Дуглас. – Мы обойдемся без протокола. Все, кто желает уйти, могут это сделать. Ни один человек не вышел из зала.

– Хорошо, – Джубал двинулся дальше. – Я могу сформулировать это одной фразой: мистер Смит желает назначить вас своим фактическим поверенным, облеченным правом вести все его дела.

Дуглас был явно изумлен.

– Это… выше моих сил, доктор.

– Я знаю, сэр. Я объяснял ему, что вы самый занятый человек на планете и у вас просто нет времени заниматься его делами, – Джубал покачал головой и улыбнулся. – Боюсь, я не смог отговорить его… кажется, на Марсе чем занятее человек, тем большего от него ждут. Мистер Смит просто сказал: «Мы можем спросить его». Поэтому я и спрашиваю вас. Конечно, мы не ждем ответа сразу. Это типично марсианская черта – марсиане никогда не торопятся. И они не склонны усложнять вещи. Никакого договора, никакой отчетности и прочей показухи, только записка, подтверждающая ваши полномочия поверенного, если вы захотите этого. Но для него это не так уж важно; он готов сделать это устно и прямо сейчас. Это еще она марсианская черта: если марсианин доверяет вам, он доверяет во всем. Да, я должен добавить: мистер Смит обращается с просьбой не к Генеральному Секретарю; он просит помощи у Джозефа Эдгертона Дугласа, у вас лично. Если вы однажды устанете от общественной деятельности, это ничего не изменит. Ваш преемник не будет иметь к этому никакого отношения. Он доверяет именно вам… а вовсе не тому, кому случится занять Десятиугольный Офис Правительственного Дворца.

Дуглас кивнул:

– Независимо от моего ответа, я польщен… хотя и испытываю некоторую неловкость.

– Если вы отклоните просьбу, или не сможете выполнить ее, или возьметесь, а потом откажетесь, или случится еще что-нибудь, у мистера Смита есть второй кандидат – Бен Кэкстон. Поднимись, Бен, дай на тебя посмотреть. А если и вы, и Кэкстон не захотите или не сможете, следующий кандидат… пожалуй, я помолчу до поры до времени. Скажем просто: имеются достойные кандидаты. Так, теперь… – Джубал напустил на себя измученный вид. – Без привычки трудновато говорить стоя. Мириам, где эта бумага, на которой мы все записали? – Джубал взял у нее лист и прибавил: – Лучше дай заодно и копии. – Она передала ему тонкую пачку бумаг. – Это меморандум, который мы подготовили для вас, сэр… или для Кэкстона, смотря по тому, как повернется дело. Ну-ка, ну-ка… ага, вот.

Управляющий, платит себе столько, сколько, по его мнению, стоит его работа, но не менее… э-э, определенной суммы, неважно, какой именно. Управляющий обязан положить деньги на заранее выписанный счет для обеспечения жизненных потребностей первой договаривающейся стороны… э… у… да, я подумал, может, вы захотите воспользоваться Шанхайским банком, скажем, в качестве хранилища и, скажем, Ллойдом в качестве агента… или как вы сочтете нужным, просто чтобы защитить свое имя и репутацию. Но мистер Смит слыхом не слыхивал о письменных распоряжениях. Просто неограниченная передача власти, причем договоренность может быть расторгнута каждой стороной. Но не буду читать все целиком; для этого мы все и написали. – Джубал обвел зал отсутствующим взглядом. – Э, Мириам, обойди вон там, вручи бумага Генеральному Секретарю. Вот умница. Э-э… эти копии я оставляю здесь. Можете передавать их дальше… или взять себе. О, я, пожалуй, дам одну мистеру Кэкстону. Держи, Бен. – Джубал озабоченно обвел глазами зал. – Э… я полагаю, что это все, мистер Секретарь. Вы что-нибудь нам скажете?

– Одну минутку. Мистер Смит?

– Да, мистер Дуглас?

– Вы действительно этого хотите? Хотите, чтобы именно я сделал то, о чем сказано в этой бумаге?

Джубал затаил дыхание, боясь взглянуть на своего клиента. Майку было сказано, что такого вопроса следует ожидать… но ничего нельзя было сказать ни о том, в какой форме он будет задан, ни о том, куда может завести Майка его склонность воспринимать все буквально.

– Да, мистер Дуглас, – прозвенел в зале голос Майка… а еще – на миллиардах экранах по всей планете.

– Вы хотите, чтобы я управлял вашими делами?

– Да, пожалуйста, мистер Дуглас. Это будет очень хорошо. Благодарю вас.

Дуглас заморгал.

– Что ж, достаточно ясно. Доктор, я несколько задержу свой ответ, но вы сразу же узнаете о нем.

– Благодарю вас, сэр. И от лица моего клиента, и от себя.

Дуглас начал подниматься, когда его настиг голос Канга, члена Ассамблеи:

– Минутку! А как насчет прецедента Ларкина?

Джубал ухватился за фразу.

– Ах да, прецедент Ларкина. Я слыхал кучу чепухи о нем – и чаще всего от людей безответственных. Так что вы хотели сказать о прецеденте Ларкина, мистер Канг?

– Я спрашиваю вас. Или вашего… клиента. Или Генерального Секретаря.

– Я отвечу, мистер Секретарь? – мягко спросил Джубал.

– Пожалуйста.

– Очень хорошо. – Джубал вытащил носовой платок и прочистил свой нос мощным и продолжительным аккордом. Он остановил взгляд на Канге и торжественно произнес:

– Мистер член Ассамблеи, я обращаюсь к вам, поскольку знаю, что нет необходимости обращаться к правительству в лице Генерального Секретаря. Много времени тому назад, когда я был совсем маленьким, мы с моим другом организовали клуб, и надо было придумать правила… и первым правилом, которое у нас прошло единогласно, было называть отныне наших матерей «родилками». Глупо, конечно… но мы были детьми. Мистер Канг, можете вы предположить, чем все это кончилось?

– Не могу, доктор Харшоу.

– Я выполнил наше решение только однажды. Одного раза было достаточно, и это спасло моего друга от той же ошибки. Все, что оно мне принесло, это красную полосу от розги на одном известном месте. И это было концом решения о «родилках». – Джубал откашлялся. – Зная, что кто-нибудь наверняка попытается поднять этот спорный вопрос, я попытался объяснить прецедент Ларкина моему клиенту. Ему было довольно затруднительно понять, какое отношение к Марсу имеет эта юридическая фикция. В конце концов, Марс населен, там живет старая и мудрая раса… много старше вашей, сэр, и, возможно, много мудрее. Но когда он понял, он задумался. Больше ничего, сэр – просто задумался, ничуть не оскорбившись. Один раз – только один – я вынудил свою мать проявить силу, чтобы наказать нахала. Этот урок ничего не стоил. Но наша Земля не должна получить такой же урок в планетном масштабе. Прежде чем делить чужие земли, мы должны крепко запомнить, что розга лежит на кухне у марсиан.

Канга это не убедило.

– Доктор Харшоу, если прецедент Ларкина вы сравниваете с выдумкой глупого мальчишки… почему мистеру Смиту оказываются королевские почести?

Джубал пожал плечами.

– Это вопрос правительству, а не мне. – Но я могу сказать, как я это понимаю. Как элементарную вежливость… к Старейшинам Марса.

– Будьте добры, разъясните.

– Мистер Канг, эти почести – не пустой отзвук прецедента Ларкина. Вопреки человеческому разумению, мистер. Смит является планетой Марс!

Канг и глазом не повел.

– Продолжайте.

– Или, скорее, марсианской расой. В лице Смита нас посещают Старейшины Марса. Почести ему, это почести им – а зло по отношению к нему, это зло по отношению к ним. Это справедливо в буквальном, но совершенно нечеловеческом смысле. Нам кажется благоразумным сегодня отдавать почести нашим соседям – но разум лишь разводит руками перед прецедентом Ларкина для необитаемых планет… Рискну сказать, что так будет и дальше. – Джубал поднял голову, словно испрашивая помощи у небес. – Но, мистер Канг, будьте уверены, что законодатели Марса узнают, как обращаются с их послом. Почести, отдаваемые им через его посредство, были проявлением вежливости. Я уверен, что наше правительство таким образом выказало свою мудрость. Придет время, и вы убедитесь, что это действие было благоразумным.

Канг вежливо ответил:

– Доктор, если вы пытались испугать меня, вы не преуспели в этом.

– Я и не собирался. Однако, к счастью для планеты, вы в меньшинстве, – Джубал повернулся к Дугласу. – Мистер Секретарь, это мое самое долгое публичное выступление за много лет… и я устал. Можно нам удалиться и подождать вашего решения у себя?

### Глава 21

Объявили перерыв. Джубал попытался побыстрее увести своих людей, но этому здорово мешали американский президент и сенатор Бун.

Каждый из них понимал, как важно показать всем прочим, что они-де на короткой ноге с Человеком с Марса… и каждый знал, что глаза всего мира сейчас прикованы к нему.

Остальные жаждущие политики тоже старались пробиться поближе к Смиту.

– Мистер президент, сенатор, – быстро проговорил Джубал, – мы уходим перекусить. Вы с нами? – У него мелькнула мысль, что с двоими в укромном уголке справиться гораздо легче, чем с двумя дюжинами на людях – и он должен был увести Майка, пока ничего не случилось.

К его облегчению, у обоих оказались дела в других местах. Джубал вдруг поймал себя на том, что обещает не только привести Майка на бесстыдный шабаш фостеритов, но еще и в Белый Дом. Что ж, мальчик вполне может заболеть.

– Девушки, по местам!

Девичий эскорт доставил Майка на крышу. Толпа разваливалась перед Энн – высокий рост, красота валькирии, издалека заметный плащ – двумя пенящимися бурунами. Джубал, Бен и офицеры с «Победителя» замыкали шествие. Ларри с автобусом уже ожидал их, и через несколько минут водитель опустил их на крышу «Нью Мэйфлауэр». Мгновенно набежали репортеры, но девушки охраняли Майка на всем пути до номера, снятого Дюком.

Чувствовалось, что это доставляет им массу удовольствия. Мириам и Доркас настроены, решительно, и Джубал подумал о кошке, защищающей своего котенка. Ногу репортера, вступившего в трехфутовую зону, пригвоздил к полу острый каблук.

Они обнаружили, что их коридор контролируется полицейскими из Спецслужбы, а у дверей номера прохаживается офицер.

У Джубала зашевелились волосы, но он тут же понял, что означает их присутствие: Дуглас согласился на сделку.

Письмо, отправленное Джубалом перед конференцией, включало и мольбу к Дугласу воспользоваться всей своей властью, чтобы обеспечить Майку возможность уединения… дабы несчастный мог вернуться к нормальной жизни.

Поэтому Джубал сказал:

– Джил, держи Майка под контролем. – Все о'кей.

– Слушаюсь, босс.

Офицер отдал честь, и Джубал внимательно поглядел на него.

– Однако! Приветствую, майор. Сколько еще дверей взломали?

Майор Блох покраснел и не ответил. Джубал подумал, уж не было ли это назначение наказанием. Дюк ожидал в номере.

– Садитесь, джентльмены, – сказал Джубал. – Я слушаю тебя. Дюк.

Дюк пожал плечами.

– Никто не мог ничего поставить, пока я был здесь. Однако, босс, аппаратуру можно спрятать так, что не докопаешься. Любого клопа.

– Да, да… Но я не об этом. Я хотел спросить, как насчет еды? Я голоден, мой мальчик, томим жаждой… и нас на три человека больше.

– А, вот оно что. Разгружались под моим присмотром; я сложил все в кладовку. Надо же быть таким мнительным, босс!

– Сам такой будешь, если захочешь прожить столько же, сколько и я.

– Не больно и хотелось.

– Дело вкуса. В целом все прошло гладко. Сообразите нам по маленькой, девушки. Та, кто первой принесет мне стаканчик, освобождается от одного «ко мне!» После гостей, я хочу сказать. Садитесь, джентльмены. Свен, ваше любимое пойло? Аквавит? Ларри, сбегай, купи пару бутылок. И джин для капитана.

– Погодите, Джубал, – вмешался Нельсон. – Я бы выпил скотч.

– Мне тоже, – присоединился Ван-Тромп.

– Тащи столько, чтобы можно было напоить и лошадь. Доктор Махмуд? Если вы предпочитаете слабые напитки, девушки принесут.

Махмуд погрустнел.

– Не надо соблазнять меня крепкими напитками.

– Позвольте мне, – Джубал оглядел его с ног до головы. – Сынок, у тебя была нервная перегрузка. Не имея под рукой седуксена, я вынужден прописать тебе две унции девяностопроцентного этанола. Если не поможет – повторить. Что-нибудь для вкуса?

Махмуд улыбнулся.

– Спасибо, доктор, но у меня свои грешки. Джину, пожалуйста, и воду отдельно. Или водки. Или чего там найдется.

– Или медицинского спирта, – добавил Нельсон. – Не позволяйте ему дурачить вас, Джубал. Стинки <Вонючка> пьет все, что подадут… и очень уважает это дело.

– Уважаю, – чистосердечно согласился Махмуд. – Хоть это и грешно.

– Не подкалывайте его, Свен, – резко сказал Джубал. – Если Стинки смывает с себя грехи раскаянием, это его дело. Каждому свое. Как насчет продовольствия, Стинки? Энн засунула в одну из корзин окорок, там могут оказаться и другие нечистые куски. Мне проверить?

Махмуд покачал головой.

– Я не такой уж приверженец традиций, Джубал. Законы создавались давным-давно для нужд того времени. Теперь другие времена.

Джубал неожиданно погрустнел.

– Да. Но к лучшему ли? Ладно, не будем об этом. Наши времена тоже минуют. Ешь, что хочешь, брат мой – бог прощает необходимость.

– Спасибо. Но я обычно не ем в середине дня.

– Лучше поешь, а то с этанола тебя развезет. Кроме того, эти детки, что работают на меня, могут неверно писать слова… но кухарки они превосходные.

Появилась Мириам со стаканами на подносе. Пока Джубал распинался, приказ был выполнен.

– Босс, – перебила она, – осмелится ли кто-нибудь написать это?

– Что?! – он стремительно обернулся к ней. – Подслушивать?!. Останься после уроков и напиши тысячу раз: «Я не буду совать свой нос в чужие разговоры».

– Да, босс. Это вам, капитан… и вам, доктор Нельсон… вам, доктор Махмуд. Воду отдельно, вы сказали?

– Да, Мириам. Спасибо тебе.

– Обычный сервис в доме Харшоу: неряшливо, но быстро. Это для босса.

– Ты налила в него воды!!!

– Так велела Энн. Ты слишком устал, чтобы пить неразбавленный.

Во взгляде Джубала появилось что-то от святого мученика.

– Видите, что мне приходится выносить, джентльмены? Никогда не будут они у нас под каблуком. Мириам, напиши это тысячу раз на санскрите.

– Да, босс. – Она погладила его по голове. – Ну что, получил, к чему рвался? Совершенно заслуженно. Мы гордимся тобой.

– На кухню, женщина! У всех есть выпивка? Где Бен?

– Теперь у всех. Бен звонит на работу, но стакан у него под рукой.

– Очень хорошо. Можешь идти – и позови Майка. Джентльмены! ME КЕ ALOHA GAM OLE! – Он опростал свой стакан, и все последовали его примеру.

– Майк поможет нам. Я думаю, он станет дворецким, когда вырастет.

– Я думал, ты уже ушла. Зови его сюда; доктор Нельсон хочет обследовать его.

– Я не спешу, – вмешался корабельный врач. – Джубал, у вас великолепный скотч, но что это был за тост?

– Извиняюсь. Полинезийский. Пусть наша дружба будет вечной. Считайте его комментарием к водной церемонии. Между прочим, джентльмены, Ларри и Дюк тоже водные братья Майка, но они даже не обмолвились об этом, чтобы не беспокоить вас. Правда, они не умеют готовить… но их полезно иметь за спиной в темной аллее.

– Если вы ручаетесь за них, – заверил его Ван-Тромп, – приглашайте их и закройте дверь. Но давайте выпьем за девушек. Свен, что там у тебя за тост о девушках?

– За хорошеньких девушек? Выпьем за четырех здесь присутствующих. SKAAL <Шведский тост, выражающий одновременно уважение к присутствующим, особенно когда адресуется кому-то персонально>.

– Они выпили за четырех своих женских водных братьев, и Нельсон спросил: – Джубал, где вы их находите?

– Выращиваю в погребе. А потом, когда я их выкормлю и обучу, является какой-нибудь хлыщ и женится на одной из них. Один убыток.

– Вижу, как вам трудно, – с симпатией отозвался Нельсон.

– Да уж. Надеюсь, джентльмены, все вы женаты?

Двое были женаты, Махмуд нет. Джубал холодно поглядел на него.

– Нет ли у вас желания рассоединиться после ленча? Не хотел бы я, чтобы вы проделали это на пустой желудок.

– Я не опасен, я закоренелый холостяк.

– Бросьте, мистер. Я видел, как Доркас сделала вам глазки… и как вы сразу замурлыкали.

– Я совершенно безопасен, уверяю вас. – Махмуд подумал, не сказать ли Джубалу о том, что он никогда не женится на женщине другой веры, но решил, что религиозная ортодоксальность здесь некстати. – Однако, Джубал, никогда не надо делать подобных предложений Майку. Он может не грокнуть, что вы шутите… и у вас на руках окажется свеженький труп. Я не знаю, может ли Майк заставить себя умереть. Но он попытается.

– Уверен, что сможет, – твердо заявил Нельсон. – Доктор… то есть Джубал… вы не заметили ничего странного в метаболизме Майка?

– Э-э… скажем так: я не заметил в его метаболизме ничего, что не было бы странным.

– Точно.

Джубал повернулся к Махмуду.

– Не переживайте из-за того, что я могу толкнуть Майка на самоубийство. Я грокаю, что он не грокает шуток, – Джубал моргнул. – Но я не грокаю грокинг. Стинки, ты ведь говоришь по-марсиански.

– Немного.

– Ты говоришь довольно бегло, я слышал. Ты грокаешь грокинг?

Махмуд задумался.

– Нет. Грокинг – наиболее весомое слово в их языке – и мне, наверное, потребуются годы, чтобы понять его. Но не думаю, что пойму. Надо думать по-марсиански, чтобы грокнуть слово «грокнуть». Возможно, вы заметили, что Майк по-иному смотрит на некоторые вещи?

– Заметил ли я! Да у меня голова разламывается!

– У меня тоже.

– Пища! – провозгласил Джубал. – Ленч, и почти вовремя! Девушки, ставьте все так, чтобы можно было дотянуться, и храните почтительное молчание. Продолжайте, доктор. Или лучше не надо при Майке?

– Вовсе нет.

Махмуд заговорил с Майком по-марсиански. Майк ответил, лучезарно улыбнувшись, потом его лицо снова сделалось спокойным и безразличным: он обратился к еде.

– Я сказал ему, – продолжал Махмуд, – что я собирался сделать, и он ответил, что я прав; это было не мнение, а факт, необходимость. Я надеюсь, если я ошибусь, он поправит меня. Но Майк думает по-марсиански, и это дает ему в руки другую «карту местности». Вы следите за моей мыслью?

– Я грокнул, – сказал Джубал. – Язык сам по себе формирует базовые идеи человека.

– Да, но… доктор, вы говорите по-арабски?

– Плохо, – признался Джубал. – Нахватался верхушек, пока был военным врачом в Северной Африке. До сих пор читаю, потому что предпочитаю слова пророка в оригинале.

– Правильно. Коран невозможно перевести. «Карта» меняется, как бы ни старался переводчик. Вы понимаете теперь, насколько трудно мне с английским? Дело не только в том, что мой родной язык имеет другие спряжения; изменена «карта». Английский – величайший человеческий язык, его неоднозначность, многообразие оттенков и иррациональная идиоматическая сложность дают возможность говорить на английском вещи, которые не скажешь ни на одном другом языке. Все это чуть не свело меня с ума… пока я не выучился думать по-английски – и это положило новую «карту» мира поверх той, с которой я вырос. Возможно, лучшую… и уж, конечно, более подробную. Но есть вещи, которые можно сказать по-арабски и нельзя по-английски.

Джубал кивнул.

– Вот поэтому я и продолжаю читать на арабском.

– Да. Но марсианский настолько многообразнее английского – и настолько резко отличается в способе абстрагирования картины Вселенной, – что, с марсианской точки зрения, английский и арабский могут считаться одним языком. Англичанин и араб могут научиться думать на языке друг друга. Но я не уверен, что мы когда-нибудь сможем думать по-марсиански (разве что таким способом, как выучился этому Майк…) Самое большее, мы можем выучить этакий пиджин-марсиан, на котором говорю я.

Возьмем это слово: «грокнуть». Его буквальное значение, как я подозреваю, восходит к зарождению марсианской расы как мыслящих существ – и которое бросает свет на их «карту» в целом. «Грокнуть» означает «выпить».

– Как? – изумился Джубал. – Майк никогда не употребляет слово «грокать», когда говорит о питье. Он…

– Минутку, – Махмуд переговорил с Майком по-марсиански.

На лице Майка появилось легкое удивление.

– "Грокинг" значит «питье».

– Но Майк согласился бы, – продолжал Махмуд, – если бы я назвал сотню других английских слов, слов, о которых мы думаем, как о различных, даже противоположных понятиях. «Грокинг» включает в себя их все. Он значит «ярость» – истинную ярость, ибо согласно марсианской «карте» ты не можешь ненавидеть что-то, если не грокнул, не понял до самого конца, если оно не поглотилось тобой и поглотило тебя… тогда можешь приходить в ярость, ненавидя себя самого. Но это также предполагает, что ты любишь это, восхваляешь и не можешь, чтобы было по-другому. Тогда можешь приходить в ярость – а марсианская ярость настолько темное дело, что ближайшим земным эквивалентом будет слабая неприязнь. – Махмуд поскреб подбородок, – «Грокинг» означает идентичный эквивалент. Наш штамп «Мне от этого больнее, чем тебе» имеет сильный марсианский привкус. Марсиане, похоже, инстинктивно знают то, что мы с таким трудом взяли от собственной физики: наблюдатель влияет на объект наблюдения посредством самого процесса наблюдения. «Грокнуть» означает понять так полно, что наблюдатель становится частью объекта наблюдения – поглощается, смешивается, всасывается, теряет индивидуальность в групповом познании. Он означает почти все, к чему мы пришли с помощью религии, философии и науки… и при этом означает для нас так же мало, как цвет для слепого. – Махмуд помолчал. – Джубал, если я изрублю вас на куски, которые затем потушу в духовке, эта тушенка может грокать – и когда я съем вас, мы грокнем вместе, и ничего не пропадет, и не будет иметь никакого значения, кто из нас ест.

– Для меня будет! – уверенно заявил Джубал.

– Вы не марсианин. – Махмуд снова переговорил с Майком по-марсиански.

Майк кивнул.

– Ты говорил правильно, мой брат доктор Махмуд. Мне говорили так. Ты есть бог.

– Видите, как безнадежно? – Махмуд беспомощно пожал плечами. – Все, чего я добился, это богохульства. Мы думаем не по-марсиански. Мы не можем…

– Ты есть бог, – согласно подтвердил Майк. – Бог грокает.

– Давай-ка сменим тему! Джубал, могу я воспользоваться нашим братством и попросить еще джина?

– Я принесу! – сказала Доркас.

* * *

Это была семейная вечеринка, чему немало способствовала неофициальность Джубала плюс тот факт, что вновь прибывшие были того же сорта: образованные, шумные и не испытывающие стремления к соперничеству. Даже доктор Махмуд, крайне редко забывающий о контроле над собой с теми, кто не разделял единственно правильную веру в покорстве воле аллаха, всегда благодетельный и милосердный, чувствовал себя свободно. Ему было ужасно приятно, что Джубал читал слова пророка… и теперь, когда он пригляделся внимательнее, женщины, ведущие домашние дела Джубала, оказались полнее, чем он думал. Эта черненькая… Он быстро выбросил эту мысль из головы: он был здесь гостем.

Но ему было приятно, что эти женщины не трещали без умолку, не встревали в рассудительный разговор мужчин; но поспевали с едой и вином и излучали тепло гостеприимства. Сначала его потрясло неуважение Мириам к своему хозяину… но потом он узнал его: вседозволенность кошек и любимых детей под домашним кровом.

Джубал объяснил, что они просто ждут решения Генерального Секретаря.

– Если он решит заняться делом, мы о нем вскоре услышим. Если бы мы остались во Дворце, на Дугласа мог напасть соблазн выцыганить у нас еще что-нибудь. Здесь мы можем отказать ему довольно просто.

– Что выцыганить? – спросил капитан Ван-Тромп. – Вы же дали ему все, что он хотел.

– Не все. Дуглас предпочел бы, чтобы все оставалось как было… вместо того, чтобы вести себя как паинька и отдать власть человеку, которого он не переваривает, а точнее, сукину сыну с невинной улыбочкой, нашему брату Бену. Другие тоже попытаются отхватить кусок пожирнее. Этот невозмутимый будда Канг ненавидит меня лютой ненавистью – я выдернул ковер у него из-под ног. Но если он придумает нечто, что может соблазнить нас, он непременно пустит это в ход. Поэтому будем держаться подальше от него. Канг – одна из причин, почему мы ничего не едим и не пьем со стороны.

– Вы считаете, что есть повод для беспокойства? – спросил Нельсон. – А я-то думал, что вы гурман, признающий только собственную кухню. Я не могу представить себя отравленным в таком отеле, как этот.

Джубал с серьезным видом покачал головой.

– Свен, никто не собирается травить вас, но ваша жена может получить страховку только из-за того, что вы ели за одним столом с Майком.

– Вы серьезно?

– Свен, я велю гостиничной прислуге принести все, что вам вздумается, но ни сам ни к чему не прикоснусь, ни Майку не позволю. Они знают, где мы, и располагают двумя часами, чтобы действовать… поэтому я должен предполагать, что все здешние официанты на иждивении у Канга и, возможно, еще у двух-трех лиц впридачу. Моя первейшая забота – сохранить этого парня в живых, пока мы стерилизуем его могущество. – Джубал задумался. – Представьте себе паука каракурта, «черную вдову». Робкое маленькое существо, полезное, самое прелестное из паукообразных, с лаковым блеском и торговой маркой в виде песочных часов. Однако это прелестное создание к несчастью своему располагая слишком большой мощью для своих размеров. Поэтому всякий его убивает.

– При чем здесь «черная вдова»? Она просто не может избавитьcя от своего яда.

– С Майком тоже самое. И он не так симпатичен, как «черная вдова».

– Джубал! – негодующе перебила Доркас. – Что за отвратительные вещи ты говоришь! Совершеннейшее вранье!

– Детка, у меня нет твоей гландулярной предвзятости. Симпатичный он или нет, у Майка нет способа избавиться от этих денег, и для него вовсе не безопасно иметь их. Тут не только Канг. Верховный Суд вовсе не так аполитичен, как ему полагается… хотя его методы скорее сделают Майка узником, чем трупом – судьба, на мой взгляд еще худшая. Не говоря уже о других заинтересованных партиях внутри и за пределами Дворца, которые сейчас вовсю обмозговывают, как повлияет на их благополучие, если Майк окажется в качестве главного действующего лица в крематории. Я…

– Видео, босс.

– Энн, ты явно родилась в Порлоке.

– Нет, в Далласе.

– Я не буду отвечать на звонок.

– Она велела сказать, что это Беки.

– Так чего же ты молчала?! – Джубал ринулся вон из комнаты. На экране сияло лицо мадам Везант. – Беки! Рад видеть тебя, девочка!

– Привет, док. Я наблюдала за вами.

– И как я смотрелся?

– Никогда не видела такого мастерского финта. Док, мир потерял великого оратора, когда вы не родились близнецами.

– Это высшая похвала, Беки, – в голове у него стремительно понеслись мысли. – Однако все получилось лишь благодаря тебе. Я собираюсь расплатиться… и как следует. Так что называй гонорар, Беки.

Мадам Везант нахмурилась.

– Вы оскорбляете мои чувства.

– Беки! Все бьют в ладоши и радуются… Но аплодисменты особенно хороши, когда оказываешься посреди груды мятых зеленых хрустящих бумажек. Человек с Марса оплачивает этот счет, и, поверь мне, он в состоянии это себе позволить. – Он ухмыльнулся. – Все, что ты получишь от меня, это поцелуй и объятья, от которых затрещат твои ребра.

Она успокоенно улыбнулась.

– Я помню, как вы поглаживали меня пониже спины, уверяя что профессор идет на поправку; вы всегда умели сделать так, чтобы телу было хорошо.

– Никогда не делал ничего такого похабного.

– Сами знаете, что делали. И ничего отеческого в этом тоже не было.

– Возможно, это была процедура, в которой ты нуждалась. Ладно, сдаюсь насчет поглаживания… но я буду все отрицать, если ты обратишься в суд.

– Так-то лучше.

– А ты лучше подумай о гонораре. И не забывай нули.

– Док, существуют и другие способы получения гонорара кроме ловли на слове. Вы видели сегодняшние биржевые сводки?

– Нет, и не надо об этом. Лучше приходи, выпьем.

– Э… Я, пожалуй, воздержусь. Я обещала одной, ну… высокой персоне, что не буду отлучаться.

– Понимаю. Беки, не говорят ли звезды, что это дело принесет всем только хорошее, если будет подписано и скреплено печатью сегодня? Может, сразу же после закрытия биржи.

Она задумалась.

– Я погляжу.

– Погляди. И приходи навестить нас. Тебе понравится наш мальчик. Он невинен, но сладок, как украденный поцелуй.

– Э-э… Я загляну. Спасибо, док.

Они попрощались. Джубал обнаружил, что доктор Нельсон увел Майка в спальню, чтобы обследовать его. Корабельный врач был ошарашен.

– Доктор, – сказал он, – я видел этого больного всего десять дней назад. Скажите мне, откуда у него такие мускулы?

– Он получил листок из «Руст: Журнал для настоящих мужчин». Знаете эту писульку, где говорится, как девяностофунтовый доходяга может…

– Доктор, я серьезно.

– Почему не спросить его самого?

Нельсон так и сделал.

– Я надумал их, – ответил Майк.

– Точно, – согласился Джубал. – Он «надумал» их. Когда я подобрал его на той неделе, он был хилый, тонкий, вялый и бледный, словно вырос в пещере. Поэтому я велел ему стать сильнее. Что он и сделал.

– Упражнения? – с сомнением в голосе спросил Нельсон.

– Немного плаванья.

– Несколько дней плаванья не помогут человеку выглядеть так, словно он всю жизнь ворочал железные болванки! – Нельсон призадумался. – Я знаю, Майк может управлять так называемыми непроизвольными мышцами. Но тому были прецеденты. А это заставляет допустить, что…

– Доктор, – мягко перебил его Джубал, – почему бы не признаться, что вы не можете это грокнуть?

Нельсон вздохнул.

– Поневоле признаешься. Одевайся, Майк.

* * *

Позднее Джубал откровенничал с тремя офицерами «Победителя».

– С финансами было просто: следовало так поместить деньги Майка, чтобы бороться за них было невозможно, даже в том случае, если он умрет, потому что я сказал Дугласу, что смерть Майка автоматически покончит с его опекунством. А Канг и прочие узнали из достоверного источника – от меня, – что смерть Майка даст Дугласу неограниченный контроль. Конечно, будь я волшебником, я избавил бы парня от последнего пенни. Это…

– Почему, Джубал? – перебил капитан.

Харшоу уставился на него.

– Вы состоятельны, шкипер? Я хочу сказать богаты?

– Я? – Ван-Тромп фыркнул. – Мне платят жалование, есть кое-какая рента, заложенный дом… и две дочки в колледже. Хотел бы я быть состоятельным!

– Вам бы это не понравилось.

– Ха! Вы бы так не говорили, будь у вас две дочери в колледже.

– Я выучил четверых… и по уши залез в долги. Одна – настоящая звезда в своей специальности… под фамилией мужа, потому что я старая жопа, а вовсе не почтенный родитель. Остальные помнят мой день рождения и не особо докучают мне. Я вспомнил про свое потомство только для того, чтобы доказать, что отцу частенько требуется больше, чем он имеет. Но вы можете уйти в другую фирму, которая будет платить вам в несколько раз больше теперешнего лишь за ваше имя в списке директоров. У вас были такие предложения?

– Это не по мне, – сквозь зубы процедил Ван-Тромп. – Я верен своей специальности.

– Хотите сказать, что деньги не могут соблазнить вас оставить командную рубку корабля?

– Да, я не гонюсь за деньгами.

– И все же, ничего хорошего, когда их мало. Дочери могут вытребовать на десять процентов больше, чем способен зарабатывать человек на любой должности. Это закон природы, известный под названием закона Харшоу. Но, капитан, настоящее состояние, в масштабах, требующее всяких грязных трюков, лишь бы снизить подоходный налог, вышибает из седла так же однозначно, как и отставка.

– Чепуха! Я бы превратил его в облигации и просто стриг бы купоны.

– Но только не в том случае, если вы ставите богатство на первое место. Большие деньги труднодосягаемы. Чтобы их сделать, нужна порой целая жизнь. Ни одна балерина не трудится больше. Это не ваш стиль, капитан, вы ведь не хотите делать деньги, вы попросту хотите тратить деньги.

– Правильно, сэр! Поэтому я и не понимаю, почему вы хотите отобрать у Майка его состояние.

– Потому что большое богатство – сущее проклятье. Если только вы не наслаждаетесь самим процессом делания денег. Но и тогда это имеет свои издержки.

– А, вздор! Джубал, вы говорите, словно гаремный стражник, расписывающий нормальному человеку, сколь хороша жизнь евнуха.

– Возможно, – согласился Джубал. – Способность мозга рационализировать собственное недомыслие поистине безгранична; и я не исключение. Поскольку я, подобно вам, сэр, не имею иного интереса к деньгам, кроме желания их тратить, для меня просто невозможно разбогатеть. И наоборот: не надо опасаться, что я когда-нибудь буду не в состоянии сотворить ту скромную сумму, которая нужна мне, чтобы питать мои пороки, поскольку любой, кто обладает здравым смыслом и не продается по мелочам, способен на это. Но большое богатство… Вы видели этот фарс. Должен ли я был переписать его так, чтобы устроить грабеж… стать его менеджером и владельцем де-факто, высасывая из поступлений столько, сколько мне заблагорассудится и обстряпывая все так, будто доходами распоряжается Дуглас? Майк доверяет мне. Я его водный брат. Могу ли я красть его богатство?

– Хм… проклятье, Джубал, об этом я не подумал.

– И зря. Потому что наш Генеральный Секретарь не больший охотник за деньгами, чем вы. Его конек – власть, барабан, боя которого я не слышу. Гарантируй я, что богатство Смита станет оплотом его администрации, и мне сунут какую угодно взятку. – Джубал поежился. – Я подумывал и об этом, чтобы защитить Майка от стервятников… но меня охватил ужас. Капитан, вы не знаете, что такое богатства морского царя. Все вокруг рвут богача на части, и каждый требует, чтобы он куда-то вложил или кому-то отдал часть своего состояния. Он становится подозрительным – честную дружбу ему предлагают крайне редко: те, кто могут стать друзьями, слишком брезгливы, чтобы отталкивать попрошаек, и слишком горды, чтобы допустить то, чтобы их спутали с одним из них. Что еще хуже, в опасности его семья. Капитан, вашим дочерям никогда не грозило похищение?

– Что? Благодарение богу, нет!

– Если бы вы располагали богатством, вроде того, что свалилось на Майка, вам пришлось бы охранять их день и ночь… и вы бы все равно не знали покоя, поскольку не доверяли бы даже охране. Взгляните на последнюю сотню похищений и обратите внимание, во скольких из них замешаны доверенные лица… и как мало жертв осталось в живых. Могут ли деньги перевесить петли на шеях ваших дочерей?

Ван-Тромп призадумался.

– Лучше уж я останусь при своем заложенном домике.

– Аминь. Я тоже хочу жить своей жизнью, спать в своей постели… и чтобы ничего меня не беспокоило! И все же я думал, что меня принудят провести остаток дней моих в офисе, заваленном всяким хламом, вкалывая в хвост и гриву в качестве поверенного Майка.

Тогда передо мной и замаячил выход. Дуглас работает как раз в таком офисе, у него есть соответствующий штат. Поскольку мы слагаем полномочия, чтобы обеспечить Майку безопасность, пусть теперь у Дугласа и болит голова.

Я не опасаюсь, что он займется воровством. Только второразрядные политики падки на деньги, а Дуглас далеко не ничтожество. Перестань хмуриться, Бен, будем надеяться, что он не взвалит этот груз на тебя.

Поэтому я взваливаю весь груз на Дугласа… и возвращаюсь в свой садик. Но тут все просто, нечего и думать. Прецедент Ларкина вот что мучило меня.

– Я думаю, вы совсем спятили, Джубал, – сказал Кэкстон. – Экая глупость – требовать для Майка королевских почестей. Вам бы просто выторговать все выгоды, вытекающие из этого дикого прецедента…

– Бен, мальчик мой, – очень мягко перебил Джубал, – временами ты бываешь неплох как репортер…

– Ну, спасибо! Еще один мой поклонник.

– … но твои понятия о стратегии находятся на уровне неандертальца.

– Так-то лучше, – вздохнул Кэкстон. – Я уж было подумал что вы размякли.

– Когда это случится, сделай милость, пристрели меня. Капитан, столько человек вы оставили на Марсе?

– Двадцать три.

– И каков их статус согласно прецеденту Ларкина?

Ван-Тромп нахмурился.

– Мне не положено говорить.

– Тогда и не надо, – посоветовал Джубал. – Мы и сами сообразим.

– Шкипер, – вмешался доктор Нельсон. – Мы со Стинки снова люди штатские. Я скажу… если мне захочется…

– И я, – присоединился Махмуд.

– … и они знают, что можно сделать с моей запасной должностью. Какого черта правительство темнит? Эти-то протиратели кресел не полетят на Марс.

– Уймись, Свен. Я намерен рассказать: ведь это наши водные братья. Однако, Бен, мне не хотелось бы видеть это в печати.

– Капитан, если вам станет от этого легче, я присоединюсь Майку, и девушкам.

– Не надо. Правительство позаботилось о колонии. Каждый колонист отказался от своих прав… в пользу правительства. Появление Майка все смешало. Я не юрист, но понимаю: если Майк уступит свои права, администрация встанет у руля, когда дело дойдет до распределения жирных кусков.

– Каких таких жирных кусков? – заинтересовался Бен. – Слушайте, шкипер, я не преуменьшаю значения ваших исследований, однако, как я слышал. Марс не такое уж сокровище для человека. Или все стоящие находки засекречены? «Перед прочтением сжечь»?

– Нет, – Ван-Тромп покачал головой. – Секретов не так уж много. Но, Бен, Луна тоже была бросовым обломком скалы, когда мы впервые высадились на ней.

– Туше, – признал Кэкстон. – Хотел бы я, чтобы мой дед в свое время купил «Лунные Предприятия». – Он помолчал. – Однако Марс населен.

Ван-Тромп поморщился.

– Да. Но… Стинки, скажи ему.

– Бен, – сказал Махмуд, – на Марсе много места для колонистов, и марсиане, насколько я сумел понять, не станут им мешать. Мы водрузим свой флаг и провозгласим экстерриториальность хоть сейчас. Но наши колонии могут оказаться муравейником под стеклом, какие бывают в школьных классах. Не знаю, к чему это приведет.

Джубал кивнул.

– Я тоже. Ничего не могу сказать о ситуации… кроме того, что правительство так и рвется получить так называемые права. Поэтому я предположил, что правительство совершенно невежественно, и рванулся вперед. «Дерзость и только дерзость».

Джубал ухмыльнулся.

– Когда я учился в вузе, я выиграл спор, цитируя решения Британского Министерства Колониального Флота. Противники были не в состоянии спорить со мной, потому что такого министерства никогда не существовало. Этим утром я был так же бесстыден. Администрация жаждала Майковых «прав Ларкина» и до жути боялась, что мы можем сговориться с кем-нибудь еще. Поэтому я воспользовался их алчностью и поспешил усугубить полнейшую абсурдность их фантастической теории, подтвердить не ведающим ошибок протоколом, что Майк является повелителем Марса… и должен встретить соответствующее обхождение! – Джубал самодовольно оглядел присутствующих.

– Тем самым, – сухо сказал Бен, – ставя себя самого на хорошо знакомую дорожку.

– Бен, Бен, – укоризненно промолвил Джубал. – Согласно их собственной логике они загнали Майка в угол. Нужно ли говорить, что, вопреки старой пословице о головах и коронах, безопаснее быть королем в глазах публики, чем иметь в перспективе игру в прятки с Дугласом? Положение Майка значительно улучшилось за счет нескольких аккордов и паршивой тряпки. Но все пока еще весьма не просто. Майк, согласно прецеденту Ларкина, правомочен раздавать концессии, торговые права, анклавы… фу, мерзость. Он может либо заняться всем этим и подвергнуться небывалому давлению, либо отречься и передать права Ларкина тем, кто сейчас на Марсе, другими словами, Дугласу. – Джубал поморщился. – Мне не по вкусу обе альтернативы. Джентльмены, я не мог допустить, чтобы моего клиента втянули в этот фарс. Сам прецедент Ларкина не должен приниматься во внимание по причине уважения к Марсу… и с тем, чтобы не дать Верховному Суду ни единого шанса забрать дело в свои руки. – Тут Джубал ухмыльнулся. – Поэтому я нагло врал всем в лицо, создавая свою теорию. Майку были возданы королевские почести, и весь мир видел это. Но подобные почести воздаются и альтер эго монарха, его послу. Поэтому я утверждаю, что Майк – ни в коем разе не карточный король на час, а посол великой марсианской нации! Явный блеф. – Джубал пожал плечами. – Но я строил свой блеф на уверенности в том, что другие – Дуглас и Канг – не более меня располагают фактами. – Джубал обвел взглядом присутствующих. – Я рискнул на этот блеф потому, что вы трое были с нами – братья Майка по воде. Если вы не против, Майка должны принять как марсианского посла… а прецедент Ларкина – побоку.

– Надеюсь, – трезво произнес капитан Ван-Тромп, – но я принял ваши заявления за чистую монету, Джубал.

– Да ну? Я просто вертел модными словами, импровизировал напропалую.

– Не важно. Я думаю, вы говорили правду, – шкипер «Победителя» поколебался, – кроме того, что я не назвал бы Майка послом. Десант, так будет точнее.

У Кэкстона отвисла челюсть.

– Каким это образом, сэр? – спросил Харшоу.

– Я скажу точнее, – ответил Ван-Тромп. – Я думаю, это разведчик, отправленный марсианскими хозяевами. Поймите меня правильно – я в таком же восторге от мальчика, как и все вы. Но у него нет никаких причин быть лояльным к нам, к Земле, я хочу сказать. – Капитан задумался. – Каждый полагает, что человек, найденный на Марсе, запрыгал бы от радости, представься ему возможность вернуться «домой»… но ведь все было не так, а, Свен?

– Майк пришел в ужас от этой мысли, – согласился Нельсон. – Мы не смогли сблизиться с ним. Потом марсиане велели ему отправляться с нами… и он повел себя как солдат, исполняющий приказ, хотя тот и страшит его.

– Минутку, – запротестовал Кэкстон. – Капитан, Марс нападает на нас? Марс? Не то ли это самое, что мы атакуем Юпитер? Тяготение у нас в два с половиной раза выше, чем на Марсе, а на Юпитере – в два с половиной раза выше нашего. Аналогичные различия есть и в давлении, температуре, составе атмосферы и так далее. Мы не можем жить на Юпитере… и не вижу, как марсиане смогут выносить наши условия. Разве не так?

– Почти так, – согласился Ван-Тромп.

– Для чего же нам нападать на Юпитер? Или Марсу на нас?

– Бен, вы слыхали о проекте плацдарма на Юпитере?

– Мечты и больше ничего. Практического значения это не имеет.

– Несколько лет назад и дальние перелеты не имели практического значения. Инженеры говорят, будто, используя глубоководную технику и снабдив людей энергетическими скафандрами, можно браться и за Юпитер. Не надо думать, что марсиане глупее нас. Поглядели бы вы на их города.

– Э… – начал Кэкстон. – Ладно. Но я все еще не вижу, из-за чего им беспокоиться.

– Капитан!

– Да, Джубал?

– Я вижу еще одно возражение. Вы знаете о делении культур на типы Аполлона и Диониса?

– В общих чертах.

– Ну, мне кажется, что даже дзен-буддизм марсиане назвали бы культурой Диониса. Такие культуры не агрессивны.

– М-м… Я не стал бы на это особенно рассчитывать.

– Шкипер, – неожиданно вмешался в разговор Махмуд, – есть доказательство в пользу Джубала. Можно определить культуру по ее языку. В марсианском языке нет слова «война». По крайней мере, я так думаю. Нет слов «оружие»… и «борьба». Если слова нет в языке, то и культура не имеет такого явления.

– А, болтовня, Стинки! Животные дерутся… муравьи ведут настоящие войны. Есть у них для этого слова?

– Были бы, – стоял на своем Махмуд, – если бы у них был свои язык. Любая раса, обладающая языком, имеет слова для каждого понятия и создает новые слова или новые определения всякий раз, когда появляется новое понятие. Нервная система, способная к словообразованию, не может избежать употребления слов. Если бы марсиане знали, что такое «война», у них было бы для этого слово.

– Есть способ проверить, – предложил Джубал. – Позовите сюда Майка.

– Минутку, – запротестовал Ван-Тромп. – Много лет тому назад я научился не спорить со специалистами. Но я усвоил также, что история – это длинный перечень роковых ошибок, допущенных именно специалистами… извини, Стинки.

– Вы правы, капитан. Только на сей раз я не ошибаюсь.

– Все, что мы узнаем, это знает ли Майк определенное слово… что может быть похоже на задание двухлетнему ребенку определил понятие «исчисление». Давайте опираться на факты. Свен! Рассказать им об Агню?

– На ваше усмотрение, капитан, – ответил Нельсон.

– Что ж… но пусть это останется между водными братьями, джентльмены. Лейтенант Агню был младшим офицером медслужбы. Блестящим, как говорил Свен. Но он терпеть не мог марсиан. Я отдал приказ не выходить с оружием, едва только выяснилось, что марсиане миролюбивы.

Агню не послушал меня – в конце концов, не обыскивать же офицера… а последний человек, видевший его живым, сказал, что при нем был пистолет. Но вот что гласит бортовой журнал: «Пропал без вести. Скорее всего, погиб».

Два члена экипажа видели, как Агню вошел в проход между двумя большими скалами. Затем они увидели, как тем же путем прошел марсианин. Они поспешили туда, поскольку странность доктора Агню была хорошо известна всем.

Оба слышали выстрел. Один говорит, что добежал до прохода как раз вовремя, чтобы увидеть Агню позади марсианина. А потом Агню куда-то пропал. Второй человек говорит, что, когда он добежал, марсианин был все еще возбужден, потом поднял все свои паруса и двинулся своим путем. Когда он перестал загораживать дорогу, они увидели пространство между скалами… и оно было совершенно пустым.

Это все, джентльмены. Агню вполне мог перепрыгнуть через скалу – при слабом тяготении Марса и с перепуга это, наверное, возможно. Правда, я не смог, хоть и пытался. Упомяну, кстати, и о том, что на ребятах были кислородные маски – куда от них денешься, это же Марс, – а гипоксия делает человеческие чувства не совсем надежными. Я не говорю, что у первого было опьянение из-за кислородной недостаточности; я напоминаю об этом лишь потому, что в это поверить легче, чем в то, о чем он доложил… будто Агню исчез в мгновенье ока. Я предположил, что это ему почудилось от недостатка кислорода, и посоветовал проверить маску.

Я думал, что Агню вскоре появится, и приготовился дать ему разгон за ношение оружия.

Но его так и не нашли. Мои опасения относительно марсиан берут начало именно от этого случая. Они никогда больше не казались мне просто большими, мягкими, безвредными, довольно смешными созданиями. Правда, мы никогда не имели с ними затруднений, и они всегда давали нам все, что мы хотели, с тех пор как Стинки понял, как их надо просить. Я замял инцидент: люди не должны паниковать, когда до дома сто миллионов миль, – но я не мог замять исчезновение доктора Агню. Были организованы поиски. Однако я в зародыше давил любые предположения о чем-то таинственном – Агню заблудился в скалах, умер, когда кончился кислород… погребен под обвалом. Я приказал, чтобы из корабля выходили только группами, постоянно поддерживали радиосвязь и регулярно проверяли маски. Я не приказывал этому человеку держать рот на замке, просто пустил слух, что его рассказ нелеп, потому что, мол, напарник не подтвердил его. Я думаю, официальная версия была принята большинством.

– Капитан, я впервые слышу, что здесь есть какая-то тайна, – медленно проговорил Махмуд. – И я предпочитаю «официальную» версию. Я не суеверен.

Ван-Тромп кивнул.

– Чего я и хотел. Только мы со Свеном слышали эту дикую басню. И все же… – капитан внезапно осунулся, – иногда я просыпаюсь по ночам и спрашиваю себя: "Что стало с Агню?"

Джубал слушал без комментариев. Говорила ли Джил Бену о Берквисте и этом втором… Джонсоне? Говорил ли кто-нибудь Бену о битве у бассейна? Не хотелось бы. Детки знали, что по «официальной» версии первый патруль вообще не появлялся – они слышали его телефонный разговор с Дугласом.

Проклятье, оставалось одно: молчать и продолжать внушать мальчику, что он не должен отправлять людей!

От дальнейших раздумий Джубал был спасен появлением Энн.

– Босс, мистер Брэдли ждет за дверью. Он называет себя главным помощником Генерального Секретаря.

– Ты не впустила его?

– Нет. Мы говорили через переговорное устройство. Он говорит, будто у него какие-то бумаги, которые он должен вручить тебе, и что он подождет ответа.

– Пусть сунет их под дверь. Здесь экстратерриториальное посольство Марса.

– Так значит, пусть ждет за дверью?

– Энн, я знаю, ты хорошо воспитана… но в этой ситуации нужна грубость. Мы не уступим ни пяди, пока не добьемся своего.

– Да, босс.

Пакет был пухлым от копий, а документ был всего один. Джубал созвал всех и раздал копии.

– Обещаю по леденцу за каждую западню, капкан или двусмысленность.

Наступило молчание, которое вскоре нарушил сам Джубал.

– Он честнейший политик… он покупает.

– Похоже на то, – согласился Кэкстон.

– Ну, кто? – Ни один не претендовал на приз. Джубал тоже соглашался на все. – О'кей, – сказал он, – Каждый должен засвидетельствовать каждую копию. Давай свою печать, Мириам. А, черт, пусть этот Брэдли войдет и засвидетельствует все копии, а после налейте ему. Дюк, мы собираемся домой. Вызывай «грейхаунд» и обеспечь нам отход. Свен, шкипер, Стинки, мы уходим тем же способом, как Лот уходил из Содома – ни взгляда назад… Почему бы вам не отдохнуть на природе? Мягкие постели, домашняя кухня, никаких забот.

Женатые мужчины спросили о прогнозе погоды, а доктор Махмуд сразу согласился. Подписывание копий заняло довольно много времени, поскольку Майка приводило в восторг собственное имя на бумаге, и он выписывал каждую букву с удовольствием художника. Остатки еды были убраны к тому времени, как все копии были подписаны и заверены печатью. Прибыл счет.

Джубал вывел на нем жирную подпись: «К оплате – Дж.Харшоу за В.М.Смита»… и протянул счет Брэдли.

– Это вашему боссу.

– Сэр? – не понял Брэдли.

– О, мистер Дуглас, без сомнения, передаст его главному Протоколисту. Я довольно зелен в подобных вещах.

Брэдли принял счет.

– Да, – медленно проговорил он, – Ла Рю, пожалуй, подпишет его…

– Спасибо, мистер Брэдли… за все!

## ЧАСТЬ 3. ЕГО ПРИЧУДЛИВОЕ ОБРАЗОВАНИЕ

### Глава 22

В одном лимбе спиральной Галактики, неподалеку от звезды, известной как «Солнце», вспыхнула Новая. Ее сияние должно было достигнуть Марса через три полных (729) года или 1370 земных лет. Старшие мимоходом отметили, что молодежи полезно посмотреть на нее, и вернулись к обсуждению эстетических проблем эпоса о гибели Пятой Планеты.

Отлет «Победителя» они, можно сказать, проигнорировали. Внимание было приковано к птенцу-чужаку, отправленному на нем, и ни к чему больше – ожидание должно длиться, прежде чем станет плодотворным, чтобы грокнуть результат. Земляне, оставленные на Марсе, боролись с окружающей средой, смертельной для незащищенного человека, но менее тяжелой, чем в Свободном Штате Антарктики. Кто-то разъединялся из-за болезни под названием ностальгия. Старшие заботились о больной душе и отправляли ее туда, откуда она была родом, для дальнейшего исцеления. Если не считать этого, марсиане оставили землян в покое.

На Земле загоревшуюся звезду не заметили: местная астрономия ограничивалась скоростью света. Человек с Марса недолго пробыл в новостях. Лидер меньшинства Сената Федерации провозгласил «смелый новый подход» к проблемам рождаемости и недоедания в юго-восточной Азии и предложил начать с увеличения дотации для семей, имеющих пять детей и более. Миссис Перси Б.С.Саучек возбудила дело против округа Лос-Анджелеса по поводу смерти своего питомца, пуделя Пиддля, которая случилась во время пятидневного карантина. Синтия Дюшес заявила, что собирается заиметь Идеального Ребенка от донора, отобранного на научной основе, и равно совершенной матери, как только специалисты рассчитают момент зачатия, гарантирующий, что чудо-ребенок будет одинаково гениальным музыкантом, художником и государственным деятелем; и что она будет (с помощью гормональных препаратов) выкармливать его сама. Она дала интервью о психологической пользе естественного выкармливания и позволила журналистам (уступая настойчивым просьбам) сделать снимки, доказывающие, что у нее есть для этого все необходимое.

Верховный епископ Дигби назвал ее вавилонской блудницей и запретил фостеритам участвовать в этом как в качестве донора, так и в качестве суррогатной матери. Цитировалась Алиса Дуглас: «Несмотря на то, что я не знаю миссис Дюшес, я не могу не восхищаться ею. Ее смелый пример должен вдохновлять всех матерей».

Джубал Харшоу увидел ее фотографию в журнале, повесил ее на кухне, отметил, что долго она не продержится, и это его развеселило.

На этой неделе ему было не до веселья: мир подступил слишком близко к нему. Пресса прекратила беспокоить Майка, когда сенсация спала, но тысячи людей не забывали его. Дуглас пытался обеспечить Майку уединение: Спецслужба охраняла его забор, а машина Спецслужбы кружила в воздухе и окликала любую машину, которая пыталась приземлиться. Харшоу все это здорово бесило.

Телефонные звонки фильтровались на коммутаторе: там был короткий список тех, кого Джубал хотел слышать, а домашний аппарат он держал, в основном, в режиме «занято».

Но от почты некуда было деваться.

Харшоу сказал Джил, что Майку пора взрослеть и что он может начать с разборки своей почты. Это ему здорово поможет.

– И не беспокойте меня. С меня своей почты хватает.

Почты и в самом деле было более чем достаточно; Джил даже представить себе не могла, сколько всего присылали Человеку с Марса.

Чтобы не утонуть в бумаге, Джубал позвонил местному почтмейстеру (что не дало никаких результатов), а потом – Брэдли, который предложил фильтровать и почту. После этого почту Майка начали складывать в мешки по первому, второму, третьему и четвертому классу, а почту всех остальных – в отдельный, пятый, мешок. Почта второго и третьего класса без пересадки складывалась в винный погреб. Однажды его затопило, и Джубал велел Дюку использовать почту на затычки.

С четвертым классом были свои проблемы. Одна посылка взорвалась на местном почтамте) уничтожив извещения «до востребования» за несколько лет и вывеску «Обращайтесь в следующее окно». По счастью, почтмейстер ходил в это время за кофе, а его помощница, старая леди со слабыми почками, была в туалете. С тех пор Джубал решил проверять все посылки миноискателями.

Но это оказалось лишним: Майк мог увидеть «неправильность» посылки, не открывая ее. Почту четвертого класса оставляли у ворот; Майк просматривал ее на расстоянии, отправлял в никуда все опасное, а остальное Ларри подвозил на грузовике к дому.

Майк любил вскрывать пакеты, хотя содержимое могло его не интересовать. Далеко не все можно было отправить в овраг. Это касалось «продовольственных» подарков, так как Джубал не был уверен, что чутье Майка распространяется и на яды. Однажды Майк выпил ядовитый раствор, применяемый для фотографии, который Дюк оставил в холодильнике. Майк тогда сообщил, что у «ледяного чая» был странный вкус.

Джубал сказал Джил, что оставлять следует лишь то, за что не надо:

а) платить;

б) отдариваться;

в) благодарить в ответном письме или возвращать.

Бывали подарки, бывали образцы товаров. Джубал решил, что это представляет собой попытку использовать Человека с Марса для рекламы и не заслуживает благодарности.

Исключением были домашние животные; их Джубал посоветовал возвращать, если Джил не собирается ухаживать за ними, кормить и присматривать за тем, чтобы какая-нибудь скотина не упала в бассейн.

Почта первого класса изматывала больше всего. Разобрав кучу или около того, Джубал поделил ее на категории:

А. Письма всяческих попрошаек – в овраг.

Б. Письма с угрозами – оставлять без ответа. Последующие письма от тех же авторов – направлять в Спецслужбу.

В. Деловые, с «выгодными предложениями» – отправлять Дугласу. Г. Письма от чокнутых – пропускать, пока не надоест, а остаток – в овраг.

Д. Дружеские письма – отвечать, если вложен конверт с обратным адресом и маркой, но подписывать их должна Джил. Джубал считал, что письма, подписанные Человеком с Марса, представляли коммерческую ценность сами по себе, и что многие пишут ему лишь для того, чтобы разжиться автографом.

Е. «Грязные» письма – передавать Джубалу (он побился об заклад, что в них не окажется ничего нового с литературной точки зрения), а потом – в овраг.

Ж. Предложения о браке и «менее официальные» предложения – оставлять на усмотрение Майка.

3. Письма от научных и учебных заведений – поступать так же, как и с категорией "Д". На повторные письма отвечать стереотипно, объясняя, что Человек с Марса слишком занят; если Джил почувствует, что отказ не подействует, передавать Джубалу.

И. Письма личных знакомых Майка, например, от экипажа «Победителя», Президента Соединенных Штатов и других, – пусть Майк отвечает, если ему хочется; упражнение в чистописании – хорошо, а упражнение в человеческом общении – еще лучше (а если ему понадобится совет, пусть спрашивает).

Эта метода сократила работу до нескольких ответов для Джил и до одного (иногда) для Майка. Джил обнаружила, что она в силах бегло прочитывать и классифицировать почту не более часа в день. Первые четыре категории все еще оставались очень большими; категория "Ж" была очень большой после репортажа из Дворца; затем поуменьшилась. Джубал предупредил Джил, что хотя Майк и должен отвечать только на письма от знакомых, почта, адресованная ему, ему и принадлежит.

На третье утро после установления этой системы Джил принесла Джубалу письмо категории "Ж". Леди и другие женщины (плюс испорченные мужчины), которые неустанно пополняли эту категорию, обычно прилагали свои фотографии, некоторые оставляли для додумывания весьма немного.

К этому письму прилагалась фотография, которая для воображения не оставляла ничего, а только стимулировала его.

– Посмотрите-ка на это, босс! – сказала Джил.

Джубал прочитал письмо.

– Надо сказать, она знает, чего хочет. А что говорит Майк?

– Он этого еще не видел.

Джубал взглянул на фото.

– Тип, который в дни моей молодости называли скелетом. Что ж, ее сексуальность вне сомнений, равно как и ее нахрапистость. Но зачем ты показываешь ее мне? Я видывал и получше.

– Что же мне делать?! Письмо само по себе гадкое… но эта отвратительная фотография… Порвать ее?

– А что на конверте?

– Только наш адрес и обратный.

– Прочти адрес.

– "Мистеру Валентайну Майклу Смиту, Человеку с…"

– А! Так оно адресовано не тебе?!

– Нет конечно, но…

– Давай разберемся. Ты Майку не мать и не нянька. Если Майк хочет читать что-то, адресованное ему, включая всякую чушь, он волен это делать.

– Он читает большинство таких писем. Но вы же не хотите, чтобы он увидел эту гадость! Он же невинен!

– Да ну? Напомни-ка, сколько человек он убил?

Джил выглядела несчастной.

– Если ты хочешь помочь ему, – продолжал Джубал, – постарайся убедить его, что местное общество не одобряет убийство. В противном случае он будет бросаться в глаза, когда выйдет в мир.

– Я не думаю, что он так уж хочет «выйти в мир».

– Я хочу выкинуть его из гнезда, как только он научится летать. Я не имею права изолировать его от мира, словно арестанта. Да что там, просто я не могу. Майк переживет меня на много лет. Но ты права: Майк невинен. Сестричка, ты когда-нибудь видела ту стерильную лабораторию в Нотр Дам?

– Я слышала о ней.

– Там содержатся самые здоровые в мире животные, но они не могут оставить лабораторию. Деточка, Майк должен познакомиться с «гадостью»… и выработать иммунитет. Когда-нибудь он встретит девицу, которая написала это, – или ее духовных сестер. Черт возьми! С его-то славой и взглядами он может провести всю свою жизнь, перескакивая из одной постели в другую. Ни ты, ни я не сможем помешать этому: решать предстоит Майку. Более того, я и не хочу мешать, хотя, по-моему, глупо гробить на это свою жизнь – одни и те же упражнения, снова и снова, я имею в виду. А что ты думаешь?

– Я… – Джил покраснела.

– Может, ты и не находишь их однообразными… в любом случае, это не мое дело. Но если ты не хочешь, чтобы Майк сделался профессиональным бабником, не перехватывай его почту. Такие вот письма будут держать его настороже. Пусть читает всю эту кучу, а ты ответь на его вопросы и попытайся не краснеть.

– Босс, ваша логика просто бесит!

– Вот-вот, нечего тебе возразить.

– Я порву эту фотографию, как только Майк посмотрит на нее!

– Не надо!

– Что? Она нужна вам?

– Боже упаси! Но Дюк коллекционирует такие фотографии. Если она не понадобится Майку, отдай ее Дюку.

– Дюк коллекционирует эту дрянь? А он показался мне таким милым.

– Он такой и есть.

– Но… я не понимаю.

Джубал глубоко вздохнул.

– Я мог бы объяснять тебе это целый день, но ты бы так и не поняла. Моя дорогая, у секса есть такие аспекты, которые, как правило, не обсуждаются между полами нашего народа. Иногда они грокаются интуитивно через пропасть, которая нас разделяет, но лишь исключительно одаренными людьми. А слова тут бесполезны. Так что просто поверь мне: Дюк – истинный рыцарь, и ему понравится эта фотография.

– Я не хочу сама отдавать ему эту фотографию… он может неправильно меня понять.

– Маменькина дочка. Есть в почте что-нибудь сенсационное?

– Нет. Серая масса, которая хочет, чтобы Майк что-нибудь субсидировал или рекламировал «Официальный поставщик Человека с Марса». Один тип выпросил пятилетнюю монополию, свободную от арендной платы, и хочет, чтобы Майк ее тоже финансировал.

– Я восхищаюсь простодушными ворами. Ответь ему, что у Майка нет никаких налоговых льгот. Сколько он хочет?

– Вы серьезно, босс?

– Нет, а то все жулики сбегутся сюда со своими семьями. Но ты подала мне идею для рассказа. Ко мне!!

Майк заинтересовался «гадкой» фотографией. Он грокнул (теоретически), что символизировали письмо и фото, и изучил фотографию с тем восторгом, с каким изучал бабочек. Он находил бабочек и женщин потрясающе интересными – весь мир приводил его в восторг, и он хотел вдохнуть его так глубоко, чтобы грокнуть во всей полноте.

Майк представлял механические биологические процессы, предлагаемые в таких письмах, но ему было интересно, почему аборигенам нужна его помощь для того, чтобы снести яйцо. Майк знал (без грокинга), что люди часто выполняют ритуал сближения; наподобие водной церемонии. Ему не терпелось грокнуть и это во всей полноте.

Но он не спешил, «спешку» он не мог грокнуть. Он был склонен к точному распределению времени, но с марсианским подходом; расчет времени достигался ожиданием. Он заметил, что его земным братьям не хватает его восприятия времени, отчего они порой вынуждены были ждать дальше, чем приходилось ждать марсианам. Но он не был в претензии к землянам из-за этой их неуклюжести, он учился ждать дольше, чтобы покрыть их недостаток. Иногда он ждал так умело, что сторонний человек решил бы, что несется сломя голову.

Майк принял эдикт Джил о том, что он не должен отвечать на эти братские предложения от женщин, но принял это как ожидание… возможно, столетие спустя оно окончится. В любом случае, сейчас было не время: ведь брат Джил всегда говорила правильно.

Майк согласился, когда Джил предложила отдать фотографию Дюку. Так было правильно. Майк уже видел коллекцию Дюка, просмотрел ее с интересом, пытаясь грокнуть, почему Дюк сказал: "Вот эта лицом не вышла, но посмотри на ножки, братец!" Майк почувствовал себя счастливым, когда его назвали «братом», но ноги были как ноги, ничего особенного. Его народ имел три ноги, в то время как земляне – только две… но не хромали при этом, добавил он про себя.

Что касается лица, то у Джубала было самое красивое лицо из всех, что Майк когда-либо видел, свое собственное. Едва ли можно сказать, что эти земные женщины из коллекции Дюка имели лицо. Все молодые женщины были на одно лицо… разве могло быть иначе?

Майк всегда без труда узнавал лицо Джил. Она была первой женщиной, кого он увидел, и первой женщиной – водным братом. Майк знал каждую пору ее носа, каждую зарождающуюся морщинку на ее лице, и восхвалял каждую из них в счастливом созерцании. Но хотя он и отличал Энн от Доркас, а Доркас от Мириам по лицам, это пришло не сразу. Майк различал девушек по размеру, расцветке и по голосу, так как голоса никогда не бывали одинаковы. Иногда бывало так, что все три девушки одновременно молчали, и тогда становилось ясно, что Энн была намного больше, Доркас маленькая, а Мириам больше, чем Доркас, но меньше, чем Энн. Тем не менее можно было не ошибиться насчет другой, если Энн и Доркас отсутствовали, так как у Мириам были волосы, называемые «красными», хотя когда так говорилось, имелся в виду совсем другой цвет.

Майк знал, что каждое английское слово имеет несколько значений. Это был факт, к которому следовало привыкнуть, как и к одинаковости лиц девушек… а после ожидания они уже не казались одинаковыми. Теперь Майк мог вызвать в памяти лицо Энн и сосчитать поры на ее носу так же легко, как и на носу Джил. По существу, даже яйцо было уникально само по себе, отличное от всех других яиц везде и всегда. Поэтому каждая девушка изначально имела свое собственное лицо, и не имело значения, насколько мала разница.

Майк отдал фотографию Дюку и обрадовался его радости. Майк ничем не обделял себя: он мог видеть фото в своем уме, особенно лицо, так как оно светилось необычным выражением прекрасной боли.

Он принял благодарности Дюка и счастливый вернулся к своей почте.

Майк не разделял досаду Джубала на лавину почты, он упивался и страховыми рекламами, и брачными предложениями. Его поход во Дворец открыл ему глаза на огромную многосторонность этого мира, и он решил, что непременно грокнет его во всей полноте. Это может занять века, и он должен взрослеть, взрослеть и взрослеть. Но он не торопился – он грокнул, что вечность и развитие – одно и то же.

Майк решил оставить «Британику»: почта давала ему более яркие представления о мире. Он читал ее, грокал, что мог, а остальное откладывал на ночь, чтобы обдумать, пока все спят. Он начинал, как ему казалось, грокать «бизнес», «куплю» и «продажу» – совершенно немарсианские понятия. Энциклопедия не давала полного грокинга: в каждой статье были ссылки на другие и предполагалось, что читателю ведомы основные понятия. Это было не для Майка.

Как-то пришел пакет от Генерального Секретаря Джозефа Эдгертона Дугласа – чековая книжка и прочие бумаги. Брат Джубал попытался объяснить, что такое деньги и как ими пользоваться, но Майк так и не понял, хотя Джубал показывал ему, как выписать чек, давал ему деньги в обмен на чек, учил считать их.

И вдруг Майк грокнул деньги так полно и ослепляюще, что даже вздрогнул. Эти милые картинки и блестящие медальки не были «деньгами», они были лишь символами всеобъемлющей идеи, которая распространилась среди всех людей, по всему их миру. Эти вещицы не были деньгами, как деление воды у людей не всегда было возрастанием близости. Деньги были идеей, такой же абстрактной, как размышления Старших. Деньги были замечательным структурированным знаком для взвешенного, исцеляющего и возрастающего сближения.

Майк был поражен изумительной красотой денег.

Течение и обмен этих прекрасных портативных символов напоминали ему игры, которым обучали птенцов, чтобы обратить их к рассуждению и взрослению, но более всего привлекало то, что в каждом символе отражался целый мир. Потом Майк грокнул, что Старшие этого народа должны быть очень старыми, чтобы придумать такую красоту; он очень хотел встретиться с кем-нибудь из них.

Джубал поощрял его траты, и Майк делал это с застенчивым рвением невесты в первую брачную ночь. Джубал предложил Майку «купить подарки для друзей», а Джил вызвалась ему помочь и начала с того, что установила ограничение: один подарок на друга, причем общая сумма не должна превышать полной тройки. Майк же порывался истратить все.

Он узнал, как это трудно – тратить деньги. Было так много вещей, все чудесные и новые. Окруженный каталогами из «Маршал Филдз», «Гинзы», «Бомбея» и «Копенгагена» он буквально задыхался от разнообразия. Даже каталог «Сирс и Монтгомери» казался слишком большим.

Помогала Джил.

– Нет, Дюку не нужен трактор.

– Но ведь Дюк любит тракторы.

– У него уже есть один… или у Джубала, – это одно и то же. Может, ему понравится один из миленьких маленьких бельгийских одноколесных велосипедов – он мог бы разбирать и собирать его целый день. Но даже это слишком дорого. Майк, дорогой, подарок не обязательно должен быть дорогим – если ты не пытаешься заполучить девушку себе в жены, или что-нибудь в этом роде. Подарок должен показывать, что ты заметил чьи-то вкусы и уважаешь их. Нечто такое, что ему нравится, но он не может это купить.

– Как это?

– Это проблема. Подожди, я как раз вспомнила: кое-что было в утренней почте. – Она быстро вернулась. – Вот послушай: Афродита во плоти. Альбом женской красоты в великолепных стереоснимках. Величайшие художники камеры. Примечание: альбом не высылается по почте в следующие штаты… Хм… Пенсильвания тоже в этом списке… но мы найдем способ. Насколько я знаю вкусы Дюка, это ему понравится.

* * *

Альбом был доставлен патрульной машиной Спецслужбы… и следующая реклама хвасталась: «…наше издание было доставлено заказной бандеролью Человеку с Марса». Реклама эта польстила Майку и разозлила Джил.

Подарок для Джубала поставил Джил в тупик. Что можно купить человеку, у которого и без того есть все, что он хочет и что можно купить. «Три желания»? Фонтан, который не нашел Понс де Леон? Смазку для его древних костей или один золотой день молодости? Джубал имел кучу отреченных любимых вещей, так как пережил их, сейчас же могло случиться, что любимая вещь, которая переживет его, осиротеет (что еще хуже).

Они посоветовались с остальными.

– Черт возьми, – сказал им Дюк, – разве вы не знаете, что босс любит статуи?

– Правда? – спросила Джил. – Но здесь же нет ни одной скульптуры.

– Скульптуры, которые он любит, как правило, не продаются. Он говорит, что в наше время делают лишь грубые подделки, которым место на заднем дворе, поближе к выгребной яме, и что теперь любой идиот с холодной душой и астигматизмом называет себя скульптором.

Энн кивнула.

– Дюк прав. Ты сама увидишь, если взглянешь на альбомы в кабинете Джубала.

Энн принесла три альбома и натренированным глазом нашла страницы, на которых они открывались чаще.

– Хм-м… – сказала она. – Босс любит Родена. Майк, что бы ты выбрал, если бы мог купить что-нибудь из этого? Здесь есть одна прелестная… «Вечная Весна».

Майк взглянул на нее и перевернул страницу.

– Вот эту.

– Что? – Джил вздрогнула. – Майк, это ужасно. Я надеюсь, что умру задолго до того, как буду так выглядеть.

– Это красиво, – твердо сказал Майк.

– Майк! – запротестовала Джил. – У тебя извращенный вкус, даже хуже, чем у Дюка.

Обычно такой упрек, особенно от Джил, заставлял Майка умолкать (потом он ночь напролет размышлял, пытаясь грокнуть свою ошибку). Но на этот раз он был непреклонен. Эту фигуру он воспринимал как привет из дома. Она изображала земную женщину, но чувства, которые она внушала, были истинно марсианскими.

– Она красивая, – настаивал он. – У нее есть свое лицо. Я грокаю.

– Джил, – тихо сказала Энн, – Майк прав.

– Энн! Она же тебе наверняка не нравится.

– Она меня ужасает. Но альбом чаще всего раскрывали в трех местах, а эта страница открывалась чаще, чем все прочие. Джубал часто рассматривал «Кариатиду, упавшую под тяжестью камня», но это и есть любимая вещь Джубала.

– Я куплю ее, – решительно сказал Майк.

Энн позвонила в Парижский Музей Родена, и только французская любезность удержала ее собеседника от хохота. Продать одну из работ Мастера? Моя дорогая леди, они не только не продаются, но и не репродуцируются. Нет-нет-нет! Какая дикая идея!

Но для Человека с Марса возможны и невероятные вещи. Энн позвонила Брэдли; через два дня пришел ответ. В качестве подарка от французского правительства – но с условием, что подарок этот никогда не будет экспонироваться – Майк получал микроскопически точную, в натуральную величину копию «Той, что была Прекрасной Ольмиер».

Джил помогла выбрать подарки для девушек, но когда Майк спросил, что купить для нее самой, она настояла, чтобы он ничего не покупал.

Майк уже знал, что хотя водные братья всегда говорят правильно, иногда одни говорят правильнее, чем другие. Он посоветовался с Энн.

– Она сказала тебе так, соблюдая приличия, но ты все равно сделай ей подарок. Хм-м…

Энн выбрала такое, что поставило Майка в тупик – Джил и без того пахла так, как она должна пахнуть.

Когда подарок прибыл, его размеры и очевидная незначительность усилили его недоверие… а когда Энн брызнула этим на себя, прежде чем отдать Джил, Майк усомнился еще больше: запах был очень резким и совсем не походил на запах Джил.

Но Джил пришла от духов в совершенный восторг и настояла на немедленном поцелуе. В ее поцелуе он грокнул, что это подарок был тем самым, чего она хотела, и что их близость от этого возросла.

Когда она подушилась на обед вечером, – он обнаружил, что каким-то непонятным образом запах Джил стал даже более приятным, чем обычно. Еще удивительнее было то, что Доркас тоже поцеловала его и прошептала:

– Майк… халатик, конечно, очень милый – но, может, ты когда-нибудь и мне подаришь духи?

Майк не мог грокнуть, почему Доркас захотелось духов: ведь она пахла не так, как Джил, так что эти духи не подошли бы для нее… а он не хотел, чтобы Доркас пахла так же, как Джил. Он хотел, чтобы она пахла как Доркас.

Вмешался Джубал:

– Прекрати прижиматься к мальчику, дай ему спокойно поесть! Доркас, ты и так воняешь, как помойная кошка, так что нечего вымогать у Майка эту смерделовку.

– Босс, займитесь лучше своим делом.

Это сбивало с толку – что Джил могла пахнуть еще больше как Джил… что Доркас хотела пахнуть, как Джил, хотя она хорошо пахла собой… а Джубал сказал, что Доркас пахнет, как кошка. У них была кошка, правда, не помойная, а общая; временами она заходила в дом и соизволяла принять пищу. Кошка и Майк грокнули друг друга; Майк нашел ее плотоядные мысли очень приятными и вполне марсианскими. Он обнаружил, что имя кошки (Фридрих Вильгельм Ницше) было не настоящим, но он об этом никому не сказал, потому что не мог произнести настоящее имя кошки: он мог слышать его только в своей голове. Кошка пахла совсем не так, как Доркас.

Раздача подарков стала настоящим праздником и помогла Майку понять истинное значение денег. Но он не забыл и о других вещах, которые ему не терпелось грокнуть. Джубал дважды втихую, чтобы Майк не заметил, отписывался от Сенатора Буна, не упоминая это.

При его понимании времени «следующее воскресенье» мало что значило. Но следующее приглашение было адресовано самому Майку: Верховный епископ Дигби подгонял Буна, и тот чувствовал, что Харшоу водит его за нос. Майк отдал его Джубалу.

– Ну и что? – проворчал Джубал. – Ты хочешь пойти? Ты не обязан. Мы вполне можем послать их к черту.

Утром следующего воскресенья вызвали такси с пилотом (Харшоу не доверял роботам), чтобы доставить Майка, Джил и Джубала в Храм Архангела Фостера Церкви Нового Откровения.

### Глава 23

По пути в церковь Джубал пытался предостеречь Майка, но от чего – Майк так и не понял. Он слушал, но вид за окном здорово отвлекал внимание, и он пошел на компромисс, отложив то, что говорил Джубал.

– Смотри, мальчик, – предостерегал Джубал, – эти фостериты спят и видят, как заполучить твои деньги, а престижем Человека с Марса поддержать свою церковь. Они будут тебя охмурять, но ты должен быть тверд.

– Что?

– Черт побери, ты же меня не слушаешь!

– Извини, Джубал.

– Ну, ладно… Смотри на это так: религия – утешение для многих, и вполне возможно, что она в чем-то права. Но религиозность лишь прикрывает чванство. Вера, в которой я воспитывался, убеждала меня в моей исключительности. Я был «спасенным», они были «прокляты»; мы были благословенны, а остальные были «язычниками». Под «язычниками» подразумевались такие, как наш брат Махмуд. А невежественная деревенщина, которая редко мылась и сеяла хлеб по лунному календарю, утверждала, будто знает окончательные ответы на все вопросы Вселенной. Это давало им право презирать всех, не принадлежавших к ним. Наши гимны были переполнены высокомерием – поздравлением себя с тем, как уютно нам со Всемогущим и какого высокого мнения он о нас, и что в Судный День ад настигнет кого-то другого.

– Джубал! – запротестовала Джил. – Он не грокает этого.

– Прошу прощения. Моя родня пыталась сделать из меня проповедника, и, я думаю, это до сих пор заметно.

– Да уж.

– Не смейся, девочка. Я стал бы хорошим проповедником, если бы не начал читать напропалую. Будь у меня побольше апломба и невежества, и я стал бы великим миссионером. Черт, тот балаган, куда мы держим курс, может, назывался бы «Храм Архангела Джубала».

– Джубал, ради бога! – содрогнулась Джил. – Нельзя же лепить такое сразу после завтрака.

– Я говорю всерьез. Мошенник знает, что он лжет, и это ограничивает его размах. Но преуспевающий шаман верит в то, что говорит, и эта вера заразительна. Для него не существует пределов. Но у меня не было необходимой уверенности в моей собственной непогрешимости, и я никогда не мог стать проповедником… разве что критиком – они тоже проповедники, только последнего разбора. – Джубал нахмурился. – Вот чем беспокоят меня фостериты, Джил: я думаю, что они искренни. Майк молокосос для искренности. Майк может клюнуть на искренность.

– Как вы думаете, что они хотят сделать?

– Обратить его, а потом наложить лапы на его состояние.

– Я думала, вы его обезопасили.

– Только в том смысле, что никто не может присвоить его против воли Майка и чтобы он сам не мог отдать его без вмешательства правительства. Но вложение в церковь могущественную политически – другое дело.

– Не вижу, в чем тут…

– Дорогая моя, – нахмурился Джубал, – религия – это самая туманная область с точки зрения закона. Церковь может делать все, что может делать любая другая организация, но у нее нет ограничений. Она не платит налогов, не обязана оглашать свои доходы, свободна от разного рода инспектирования или контроля. Кроме того, церковь – это все, что называет себя церковью. Были попытки провести межу между «истинными» религиями, имеющими право на неприкосновенность, и «вероисповеданиями», а этого делать нельзя: возникнет понятие государственной религии… а такое лекарство куда хуже болезни. И по Конституции Соединенных Штатов, и по Договору Федерации все церкви одинаково неприкосновенны… особенно если они контролируют голоса избирателей. Если Майк обратится в фостеризм… и сделает завещание в пользу своей церкви… а затем «отправится на небеса» как-нибудь на заре, то это будет, в полном смысле, «так же легально, как воскресная служба».

– Ох! А я-то думала, он у нас в безопасности.

– По эту сторону могилы безопасности не бывает.

– Ну… и что же вы собираетесь делать, Джубал?

– Ничего. Только волноваться.

Майк отложил их беседу на будущее, не пытаясь грокнуть ее. Он понял, что темой разговора было понятие, элементарное для марсианского языка, но поразительно скользкое для английского. Поскольку даже брат Махмуд не мог грокнуть всеобъемлющую марсианскую идею, которую по-английски с горем пополам можно передать как «Ты есть Бог», он решил ожидать. Ожидание принесет плоды в свое время. Брат Джил учила его язык, и он сможет объяснить ей это. Они грокнут вместе.

* * *

Сенатор Бун встретил их на посадочной площадке храма.

– Привет вам, люди! Да благословит вас Господь в это прекрасное воскресенье. Мистер Смит, рад снова встретиться с вами. И с вами тоже, доктор. – Он вынул изо рта сигару и взглянул на Джил. – А кто эта маленькая леди? Я ведь не видел вас во Дворце?

– Нет, сенатор. Я Джиллиан Бодмен.

– Так я и думал, моя дорогая. Вы уже спасены?

– Гм… я полагаю, еще нет, сенатор.

– Это никогда не поздно. Мы будем очень рады, если вы посетите помещения для Ищущих во внешней части храма. Я пришлю Гвардейца, он проводит вас. Мистер Смит и док тем временем посетят Святилище.

– Сенатор…

– Да, док?

– Если мисс Бодмен не может войти в Святилище, мы лучше тоже посмотрим на помещения для Ищущих. Она – сиделка мистера Смита.

– Он что, болен? – Бун слегка растерялся.

– Как его врач, я предпочитаю, чтобы медсестра всегда была под рукой, – Джубал пожал плечами. – Мистер Смит еще не совсем акклиматизировался. Но почему бы не спросить его самого. Майк, ты хочешь, чтобы Джил пошла с нами?

– Да, Джубал.

– Но… Очень хорошо, мистер Смит, – Бун снова вынул изо рта сигару, сунул в рот два пальца и свистнул. – Херувим, сюда!

К ним сломя голову подбежал подросток в балахоне, колготках, шлепанцах, с голубиными крылышками. У него были золотистые локоны и солнечная улыбка. Джил подумала, что он миленький, как на рекламе джинджер эля <Джинджер эль – популярный безалкогольный напиток>.

– Лети в офис Святилища, – приказал Бун, – и скажи начальнику стражи, что мне нужен еще один значок пилигрима, пусть принесет ко вратам. Новое слово – Марс.

– Марс, – повторил мальчуган, по-скаутски отсалютовал Буну и сделал двухсотдесятифутовый прыжок над толпой. Джил сообразила, почему его балахон казался таким раздутым: он скрывал снаряжение прыгунка.

– Надо будет посмотреть, много ли осталось этих значков, заметил Бун. – Удивительно, но многие грешники повадились брать символы Радости Господней, не смывая с себя грехов. Пока не принесли третий значок, мы побродим тут и поглазеем по сторонам.

Они протолкались сквозь толпу и вошли в длинный высокий холл храма. Бун остановился.

– Я хочу, чтобы вы обратили внимание: мы умеем заинтересовать людей, и даже Господь участвует в этом. Любой турист, посетит он помещения для Ищущих или нет, – а они открыты 24 часа в сутки – должен пройти через этот холл. И что он здесь видит? Возможность испытать свое счастье. – Бун обвел рукой игральные автоматы, что стояли вдоль обеих стен. – Бар и закусочная – в том конце холла; он даже выпить не может, не миновав эти машины. Уверяю вас, только исключительный грешник пройдет мимо, не оставив здесь хотя бы пары медяков. Не подумайте, что мы отбираем у него деньги, не давая ничего взамен. Взгляните… – Бун протолкался к автомату и тронул за плечо поглощенную игрой женщину. – Вы разрешите, дочь моя?

Та подняла голову, и недовольство на ее лице сменилось улыбкой.

– Конечно, епископ.

– Благословляю тебя. Заметьте, – продолжил Бун, скормив машине четвертак, – независимо от того, выиграет грешник или нет, он вознаграждается благословением и сувенирным текстом.

Диски остановились, и в окошках выстроились слова «БОГ – ВИДИТ – ТЕБЯ».

– Вероятность – три к одному, – пояснил Бун и выудил из окошечка выигрыш. – Вот Ваш текст, – он оторвал бумажную ленту и протянул ее Джил. – Держите, маленькая леди, и подумайте над этим.

Джил бросила на бумажку быстрый взгляд прежде, чем опустить ее в сумочку: «Но чрево грешника полно грязи – Н.О., 22, 17» <Новое Откровение – библия фостеритов>.

– Обратите внимание, – продолжал тем временем Бун, – что выигрыш – жетоны, а не наличные, и окошко казначея расположено после бара… масса удобных случаев подать милостыню или совершить другое доброе дело. К тому же, грешник, скорее всего, немедленно вернет их автомату… получая каждый раз благословение и новый текст. Кумулятивный эффект просто поразителен! Некоторых из наших наиболее правоверных агнцев начинали в этом холле.

– Не сомневаюсь, – согласился Джубал.

– Особенно если они срывают банк. Понимаете, каждая комбинация – благословение. А банк – это три Священных Глаза. И знаете, когда грешники видят, как эти глаза выстраиваются в линию и смотрят на них, как сыплется манна небесная, это заставляет их задуматься. Некоторые даже теряют сознание. Сюда, мистер Смит… – Бун вручил Майку жетон, – Крутните-ка его.

Майк замешкался. Джубал взял жетон сам. Черт возьми, меньше всего он хотел, чтобы мальчика одурачил «однорукий бандит»!

– Давайте, я попробую, сенатор. – И он сунул жетон в машину.

Майк слегка растянул свое чувство времени и проник внутрь машины, пытаясь узнать, что она делает. Он был слишком робок, чтобы запустить ее самому.

Но когда это сделал Джубал, Майк увидел вращение цилиндров, увидел глаза, нарисованные на каждом, и удивился слову «банк». Слово это, насколько он знал, имело три значения – jackport – 1) банк (карт.), 2) куш, 3) затруднительное положение, но ни одно из них не подходило. Вовсе не собираясь вызывать суматоху, он замедлил и остановил каждое колесо так, что глаза выглянули из окошечек.

Раздался звон, хор запел осанну, машина осветилась огнями, и из нее потоком хлынули жетоны. Бун был в восторге.

– Вот это да! Док, сегодня ваш день! Так… бросьте-ка еще один, чтобы повернуть колеса.

Джубал взял из груды один жетон и скормил его машине. Майк удивился, отчего все так случилось, и поэтому снова заставил глаза появиться в окошечках. Все повторилось, за исключением того, что поток превратился в струйку. Бун уставился на автомат.

– Будь я… благословен! Ему не полагается делать это два раза подряд. Но я распоряжусь, что вам выплатили оба выигрыша. Он быстро сунул жетон в щель.

Майк все еще не понял, почему это называется банком. Глаза снова появились в окошечках.

Бун опешил. Джил схватила Майка за руку и зашептала:

– Майк… прекрати!

– Но Джил, я просто смотрел…

– Не разговаривай. Перестань и все. Погоди до дома!

Бун медленно произнес:

– Я не уверен, можно ли назвать это чудом. Видимо, автомату нужен ремонт. Херувим, сюда! – крикнул он и добавил: – Лучше, наверное, не брать последний выигрыш. – И скормил машине еще один жетон.

Колеса остановились – на этот раз без вмешательства Майка, – провозглашая: «ФОСТЕР – ЛЮБИТ – ТЕБЯ».

– Счастливый день, – сказал подошедший Херувим. – Нужна помощь?

– Три банка подряд, – сказал ему Бун.

– Три?

– Ты что, не слыхал музыку? Оглох? Мы будем в баре; принеси деньги туда. И пусть кто-нибудь посмотрит машину.

– Да, епископ.

Бун поспешно повел их в бар.

– Лучше увести вас отсюда, – весело заговорил он, – пока вы не обобрали Церковь. Док, вам всегда так везет?

– Всегда, – торжественно ответил Харшоу. Он твердил себе, что не знает, какое мальчик имеет к этому отношение… но радовался, что это тяжкое испытание закончилось.

Бун подвел их к стойке с табличкой «Занято» и сказал:

– Вот здесь… или маленькая леди желает сесть?

– Нет, мне и так хорошо. – «Назови меня еще разок маленькой леди» и я спущу на тебя Майка!"

Бармен поспешил к ним.

– Счастливый день. Ваше обычное, епископ?

– Двойное. Что для вас, док? Мистер Смит? Не стесняйтесь. Вы в гостях у архиепископа.

– Бренди, пожалуйста. И воды запить.

– Бренди, пожалуйста, – повторил Майк и добавил: – Но без воды, будьте добры.

Вода не была сутью, и все же он не желал пить воду здесь.

– Вот это я понимаю! – от всей души воскликнул Бун. – Вот это характер так характер! Без воды. Получили? Ладно, это шутка. – Он ткнул Джубала под ребра. – Что для маленькой леди? Кола? Молоко для розовых щечек? Или настоящий Счастливый День, как для взрослых?

– Сенатор, – сдерживаясь, спросила Джил, – хватит ли вашего гостеприимства на мартини?

– Хватит ли? Лучшее мартини в мире: мы не добавляем вермут. Взамен мы благословляем его. Двойное мартини маленькой леди. Благословляю тебя, сын мой, и поторопись. У нас есть немного времени, чтобы выпить и отдать дань уважения архангелу Фостеру. После – в Святилище, послушать архиепископа.

Спиртное прибыло одновременно с выигрышем. Бун благословил их, и они выпили, потом он поспорил с Джубалом из-за трехсот долларов. Бун настаивал на том, что все призы должны принадлежать Харшоу. Джубал, однако, положил все деньги в чашу для пожертвований.

Бун довольно кивнул.

– Док, это свидетельствует о щедрости вашей души. Мы еще вас спасем. Еще по маленькой, люди?

Джил надеялась, что кто-нибудь скажет «да». Джин был с водой, но он зажег внутри огонек терпимости. Никто, однако, не откликнулся, и Бун повел их вверх по лестнице, мимо надписи, гласящей: ИЩУЩИМ И ГРЕШНИКАМ ВХОД ЗАПРЕЩЕН – РЕЧЬ ИМЕННО О ТЕБЕ!

В конце были ворота.

– Епископ Бун и три пилигрима, гости архиепископа, – произнес Бун.

Створки разошлись. Он провел их по изгибающемуся коридору в комнату. Она была обширна и обставлена с роскошью, которая напомнила Джил стиль похоронного бюро, хотя и была полна радостной музыкой: тема «Звенящие колокольчики» с наложением конгов. Джил почувствовала, что ее тянет танцевать.

Дальняя стена была стеклянной, и казалось, что ее вообще нет. Бун быстро проговорил:

– Вот мы и пришли, люди – в Общество. Вы не обязаны опускаться на колени, но сделайте это, если почувствуете, что так лучше. Большинство пилигримов поступает именно так. Он… совсем такой, как в тот миг, когда его призвали на небеса. – Бун простер руку с сигарой. – Разве он выглядит не как на самом деле? Плоть, оберегаемая чудом, не тронута тлением. Это тот самый стул, на котором он писал свои послания… и та самая поза, в которой он был, когда отправился на небеса. Его никогда не трогали – мы построили храм вокруг него… передвинув старую церковь, естественно, и сохранив ее святые камни.

Примерно в двадцати футах, на стуле, более похожем на трон, сидел к ним лицом старик. Он выглядел, как живой… напоминая Джил старого козла с фермы, на которой она проводила лето в детстве – выпяченная нижняя губа, бакенбарды, неприятные мутные глаза. По коже побежали мурашки: архангел Фостер внушал ложные чувства.

– Брат мой, это Старший? – спросил Майк по-марсиански.

– Не знаю, Майк. Говорят, что да.

– Я не грокаю Старшего.

– Говорю тебе, я не знаю.

– Я грокаю неправильность.

– Майк! Смотри у меня!

– Да, Джил.

– Что он говорит, маленькая леди? – спросил Бун. – Что вы спросили, мистер Смит?

– Ничего особенного, – поспешно ответила Джил. – Сенатору можно мне уйти? Я боюсь потерять сознание.

Она взглянула на труп. По небу плыли клубящиеся облака. Луч света прорвался в просвет и упал на лицо. Лицо мгновенно преобразилось, глаза стали яркими и живыми.

Бун успокаивающе произнес:

– Первый раз всегда так действует. Походите по галерее ищущих, это под нами. Там приходится глядеть вверх, и музыка там другая – тяжелая музыка, с инфразвуком, как я понимаю, – напоминает людям об их грехах. А эта комната – келья Счастливых Мыслей для высших представителей Церкви. Я прихожу сюда посидеть и выкурить сигару, когда чувствую себя не совсем хорошо.

– Будьте добры, сенатор…

– О, конечно. Подождите там, милая. Мистер Смит, оставайтесь здесь сколько угодно.

– Сенатор, – сказал Джубал, – не лучше ли нам послушать службу?

Они вышли. Джил вся тряслась: она страшно боялась, что Майк что-нибудь выкинет в этом ужасном мавзолее и их тут же линчуют.

Два охранника перед порталом Святилища скрестили копья, едва они приблизились.

– Проходите, проходите! – сказал Бун. – Эти пилигримы – личные гости архиепископа. Где их значки?

Значки были уже готовы, а с ними и шифр, отворяющий все двери.

– Сюда, епископ, – сказал важный привратник и провел их по широким ступеням в центральную ложу.

Бун отступил на шаг:

– Сначала вы, маленькая леди.

Бун хотел сесть рядом с Майком, но Харшоу опередил его, и Майк уселся между Джил и Джубалом, а Буну пришлось присоединиться сбоку.

Ложа была роскошной – контурные кресла, пепельницы, откидные столики для освежающих напитков. Они сидели над прихожанами, в сотне футов от алтаря. Прямо перед ними молодой священник заводил толпу, покачиваясь в такт музыке и двигая взад-вперед мускулистыми руками с тяжелыми кулаками. Его сильный бас время от времени присоединялся к хору, а потом возвысился, призывая:

– Ну-ка приподнимем свои зады! Не дадим дьяволу захватить себя врасплох!

Змеиный танец заколыхался у правого нефа, качнулся вперед, повернул к центральному нефу. Ноги топали в такт круговым движениям рук священника и синкопированному пению хора. Топ, топ, А-А! …Топ, топ, А-А! Джил почувствовала ритм и одурело подумала, как здорово было бы потанцевать – и все больше и больше людей присоединялось к танцу под задорные выкрики мускулистого священника.

– Этот мальчик – моя находка, – похвастался Бун. – Я проповедовал с ним в паре и понял, что он может завести толпу до умопомрачения. Преподобный «Джаг» – Джакерман – играл правым тэклом у «Таранов». Вы видели его, конечно.

– Боюсь, что нет, – ответил Джубал. – Я не смотрю футбол.

– В самом деле? Знаете, во время сезона наиболее ревностные прихожане остаются после службы, перекусывают прямо на скамьях и смотрят игру. Стена за алтарем отходит в сторону, и вы видите величайший из стереобаков. Пожалуйте смотреть. Изображение лучше, чем дома, а переживаешь еще больше, потому что вокруг люди. – Он свистнул. – Херувим, сюда!

Появился запыхавшийся привратник.

– Да, епископ?

– Сын мой, ты убежал так быстро, что я не успел отдать распоряжения.

– Виноват, епископ.

– С чувством вины никогда не попадешь на небеса. Будь всегда счастлив, сын мой. Если внутри тебя всегда будет эта старая пружинка, ты будешь крепко стоять на ногах. Еще по разочку, люди? – Он отдал распоряжения и добавил: – Принеси горсть моих сигар… возьмешь у главного бармена.

– Сию минуту, епископ.

– Благословляю тебя, сынок. Неси побыстрее…

Змеиный танец извивался почти под ними; Бун перегнулся через край ложи, приложил руки рупором ко рту и крикнул, перекрывая шум:

– Доун! Эй, Доун!

Женщина внизу подняла голову, и он кивнул ей. Она улыбнулась.

– Принеси-ка нам виски с содовой. Лети.

Женщина появилась сразу же, как только приготовила коктейль. Бун откинул для нее сиденье в заднем ряду.

– Дорогая моя, эта маленькая леди в углу – мисс Бодмен, рядом со мной – знаменитый доктор Джубал Харшоу…

– В самом деле? Доктор, я считаю, ваши рассказы просто божественны!

– Спасибо.

– Правда-правда! Я записана один ваш рассказ на ленту, и он убаюкивает меня каждый вечер.

– Лучшей похвалы писатель не может ожидать, – ответил Джубал с застывшим лицом.

– Достаточно, Доун, – вмешался Бун. – Молодой человек между нами… мистер Валентайн Майкл Смит, Человек с Марса.

Ее глаза округлились.

– О боже!

– Благословляю тебя, дитя! – взревел Бун. – Вот так сюрпризец, а?

– Вы действительно Человек с Марса? – спросила она.

– Да, мисс Доун Ардент.

– Зовите меня просто Доун. О боже!

Бун легонько тронул пальцами ее руку.

– Разве тебе неведомо, что сомневаться в словах епископа грешно? Тебе не хотелось бы вывести Человека с Марса к свету?

– О, еще как!

«Надо думать, гладкая ты сучка!» – возмутилась про себя Джил. С самого появления мисс Ардент в ней назревала злость. Платье этой женщины было с длинными рукавами, высоким воротом и непрозрачное, но не скрывало ничего. Материя была цвета ее загорелой кожи, и Джил была уверена, что кожа – это все, что было под ним. Не считая самой мисс Ардент, которой было там очень много. Одежда была показушно скромной по сравнению с одеждой большинства прихожанок, часть из которых, казалось, были теперь готовы забиться в припадке.

Джил подумала, что мисс Ардент выглядит так, словно только что выбралась из постели и готова забраться туда снова. С Майком. «Перестань наваливаться на него своим скелетом, дешевка!»

– Я поговорю с архиепископом, дорогая, – сказал Бун. – А теперь иди вниз и командуй парадом. Ты нужна Джагу.

– Да, епископ. Рада была встретиться с вами, мисс Бодмен и доктор Харшоу. Надеюсь увидеть вас снова, мистер Смит. Я буду молиться за вас. – И она, раскачиваясь в такт музыке, заторопилась к пастве.

– Хорошая девушка, – радостно возвестил Бун. – Видели когда-нибудь, как она работает, док?

– Пожалуй, нет. А что она делает?

– Вы не знаете?

– Нет.

– Разве вы никогда не слышали ее имени? Это Доун Ардент – самая высокооплачиваемая звезда стриптиза на всем калифорнийском побережье, вот она кто. Работает в радужном пятне, и когда дело доходит до туфелек, свет лежит только на лице, и больше ничего нельзя увидеть. Очень эффектно. Крайне возвышенно. Можно ли поверить, глядя на это сияющее личико, что она была аморальнейшей женщиной?

– Не могу в это поверить!

– Однако это так. Спросите у нее самой. Она расскажет. А лучше пройдемте в чистилище для ищущих – я дам вам знать, когда будет она. Когда она кается, это придает другим женщинам смелости в признании собственных грехов. Она не скрывает ничего – ей становится лучше от того, что она помогает людям. Очень самоотверженна: каждый субботний вечер прилетает для занятий в воскресной школе. Она ведет Класс Счастливых Молодых Людей, и посещаемость улучшилась, лишь только она взялась за это дело.

– В это я могу поверить, – согласился Джубал. – И насколько молоды эти молодые счастливцы?

Бун рассмеялся.

– Меня-то вы не проведете, старый черт. Кто-то рассказал вам про девиз класса Доун «Быть молодым никогда не поздно».

– И все-таки?

– Вы все равно не сможете примкнуть к ним, пока не увидите свет и не пройдете очищение. Есть одна Истинная Церковь, в отличие от этих ловушек сатаны, этих смердящих ям беззакония, именующих себя «церквями», чтобы склонить неосторожных к идолопоклонству и прочим мерзостям. Вы не можете просто зайти, чтобы убить пару часов, потому что на улице дождь; вы должны сперва стать спасенными. Фактически… ого, скоро передача. – Во всех углах огромного зала мигали огоньки. – Джаг разогрел их. Теперь вы увидите действие!

Участвующие в змеином танце (сидящих осталось совсем мало) отбивали такт ладошами и прыгали вверх-вниз. Привратники поспешно поднимали упавших, часть из которых, преимущественно женщины, корчились и исходили пеной. Этих они сваливали на алтарь и оставляли биться, словно рыба на берегу. Бун указал сигарой на одну из них – тощую и рыжеволосую, лет около сорока, чье платье било сильно порвано.

– Видите эту женщину? С год назад она прошла обряд, не стремясь к этому душой. Иногда архангел Фостер использует ее уста, чтобы говорить с нами… и когда это случается, требуется четверо крепких служек, чтобы удерживать ее. Она может отправиться на небеса в любой момент, она всегда готова. Кому-нибудь нужна передышка? Бар закрывается, раз камеры включены. Сейчас дело пойдет живей.

Майк позволил, чтобы его стакан наполнили. Он не разделял отвращения Джил к происходящему. Он смутился, когда обнаружил, что Старший оказался всего-навсего испорченной едой, но отложил это на потом и сейчас упивался царящим внизу сумасшествием. У него был настолько сильный марсианский привкус, что он испытывал одновременно и ностальгию, и тепло родного дома. Здесь не было ничего марсианского, все было совершенно иным, и все же он грокал возрастающую близость, такую же настоящую, как и в водной церемонии, и в такой множественности и интенсивности, какой никогда не встречал вне своего гнезда. Он отчаянно желал, чтобы кто-нибудь пригласил его присоединиться к прыгающим, даже ноги подрагивали, стремясь увести его вниз, к танцующим.

Он узнал мисс Доун Ардент. Может, она пригласит его? Он узнал ее не по размерам и пропорциям, хотя она была почти того же роста, что и брат Джил, при почти тех же формах. Мисс Доун Ардент имела свое лицо, свои боли, печали и направления возрастания близости под теплой улыбкой. Он подумал, что мисс Доун Ардент может однажды пожелать разделить с ним воду. Сенатор епископ Бун заставлял его держаться настороже, – и он был рад, что Джубал не посадил их рядом, но он жалел, что мисс Доун Ардент отослали.

Мисс Доун Ардент так и не взглянула вверх; процессия увлекла ее в сторону.

Человек на платформе воздел руки. В огромной пещере стало тихо. Неожиданно он резко бросил руки вниз.

– Кто счастлив?

– Мы счастливы!

– Почему?

– Бог… любит… нас!

– Откуда вы знаете?

– Фостер сказал!

Он упал на колени, подняв над головой кулаки.

– Услышим же львиный рев!

Все заревели, завопили, завизжали, а он, размахивая кулаком, словно дирижерской палочкой, поднял их голоса вверх, потом опустил, загоняя почти до инфразвукового ворчанья, и бросил затем в крещендо, которое сотрясло даже балкон. Майк включился в хор с таким болезненным экстазом, что даже испугался, что вдруг отключится. Но Джил говорила, что он это не должен делать, только у себя в комнате. Он справился с собой и позволил теплым волнам прокатываться сквозь себя.

Человек на платформе поднялся с колен.

– Наш первый гимн, – быстро проговорил он, – посвящается Пекарням Манны, производителям Ангельского Хлеба, хлебов любви с улыбающимся лицом нашего архиепископа на каждой обертке, внутри которой может найтись ценный премиальный купон, который можно реализовать в ближайшей церкви Нового Откровения. Братья и сестры, завтра Пекарни Манны, имеющие отделения по всей стране, начинают гигантскую дешевую распродажу. Посылайте своих детей в школу с пузатой коробкой печенья архангела Фостера. Каждая штучка благословлена и завернута в соответствующий текст – и молитесь за то, чтобы каждое печенье, отданное приятелю, привело дитя грешника к свету. А теперь давайте оживим это святыми словами нашего любимца: «Вперед, дети Фостера». Все вместе…


– Вперед, дети Фосте-РА!

Разбейте врагов…

Наш щит – это ве-РА,

Опора – любовь!

– Второй куплет!

– Не слушайте грешни-КОВ!

С нами господь!


Майк так радовался, что даже не пытался грокнуть слова. Он грокал, что не слова были сутью; сутью была возрастающая близость. Танец начался снова, танцующие вместе с хором бормотали призывы и угрозы.

После гимна были объявления, небесные послания, новая реклама, уведомление о новом шифре на дверях. Второй гимн «Поднимая счастливые лица» был заказан Районным Универмагом Даттельбаума, «где спасенные покупают, ничего не боясь», поскольку там не предлагается товаров с клеймом конкурента – и в каждом отделе есть Комната Счастья для детей, где за ними присматривает сестра из спасенных.

Священник подошел к краю возвышения и приставил ладонь к уху.

– Диг-би… ДИГ-БИ!

– Что-что?

– Диг-би… ДИГ-БИ!

– Громче! Чтобы он вас услышал!

– ДИГ-БИ-ДИГ-БИ! – хлоп-хлоп, топ-топ. – ДИГ-БИ-ДИГ-БИ! – хлоп-хлоп, топ-топ.

Это продолжалось и продолжалось, пока здание не задрожало. Джубал наклонился к Буну.

– Еще немного, и им удастся то, что некогда сделал Самсон.

– Не бойтесь, – ответил Бун, не выпуская изо рта сигары. – Стены крепки, они поддерживаются верой. Храм построен, чтобы сотрясаться, так оно и было задумано.

Огни начали гаснуть, занавес разошелся в стороны, и ослепительное сияние очертило архиепископа, потрясающего над головой сомкнутыми руками.

Ответом ему был львиный рев, а он улыбался и посылал всем воздушные поцелуи. По пути к кафедре он остановился, поднял одну из одержимых, все еще бьющуюся в припадке, поцеловал, ее, осторожно упустил на пол и двинулся дальше, потом остановился и склонился над рыжеволосой женщиной. Он протянул руку за спину, и в ней очутился микрофон. Он обнял женщину одной рукой за плечи и приблизил к ее губам микрофон.

Майк не разобрал слов. Похоже, они не были английскими. Архиепископ стал переводить, выкрикивая обрывки фраз в паузах, когда переставала пузыриться пена:

– Архангел Фостер с нами… Он нами доволен. Поцелуйте сестру справа… Архангел Фостер любит вас. Поцелуйте сестру слева от вас. У него есть послание для вас.

Женщина заговорила снова. Дигби заколебался.

– Что такое? Умоляю, громче.

Она забормотала, срываясь на визг.

Дигби поглядел вверх и улыбнулся.

– Его послание предназначено пилигриму с другой планеты – Валентайну Майклу Смиту, Человеку с Марса! Где вы, Валентайн Майкл Смит? Встаньте!

Джил попыталась удержать его, но Джубал проворчал:

– Легче не противиться. Пусть встанет. Помаши рукой, Майк, и сядь.

Майк так и сделал, удивляясь, почему это все кричат: «Че-ло-век с Мар-са… Че-ло-век с Мар-са!»

Проповедь, похоже, имела какое-то отношение я к нему, но он не мог толком в этом разобраться. Слова были все-таки английскими; но казалось, что они неправильно приставлены друг к другу, и было так много шума, так много хлопанья в ладоши, так много выкриков «Алилуйя!» и «Счастливый день!», что он совсем смешался.

Проповедь окончилась. Дигби предоставил молодому священнику продолжать службу и вышел.

Бун поднялся.

– Идемте, дети мои. Мы должны опередить толпу.

Майк поднялся следом, держа Джил за руку. Вскоре они шли по сводчатому коридору.

– Это тот, что ведет к посадочной площадке? – спросил Джубал.

– Я велел шоферу подождать.

– А? – оглянулся Бун. – Да, тот самый. Но мы идем к архиепископу.

– Что? – Джубал остановился. – Нет, нам пора идти.

Бун уставился на него.

– Доктор, архиепископ ждет. Вы должны засвидетельствовать свое уважение. Вы же у него в гостях.

Джубал сдался:

– Ладно… Надеюсь, там не будет толпы? Мальчик и так слишком возбужден.

– Только архиепископ.

Бун открыл дверь лифта. Через несколько секунд они уже были в гостиной Дигби.

Отворилась дверь, из нее торопливо вышел Дигби. Он сменил свое облачение и был теперь в ниспадающих одеждах. Он улыбнулся.

– Простите, что заставил вас ждать, дети мои. Пришлось немного сполоснуться. Вы не можете себе представить, как потеешь, побивая Сатану. Так это Человек с Марса? Бог да благословит тебя, сынок. Добро пожаловать в дом Господень. Архангел Фостер желает, чтобы ты чувствовал себя как дома. Он смотрит на тебя.

Майк не отвечал. Джубала удивило, что Дигби оказался таким коротышкой. Что он использовал на сцене? Высокие каблуки? Или освещение? Несмотря на козлиную бородку, которую он носил в подражание Фостеру, человек этот напоминал Джубалу бывалого пройдоху-коммивояжера: та же улыбка, та же мягкая манера разговора. Но он напоминал Джубалу и кого-то из знакомых… Точно! «Профессора» Саймона Магуса, покойного мужа Беки Веси. Джубал почувствовал к священнику некоторую теплоту. Саймон был самым приятным стервецом из всех, кого он знавал.

Дигби тем временем одарил своим обаянием Джил:

– Не опускайся на колени, дочь моя. Все мы здесь друзья.

Он заговорил с Джил, поразив ее и своей осведомленностью обо всей ее подноготной, добавив под конец:

– Я глубоко уважаю твою профессию, дочь моя. В святых словах архангела Фостера Бог повелевает нам заботиться о теле, дабы душа могла искать свет, не тревожимая плотью. Я знаю, что ты пока еще не стала одной из нас, но дело твое благословлено Господом. Все мы путники на дороге к небесам.

Он повернулся к Джубалу.

– Вы тоже, доктор. Архангел Фостер говорит, что Бог повелевает вам быть счастливыми… и часто бывало так, что я клал свой посох, смертельно уставший, и целый час наслаждался одним из ваших рассказов… и вставал посвежевшим, готовым к новой битве.

– Благодарю вас, епископ.

– Это действительно так. У меня есть данные о вас, проанализированные на небесах… ладно-ладно, не обращайте внимания, Я знаю, что вы неверующий. Даже для Сатаны есть место в Великом Плане Господа. Для вас не пришло еще время уверовать. Из вашей печали и сердечной боли ткете вы счастье для других. Так начертано на вашей странице в Великой Книге. Впрочем, простите! Я пригласил вас сюда не для того, чтобы спорить о теологии. Мы вообще не спорим: мы ждем, пока вы не увидите свет, и тогда принимаем вас. Сегодня же мы просто насладимся обществом друг друга.

Джубал признался себе, что речистый мошенник оказался хорошим хозяином: кофе, выпивка и еда были просто великолепны. Майк, казалось, слегка нервничал, особенно когда Дигби отвел его в сторонку и о чем-то заговорил. А, плевать. Мальчику полезно встречаться с разными людьми.

Бун показывал Джил ларец с реликвиями Фостера. Джубал забавлялся его рассказом, намазывая на тост паштет из гусиной печени. Щелкнул дверной замок. Он оглянулся. Дигби и Майк исчезли.

– Куда они ушли, сенатор?

– А? Что вы сказали, доктор?

– Епископ Дигби и Майк. Где они?

Бун сделал вид, будто только сейчас заметил закрытую дверь.

– А… они пошли вон туда на минутку. Это комната для приватных встреч. Вы ведь там не бывали? Епископ показывал вам ее?

– Э… да.

Это была комната с, креслом на возвышении («Троном», – с усмешкой поправил себя Джубал) и скамеечкой у его подножия. Интересно, кто из них усядется на трон, а кто на скамеечку. Если этот мишурный епископ затеет с Майком разговор о религии, он будет шокирован.

– Надеюсь, они не задержатся надолго.

– Конечно. Видимо, мистер Смит захотел перемолвиться с епископом парой слов. Вот что: я скажу шоферу, чтобы он ждал в конце того коридора, где мы сели в лифт. Это личный вход архиепископа. Вы сэкономите минут десять.

– Вы очень любезны.

– Так что если у мистера Смита лежит что-то на душе, не будем торопить его. Я пойду позвоню.

Бун вышел.

– Джубал, – сказала Джил, – мне это не нравится. Мне кажется, нас очень ловко обошли, чтобы оставить Майка наедине с Дигби.

– Само собой.

– Они не имеют права! Я сейчас ворвусь к ним и скажу Майку, что нам пора идти.

– Успокойся, – ответил Джубал. – Ты ведешь себя, словно перепуганная курица. Если Дигби намерен перетянуть Майка на свою сторону, кончится это тем, что Майк перетянет его на свою. Идеи Майка трудно поколебать.

– И все равно… мне это не нравится.

– Успокойся. Пожуй вон чего-нибудь.

– Я не голодна.

– Если я не буду есть на дармовщину, меня выгонят из писателей. – Он водрузил изрядный кус вирджинского окорока на ломоть хлеба с маслом, добавил того-другого-третьего и откусил от этого шаткого сооружения.

Прошло десять минут. Бун не вернулся.

– Джубал, я намерена вытащить Майка отсюда, – решительно объявила Джил.

– Валяй.

Она подергала дверную ручку.

– Дверь заперта.

– Я так и думал.

– Что нам делать? Сломать ее?

Джубал оглядел дверь.

– М-м… С тараном и десятком крепких ребят я бы попробовал. Джил, эта дверь годится для банковского подвала.

– Что же нам делать?

– Стучи, если хочешь. А я посмотрю, где там Бун.

Когда Джубал выглянул в коридор, он увидел, что сенатор возвращается.

– Прошу прощения, – сказав тот, – пришлось посылать херувима за вашим шофером. Он был в Комнате Счастья, перекусывал.

* * *

– Сенатор, – заявил Джубал, – нам пора идти. Не будете ли вы так любезны сказать об этом епископу Дигби?

На лице Буна отразилось смятение.

– Я мог бы позвонить, если вы так настаиваете. Но я не могу войти туда во время приватной беседы.

– Так позвоните.

Открывшаяся дверь вывела Буна из неловкого положения. На пороге появился Майк. Джил увидела его лицо и воскликнула:

– Майк! Ты в порядке?

– Да, Джил.

– Я скажу архиепископу, что вы уходите, – сказал Бун и вышел. И сразу же вернулся. – Он ушел, – сообщил он. – Там есть дверь в его кабинет. – Бун улыбнулся. – Подобно кошкам и кухаркам архиепископ входит без предупреждения. Это шутка. Он сказал, что «до свидания» ничего не прибавит к счастью. Не обижайтесь.

– Мы не обижаемся. Спасибо вам за самое интересное событие в моей жизни. Нет-нет, не беспокойтесь; мы сами найдем дорогу.

### Глава 24

Лишь только «грейхаунд» взмыл в воздух, Джубал спросил:

– Майк, что ты думаешь об этом?

Майк задумался.

– Я не грокнул.

– Не только ты, сынок. Что такое говорил тебе епископ?

Майк помолчал некоторое время.

– Мой брат Джубал, я должен все обдумать, пока не грокну.

– Тогда думай.

Джил вмешалась в разговор:

– Джубал, как они не загремят со всем этим?

– С чем?

– Со всем. Это же не церковь, это сумасшедший дом.

– Нет, Джил. Это церковь… и логический эклектизм нашего времени.

– Что?

– Новое Откровение – старый фокус. Не Фостер и не Дигби ее придумали. Они просто слепили из кусков лакомую приманку, подмазали ее кое-где и пустили в дело. И какое дело! Меня тревожит, что я вполне могу дожить до того времени, когда эта штука станет обязательной для всех.

– О нет!

– О да. Гитлер начинал с меньшего, а все, что у него было, это ненависть. Счастьем торговать гораздо выгоднее. Я знаю, я сам из той же шайки, как напомнил мне Дигби. – Джубал поморщился. – Я должен был съездить ему по физиономии, а вместо этого расплылся в улыбке. Вот почему я боюсь его. Он умен. Он знает, что людям надо. Счастье. Мир слишком долго боялся греха. Теперь Дигби говорит, что бояться ничего не надо ни в этой жизни, ни после, и что бог повелевает всем быть счастливыми. День за днем он твердит: "Ничего не бойтесь, будьте счастливы".

– Так это же хорошо, – возразила Джил. – Он работает изо всех сил, вот только…

– Вздор! Он играет изо всех сил.

– Нет, у меня сложилось впечатление, что он действительно предан своей идее, что он пожертвовал ради…

– Вздор, я сказал. Джил, из всей чепухи, иже еси в нашем мире, альтруизм хуже всего. Люди все время делают лишь то, что хотят. Если они страдают при необходимости выбора – если выбор выглядит как «жертвенность» – можешь быть уверена, что это не более благородно, чем неудобство, вызванное жалостью… необходимостью выбора одной вещи, когда не можешь получить обе. Простой человек страдает всякий раз, когда он должен выбирать, потратить ли ему доллар на пиво или же отложить для детей, подниматься ли рано утром или потерять работу. Но он всегда выбирает либо меньшее зло, либо большее удовольствие. Негодяй и святой делают в конечном счете одинаковый выбор. Как Дигби. Святой или негодяй, он никак не суетливый дурак.

– Кто же он все-таки, Джубал?

– А разве есть разница?

– О, Джубал, ваш цинизм – поза! Конечно, разница есть.

– М-м… да, есть. Надеюсь, что он негодяй… потому что святой причинит в десять раз больше зла. Подумай хорошенько, и сама поймешь. Можешь называть это цинизмом… как будто это слово доказывает неправоту! Джил, что, собственно, тебе не нравится в их службах?

– Ну… все. Не скажете же вы, что это – богослужение!

– Хочешь сказать, что в Маленькой Коричневой Церкви, которую ты посещала девочкой, все делалось по-другому? Взгляни на вещи трезво, Джил. У Святого Петра тоже делают не то, что тебе нравится. И в Мекке.

– Да, но… Нигде не делают такого! Змеиные танцы… игральные автоматы… даже бар! Это просто непристойно!

– Я считаю, что храмовая проституция – это не так уж и непристойно.

– Фу!

– Я полагаю, что зверь с двумя спинами так же комичен во время служения богу, как и при других обстоятельствах. Что же касается змеиных танцев… Ты когда-нибудь видала службы трясунов? Я тоже ни разу. Церковь, ставящая препоны влечению полов, не сможет протянуть долго. Однако пляски во славу бога имеют древнюю историю. Им не обязательно быть артистичными – трясунам в жизни не видать Большого Театра, им достаточно простого энтузиазма. Не находишь же ты индийские танцы дождя непочтительными?

– Тут большая разница.

– Как везде и во всем. И чем больше различий, тем больше общего. Теперь об игральных автоматах… Когда-нибудь видала, как в церкви играют в бинго?

– Э… да. Наш священник прибегал к этому средству всякий раз, когда надо было выкупить закладную. Но только в пятницу вечером. Мы никогда не делали ничего такого во время службы.

– Вот как? Напоминает анекдот о жене, которая ужасно гордилась своей верностью: она ложилась с другим, только когда муж уезжал.

– Джубал, это совсем разные вещи.

– Вероятно. Аналогия гораздо тоньше логики. Но, «маленькая леди»…

– Еще улыбнитесь при этом!

– "О… это шутка". Джил, если вещь греховна в воскресенье, она греховна и в пятницу. Так, по крайней мере грокаю я… и, видимо, Человек с Марса. Единственное различие, которое я увидал, состоит в том, что фостериты выдают библейские изречения – причем бесплатно – даже если ты проиграл. Способно ли бинго на такое?

– Лживые словеса! Тексты Нового Откровения!.. Вы хоть читали их?

– Читал.

– Тогда сами знаете. Они лишь приодеты в библейские одежды. Частью приторно-сладки, в большинстве – нелепы… а некоторые просто злобны.

Довольно долгое время Джубал молчал. Наконец он произнес:

– Джил, ты знакома со священными писаниями индусов?

– Боюсь, что нет.

– А с Кораном? Или другими писаниями? Я могу привести пример из Библии, но не хочу задевать твои чувства.

– Вы не заденете моих чувств.

– Что ж, я использую Ветхий завет, выбрав куски, которые обычно не очень-то расстраивают людей. Ты знаешь о Содоме и Гоморре? Как Лот был спасен из этих безнравственных городов, когда Яхве разрушил их?

– Конечно. Его жена превратилась в соляной столп.

– Это всегда казалось мне слишком сильным наказанием. Но мы говорили о Лоте. Петр описывает его как справедливого, благочестивого и праведного человека, которого тошнило от грязных разговорчиков нечестивых горожан. Святому Петру полагается быть образцом честности, поскольку ему вверены ключи от царства небесного. Но очень трудно понять, что же вознесло Лота на вершину добродетели. Он разделил пастбища по совету своего брата. Он попал в плен в битве. Он драпанул из города, чтобы спасти свою шкуру. Он накормил и приютил двух незнакомцев, однако его поведение показывает, что он знал, какие это важные персоны, но, с точки зрения Корана и моей собственной, его гостеприимство ценилось бы больше, сочти он их обыкновенными нищими. Помимо этих примеров и суждений Святого Петра есть только один случай, на основании которого можно судить о честности Лота… честности настолько исключительной, что небесное заступничество спасло его жизнь. Смотри Книгу Бытия, глава девятнадцатая, стих седьмой.

– И что она говорит?

– Найди сама. Я не жду, что ты поверишь мне.

– Джубал! Вы самый противный человек из всех, что я встречала.

– А ты очень миленькая девочка, поэтому я не обращаю внимания на твое невежество. Ладно, но потом проверь сама. Соседи Лота ломились в его дверь и хотели прогнать этих парней из города. Лот не спорил, он предложил сделку. У него были две дочери, девственницы, как он говорил. Он сказал толпе, что отдаст им этих девочек, и они вольны делать с ними все, что пожелают, другими словами, собачью свадьбу. Он умолял их делать с его дочерьми кому что нравится… только перестать стучать в дверь.

– Джубал… Там действительно так говорится?

– Я осовременил язык, но смысл так же безошибочен, как подмигивание шлюхи. Лот предлагал ораве мужиков – «юношей и старцев», как говорится в Библии – надругаться над двумя девственницами, лишь бы только они перестали стучать в дверь. Кстати! – Джубал просиял. – Следовало испробовать тот же способ, когда гориллы из СС ломились в мои двери! Может, я попал бы на небеса. – Он призадумался. – Нет, здесь требуется «нетронутая девственница», и я бы не знал, кого из вас предлагать.

– Бр-р! Уж только не меня.

– Что ж, и Лот мог ошибаться. Но именно это он обещал – своих девственных дочерей, юных, хрупких и напуганных, – настаивая, чтобы шайка громил изнасиловала их, лишь бы его самого оставили в покое! – Джубал выругался. – Библия величает этого подонка праведником.

Джил медленно проговорила:

– Я не думаю, чтобы именно так нам объясняли это в воскресной школе.

– Черт побери, взгляни сама! Это не единственный удар для тех, кто читает Библию. Возьмем Елисея. Елисей был таким святым, что одно прикосновение к его костям возвращало мертвецов к жизни. Он был таким же плешивым старым прощелыгой, как и я. И вот однажды дети принялись смеяться над его лысиной, точно так же, как порой делаете и вы, девушки. Поэтому бог послал медведей, разодравших сорок два ребенка на кровавые куски. Вот что говорит нам вторая глава Книги Царств.

– Босс, я никогда не смеялась над вашей лысиной.

– А кто послал от моего имени запрос этому, шарлатану-парикмахеру? Кто бы это ни была, бог-то это знает, и она должна теперь беречься медведей. Библия переполнена подобными вещами. Преступления, выворачивающие душу наизнанку, защищаются божественным повелением или божественным дозволением… добавь сюда же отсутствие здравого, смысла и объяснимых законов общественного поведения. И если бы одна только Библия. Попробуй найди хотя бы кусочек чистой земли среди порнографического хлама, который сходит за священные писания индусов. Возьми дюжину других религий. Но я не осуждаю их; я вполне допускаю, что одна из этих мифологий и есть истинное слово Божие… что Бог и впрямь параноик, разорвавший на куски сорок два ребенка лишь за то, что они осмеяли проповедника. С моей точки зрения Новое Откровение Фостера – всего лишь сладенькая конфетка. Патрон епископа Дигби – добрый дядюшка. Он хочет, чтобы люди были счастливы, счастливы на Земле и получили вечное блаженство на небесах. Он не требует, чтобы ты истязала плоть. Нет-нет! Это очень экономная упаковка. Любишь выпивку, азартную игру, пляски и женщин – приходи в церковь и занимайся этим под божественным покровительством. Занимайся этим с чистой совестью. Получай от этого удовольствие. Живи этим! Будь счастлив! – Джубал попытался изобразить на лице счастье. – Конечно, есть и обязанности; бог епископа Дигби ожидает признания. Каждый, кто глуп настолько, что отказывается быть счастливым в его понимании, является грешником и заслуживает того, что с ним случается. Но это правило – общее для всех богов. Не вини Фостера и Дигби. Их танцевальная подмазка со всех сторон ортодоксальна.

– Вот вы и обращены наполовину.

– Ну уж нет! Мне не нравятся змеиные танцы, я недолюбливаю толчею и не позволю всякой дряни указывать, где мне проводить воскресенья. Я просто протестую против твоих слов о том, что они все делают не так. Как литература Новое Откровение – куча серых мыслишек… Да так и должно быть. Свою Библию они составили, передрав другие книги. Что же до внутренней логики, хотя мирские правила и не распространяются на священные писания, но Новое Откровение вообще выходит за всяческие рамки, временами яростно кусая собственный хвост. Попробуй сопоставить Ветхий завет с Новым или буддистское учение с его апокрифами. Как мораль фостеризм представляет собой фрейдистскую этику, подслащенную для тех, кто не способен воспринимать психологию впрямую, хотя я сомневаюсь, чтобы старый развратник, написавший Библию – прости, «вдохновленный написать» – знал об этом: он не был ученым. Но он чувствовал время, использовал дух времени. Страх, комплекс вины, утрата веры – разве мог он такое пропустить? Ладно, кончай разговор, я вздремну.

– Сами же и болтали больше всех.

– Ну, женщины всегда провоцировали меня на разговоры.

Прибыв домой, они обнаружили, что Кэкстон и Махмуд уже давным-давно ждут их. Бен расстроился, не застав Джил, однако компания Мириам, Энн и Доркас довольно быстро подняла ему настроение. Махмуд всегда заявлялся под предлогом встречи с Майком или доктором Харшоу; однако он тоже не выказывал огорчения, если в его распоряжении оказывались лишь еда, выпивка и сад Джубала. Мириам как раз царапала его спину, в то время как Доркас вцепилась в волосы. Джубал взглянул на него.

– Не вставай.

– Если бы я мог! Она же сидит на мне. Привет, Майк!

– Привет, мой брат Стинки доктор Махмуд, – Майк торжественно поприветствовал Бена и попросил у всех извинения:

– Иди, иди, сынок, – ответил ему Джубал.

Энн спросила:

– Майк, ты перекусишь?

– Энн, я не голоден. Благодарю тебя, – церемонно ответил он, повернулся и вошел в дом.

Махмуд извернулся, чуть не сбросив Мириам.

– Джубал! Что такое с нашим сыном?

– Да, – поддержал Бен, – он выглядит больным.

– Оставьте его. Чрезмерная доза религии, – Джубал коротко пересказал утренние события.

Махмуд нахмурился.

– Стоило ли оставлять его с Дигби? Мне кажется, что это – прости меня, мой брат, – неумно.

– Стинки, он должен сам преодолевать подобные трудности. Ты вколотил в него теологию – он говорил мне. Можешь ты назвать хотя бы одну причину, по которой Дигби должен, упускать свой шанс? Ответь как ученый, а не как мусульманин.

– Я не могу отвечать не как мусульманин, – кротко возразил доктор Махмуд.

– Извини. Я принимаю эту неизбежность, хотя и не согласен с ней.

– Джубал, я использовал слово «мусульманин» в его точном смысле, а не в том узком, который Мариам вкладывает в слово «магометанин».

– Как я и буду тебя называть, пока не научишься произносить «Мириам»! Перестань дергаться.

– Да, Мариам. Ох! Для чего женщине быть такой сильной? Джубал, как ученый я нахожу Майкла сущим кладом. Как мусульманин я нахожу в нем готовность подчиниться воле Божьей… и это наполняет меня радостью за него, хотя тут есть еще трудности, и он так и не грокнул еще, что означает английское слово «God» <Бог>. – Он пожал плечами. – Как впрочем, и арабское «Аллах». Но как человек – и раб Господень – я люблю этого парня, нашего приемного сына и водного брата, и не позволю ему подпадать под дурное влияние. Даже помимо его вероучения этот Дигби производит весьма дурное впечатление. А ты что думаешь?

– Ole! – хлопнул в ладоши Бен. – Он скользкий тип. Я не ставлю в свою колонку материал о его надуваловке только потому, что синдикат боится это печатать. Стинки, продолжай говорить. Я, пожалуй, изучу арабский и куплю себе молитвенный коврик.

– Надеюсь на это. Правда, коврик необязателен.

Джубал вздохнул.

– Согласен с вами. Лучше бы мне увидеть Майка курящим марихуану, чем обращенным в веру Дигби. Но не думаю, что для Майка опасна вся эта синкретическая окрошка… Он должен научиться сопротивляться дурным влияниям. Я считаю ваше влияние добрым, но не думаю, что ваши шансы слишком велики: у мальчика восхитительно ясный ум. Магомет может просто проторить путь новому пророку.

– Если будет воля Аллаха, – ответил Махмуд.

– Значит и спорить не о чем, – заключил Джубал.

– Без вас мы обсуждали религию, – негромко сказала Доркас. – Босс, вам известно, что женщины не имеют души?

– Правда?!

– Так говорит Стинки.

– Мариам, – пояснил Махмуд, – желала знать, почему мы, «магометане», думаем, что только мужчины имеют души.

– Мириам, это такое же вульгарное утверждение, как и мнение о том, что евреи приносят в жертву христианских младенцев. Коран гласит, что в рай попадают целые семьи – мужчины вместе с женщинами. Например, смотри «Золотой орнамент», стих шестнадцатый. Верно, Стинки?

– "Приидите в Сад, вы и жены ваши, и будьте счастливы". Примерно так это можно перевести, – согласился Махмуд.

– Ну, – сказала Мириам, – я слышала о прекрасных гуриях которые служат магометанам-мужчинам для услад в раю, и это как-то не оставляет места для жен.

– Гурии, – возразил Джубал, – это совершенно особые создания, как джинны и ангелы. Им не нужна душа. Начать с того, что они вообще духи, вечные, неизменные и прекрасные. Есть и мужчины-гурии, или, по крайней мере, их эквивалент. Гуриям не надо заслуживать путь в рай. Они что-то вроде персонала. Они обносят всех изысканнейшей пищей и напитками, после которых не бывает похмелья, и развлекают, если это требуется. Но души жен не должны работать. Так, Стинки?

– Достаточно близко, если не брать в расчет непочтительности в словах. Гурии… – он сел так внезапно, что свалил Мириам. – Слушайте! Возможно вы, девушки, и не имеете душ!

Мириам обиделась:

– Ну-ка, неблагодарная неверная собака, возьми свои слова обратно!

– Мир, Мариам! Если у тебя нет души, то ты, как-никак, бессмертна. Джубал… возможно ли для человека умереть, не заметив этого?

– Не могу сказать. Ни разу не пробовал.

– Может, я умер на Марсе, и мне просто приснилось, что я вернулся домой? Оглянитесь! Сад, которому позавидовал бы сам пророк. Четыре прекрасные гурии, предлагающие вкуснейшую еду и изысканнейшие напитки в любой час. Даже их партнеры-мужчины, чтобы ничего не давалось слишком легко. Это же истинный рай.

– Гарантирую, что нет, – заверил его Джубал. – Я плачу за это налоги.

– Но это не касается меня.

– И возьмем этих гурий… Если даже допустить, что они обладают той же красотой… В конце концов, красота – в глазах смотрящего…

– Они именно такие.

– А ты еще заплатишь за это, босс, – прибавила Мириам.

– …все же остается, – подчеркнул Джубал, – одна обязательная особенность гурий.

– Ммм… – протянул Махмуд, – не следует углубляться в эту тему. В раю это не временное физическое состояние, а постоянный божественный атрибут.

– В таком случае, – с энтузиазмом воскликнул Джубал, – я уверен, что это – не гурии.

Махмуд вздохнул.

– Тогда я должен обратить одну из них.

– Почему одну? Тут есть места, где ты можешь насладиться в полной мере.

– Нет, брат мой. Мудрые слова пророка говорят, что хотя Закон и разрешает четырех, невозможно иметь дело более, чем с одной за раз.

– Что ж, это некоторое утешение. И кого же ты выберешь?

– Сейчас посмотрим. Мириам, чувствуешь ли ты себя божественно?

– Пошел к черту! Нашел себе гурию.

– Джил?

– Ну уж нет, – запротестовал Бен. – Это мое поле деятельности.

– Тогда позднее, Джил. Энн?

– Очень жаль. У меня свидание.

– Доркас? Ты мой последний шанс.

– Стинки, – ответила она мягко, – насколько божественно я должна себя чувствовать?

* * *

Майк поднялся в свою комнату, закрыл дверь, лег в постель, свернулся калачиком, закатил глаза, проглотил язык и замедлил сердце. Джил не любила, когда он делал так днем, но не обижалась с тех пор, как он перестал делать это на людях – так много вещей он не должен был делать на людях, но только это одно по-настоящему выводило ее из себя. Он ждал с тех самых пор, как покинул ту комнату, где было так много неправильностей. Он испытывал огромную потребность отключиться и постараться все грокнуть.

Он сделал нечто такое, что Джил не велела…

Он испытывал человеческую потребность сказать себе, что был вынужден поступить так, но марсианская школа не позволяла использовать эту лазейку. Он был в развилке, требовалось правильное действие, и выбор был за ним. Он грокнул, что выбрал верный путь. Но его водный брат Джил запретила идти этим путем…

Но это не оставляло выбора, было противоречием. В развилке существует выбор. С выбором вырастает дух.

Согласилась бы Джил, предприми он другое действие, без потери пищи?

Нет, он грокнул, что запрет Джил касался и этого варианта. В этот момент жизнь, начавшая свое существование в человеческих членах и сформированная марсианской мыслью, не в силах быть и тем и другим одновременно, закончила одну из стадий роста, взорвалась и перестала быть птенцом. Одиночество предопределенной свободы воли заполнило его и, вместе с тем, по-марсиански безмятежное отрешение охватить, обмыслить, просмаковать его горечь, принять его последствия. С горькой радостью он осознал, что эта развилка была его, а не Джил. Его водный брат мог учить, предостерегать, вести… но выбор в развилке не делился на двоих. Здесь было «владение» без права продажи, дара, закладных; владелец и владеемое грокались неразделимо. Он извечно был действием, предпринятым в развилке.

Теперь, когда он осознал себя личностью, он был свободен грокать своих братьев еще ближе, сливаться без разрешения. Целостность личности была и есть и вечно была. Майк перестал обмысливать личности всех своих братьев, множество трижды существовавших на Марсе, соединенных и рассоединенных, нескольких избранных на Земле, – неведомые силы трех на Земле, которые будут его, чтобы слиться с ними; и ему была приятна мысль о том, что, наконец, после долгого ожидания, он грокнул и обмыслил себя.

Майк оставался в трансе; еще многое надо было грокнуть, свободные концы связать заново, в соответствии со своим повзрослением – все, что он увидел и услышал, и то, что произошло в Храме архангела Фостера (не только развилка, когда он и Дигби остались лицом к лицу)… почему сенатор Бун заставил его чувствовать себя подозрительно неловко, почему на вкус мисс Доун Ардент совсем как водный брат, но не является им, запах хорошего, который он не полностью грокнул, в прыжках вверх-вниз и в воплях…

Приходили и уходили разговоры с Джубалом… больше всего его беспокоили слова Джубала; он изучал их, сравнивало тем, чему его учили, когда он был птенцом, старался выстроить мост между языками – тем, на котором думал, и тем, на котором учился думать. Слово «церковь», которое снова и снова выплывало из слов Джубала, было каким-то запутанным… на марсианском не было подходящего понятия, разве что взять слова «церковь», «поколение», «Бог», «конгрегация» плюс множество других и приравнять их к полноте единственного мира, который он знал во время ожидания-взросления… и втиснуть это понятие в английский в той фразе, которая отвергалась (по различным причинам) и Джубалом, и Махмудом, и Дигби.

«Ты есть Бог». Сейчас он был ближе в понимании этого на английском, хотя эта фраза никогда не могла бы обрести неизбежность марсианского понятия, которое стояло за ней. Он мысленно произнес одновременно английскую фразу и марсианское слово и почувствовал более полное гроканье. Повторяя это, словно буддист, твердящий, что лотос прячет алмаз, он погрузился в нирвану.

Около полуночи он ускорил сердце, перешел на нормальное дыхание, провел самопроверку, разогнулся и сел. Он весь выложился. Теперь он чувствовал себя легким, веселым, проясненным, готовым ко множеству поступков, которые, как он видел, предстояли ему.

Он ощутил щенячью потребность в компании, такую же сильную, как недавнюю необходимость покоя. Он вошел в холл и обрадовался, увидев водного брата.

– Привет!

– Привет, Майк. Ты выглядишь посвежевшим.

– Я прекрасно себя чувствую! Где все?

– Спят. Бен и Стинки отправились по домам час назад, остальные разошлись.

– О, – Майк почувствовал некоторое разочарование от того, что Махмуда нет. Он хотел объяснить свое новое гроканье.

– Мне тоже пора ложиться, но я бы не прочь перекусить. Ты не голоден?

– Да, я очень голоден.

– Идем, там есть холодные цыплята и, возможно, еще что-нибудь. – Они спустились вниз и щедро нагрузили поднос. – Пойдем в сад. Погода довольно теплая.

– Прекрасная идея, – согласился Майк.

– Так тепло, что можно купаться… настоящее бабье лето. Я включу прожектора.

– Не беспокойся, – возразил Майк. – Я возьму поднос.

Он мог видеть в почти полной темноте. Джубал говорил, что его ночное зрение, видимо, развивалось из-за условий, в которых он вырос, и Майк грокнул, что это именно так, но грокнул также, что это было не полное объяснение; его приемные родители научили его смотреть. Что же до теплой ночи, то он хорошо чувствовал бы себя и голым на Эвересте, но его водные братья плохо переносили изменения температуры и давления, а он считался с их слабостью, едва узнав о ней. Но он с нетерпением ожидал одного – убедиться самому, что каждый кристаллик воды жизни является неповторимо индивидуальным, и побегать по снегу босиком, поваляться в нем.

Сейчас же ему было приятно тепло ночи и еще более приятна компания водного брата.

– Хорошо, возьми поднос. Я включу фонари под водой. Мы сядем у бассейна и поедим.

– Прекрасно…

Майк любил глядеть на огни сквозь водную рябь. Это было хорошо и красиво. Они перекусили у бассейна, потом легли на траву и стали глядеть на звезды.

– Майк, вон Марс. Это Марс, да? Или Антарес?

– Это Марс.

– Майк, что сейчас делают на Марсе?

Он заколебался. Вопрос был слишком обширен для ограниченного английского языка.

– На стороне к горизонту – южном полушарии – весна. Растения учат расти.

– Учат расти?

Он опять поколебался.

– Ларри учит растения расти. Я помогал ему. Но мой народ – сейчас я имею в виду марсиан; я грокнул теперь, что вы мой народ – учат растения расти по-другому. В другом полушарии становится холодно, и нимф, тех, что остались в живых этим летом, собирают в гнезда для обучения и дальнейшего взросления. – Он задумался. – Из людей, что мы оставили на экваторе, один рассоединился, остальные грустят.

– Да, я слыхала в новостях.

Майк не слышал об этом. Он не знал, пока его не спросили.

– Им не надо грустить. Мистер Букер Т.В.Джонс, пищетехник первого класса, не грустит. Старшие заботятся о нем.

– Ты знал его?

– Да. У него было свое лицо, темное и прекрасное. Но он очень грустил по дому.

– Послушай, Майк… А ты когда-нибудь тоскуешь по дому? По Марсу?

– Первое время тосковал, – ответил он. – Я всегда был одинок.

– Он повернулся на бок и обнял ее. – Но теперь я не одинок. Я грокнул. Я больше никогда не буду снова одинок.

– Майк, милый… – они поцеловались, потом еще и еще.

Наконец водный брат едва слышно произнес:

– Ох! Это было еще хуже, чем в первый раз.

– Ты в порядке, мой брат?

– Да. Еще бы! Поцелуй меня снова.

Много времени спустя по космическим часам она сказала:

– Майк? Ты не… Я хочу сказать, ты знаешь…

– Я знаю. Это для того, чтобы стать ближе. Мы станем ближе.

– Ну… Я так долго ждала… Господи, мы все ждем, но… Не слушай, милый. Повернись немного. Я помогу.

И когда они слились, грокая вместе, Майк сказал мягко и восторженно:

– Ты есть Бог.

То, что она ответила, не было словами. И затем, когда их гроканье стало еще ближе, и Майк почувствовал себя почти совсем готовым рассоединиться, ее голос вернул его:

– О!.. О! Ты есть Бог!

– Мы грокнули Бога.

### Глава 25

Люди на Марсе строили воздушные купола для мужчин и женщин, прибывших последним кораблем. Стройка шла быстрее, чем было запланировано: помогали марсиане. Часть сэкономленного времени была потрачена на предварительные изыскания долговременного плана по высвобождению связанного кислорода марсианских песков, чтобы сделать планету более дружелюбной к будущим поколениям поселенцев.

Старшие не помогали и не мешали этому плану – время еще не пришло. Сосредоточенные размышления привели их к важнейшему узлу, способному сформировать марсианское искусство на много миллионов лет вперед.

На Земле продолжались выборы, а один весьма известный поэт опубликовал сокращенный вариант стихотворения, полностью состоящего из знаков препинания и пробелов. «Тайм» опубликовал на него рецензию, а еще предложил, чтобы стенограммы Ассамблеи Федерации передавались в прессу.

Развернулась колоссальная кампания по более широкой продаже репродуктивных органов, растений, и миссис Джозеф Дуглас «(Тень Величия») заявила следующее: «Пусть лучше на моем обеденном столе не будет салфетки, чем цветов». Тибетский лама из Палермо, Сицилия, возвестил в Беверли-Хиллз о недавно открытом древнем искусстве йоги – пульсирующем дыхании, улучшающем как прану, так и космическое притяжение полов. От его членов требовалось принимать позу matsyendra одетыми в домотканые полотняные одежды, в то время как сам он громко читал избранные места из «Ригведы», а его помощник-гуру в соседней комнате проверял кошельки. Ничего не было украдено: прицел был более дальним.

Президент Соединенных Штатов провозгласил первое воскресенье ноября Днем бабушки и настоял, чтобы Америка встречала этот день цветами. Система похоронных бюро была обвинена в снижении цен. Епископы-фостериты после тайного конклава возгласили второе Главное Чудо Церкви; Верховный Епископ Дигби был взят живым на небеса и возведен в архангелы, став правой рукой архангела Фостера. Интерес к славным вестям подогревался предстоящим Небесным подтверждением выборов нового Верховного Епископа, Хью Шорта – кандидата, принятого фракцией Буна после того, как множество других было отсеяно.

«Унита» и «Хой» опубликовали идентичные разоблачения об избрании Шорта, «Осерваторе Романо» и «Крисчен Сайенс Монитор» прогнозировали выборы, «Тайме оф Индиа» хохотал, а манчестерский «Гардиан» ограничился простым сообщением: фостериты в Англии малочисленны, но крайне воинственны.

* * *

Дигби был не особо доволен своим возвышением. Человек с Марса оборвал его работу на середине, а этот болван Шорт, конечно же, пустит все на самотек. Фостер слушал с ангельским терпением, пока Дигби не иссяк, и затем сказал:

– Послушайте-ка, юноша, вы теперь ангел, так что выкиньте все это из головы. В вечности нет места взаимным упрекам. Вы тоже были изрядным ослом, пока не отравили меня, но потом действовали весьма неплохо. Теперь, когда Шорт стал Верховным Епископом, он все будет делать как надо, по-другому, он просто не сможет. То же самое с католическими папами. Некоторые из них до избрания были просто старыми ослами.

Дигби унялся, но высказал определенную просьбу.

Фостер покачал нимбом.

– Нельзя трогать его. Даже и не пытайтесь. Конечно, вы можете подать официальное заявление на чудо, если хотите выставить себя дураком. Но предупреждаю, его отклонят: вы еще не поняли нашу Систему. Марсиане имеют собственную структуру, отличную от нашей, и до тех пор, пока они будут в нем нуждаться, мы не сможем его тронуть. Они ставят собственный спектакль по своему сценарию. Вселенная многообразна, и для каждого что-нибудь да найдется… эту истину вы, прикладники, часто упускаете из вида.

– Хотите сказать, что этот подонок имел полное право отпихнуть меня в сторону? А я должен смириться?

– Я смирился с тем же, не так ли? А сейчас я помогаю вам, разве нет? Поглядите: кругом полно работы, и ее надо делать. Босс желает иметь спектакль, а не проблемы. Если вам нужен отгул, чтобы успокоиться, берите его и отправляйтесь в мусульманский рай. В противном случае поправьте нимб, расправьте крылья и окунайтесь в работу. Чем быстрее вы начнете действовать по-ангельски, тем быстрее почувствуете себя ангелом. Будьте счастливы, юноша!

Дигби испустил глубокий вздох.

– О'кей, я счастлив. С чего начинать?

* * *

Джубал не слышал об исчезновении Дигби, когда об этом объявили в первый раз, а когда услышал, то отбросил прочь возникшее было слабенькие подозрение. Если Майк и приложил к этому руку, то тайна эта ушла вместе с Дигби, а что там случается с верховными епископами, волновало Джубала меньше всего.

Его домашнее хозяйство пришло в полное расстройство. Джубал сообразил, что произошло, не знал только с кем, да и не очень-то дознавался. Майк был совершеннолетним и показал, что может постоять за себя в драке. Кстати, мальчику самое время немного просолиться.

Джубал не мог восстановить картину преступления по поведению девушек, потому что комбинации все время менялись: АВС против D, затем BCD против А… или АВ против CD, или AD против СВ и так далее, всеми способами, какими четыре женщины могут нападать друг на друга.

Это продолжалось почти целую неделю после визита в церковь, предпринятого явно не под счастливой звездой, и все это время Майк оставался в своей комнате, находясь, по большей части, в таком глубоком трансе, что Джубал наверняка объявил бы его мертвым, не доведись ему видеть такое раньше. Джубал и вовсе не обратил бы на это внимания, если бы не пострадал его комфорт. Девушки, казалось, только тем и занимались, что по очереди заходили на цыпочках посмотреть, «как там себя чувствует Майк». Все они слишком увлекались готовкой, позабросив секретарские обязанности. Даже твердокаменная Энн… Черт, Энн оказалась хуже всех! Взгляд отсутствующий, говорит невпопад… Джубал готов был спорить на остаток собственной жизни, что доведись Энн свидетельствовать второе пришествие, она запомнила бы дату, время, личность, сопутствующие события и атмосферное давление, и ее спокойные голубые глаза ни разу бы не моргнули.

Поздним вечером в четверг Майк пробудился, и мгновенно вся четверка была к его услугам… «прахом под колесами его колесницы». Девушки вновь стали обслуживать Джубала, поэтому он, оценив вернувшееся счастье, не стал предпринимать ничего радикального. Хотя у него и появилась мыслишка, что если бы он начал рыпаться, Майк мог бы упятерить их жалование с помощью почтовой открытки Дугласу…

* * *

С возвращением домашнего покоя Джубал перестал обращать внимание на то, кем управлялось его королевство. Обеды подавались вовремя и были вкуснее, чем всегда. Когда он кричал: «Ко мне!», являющаяся на призыв девушка буквально лучилась счастьем и делала все так, как надо.

Помимо прочего с Майком произошли интересные перемены. До этой недели Майк был послушен, но в целом его поведение Джубал классифицировал как некоторую форму неврастении. Теперь же он был настолько уверен в себе, что Джубал назвал бы это самоуверенностью, не будь Майк неизменно вежлив и внимателен к другим.

Он принимал почтение девушек как нечто естественное, он теперь казался старше своего возраста, голос его окреп, он говорил не с робостью, но с силой. Джубал решил, что Майк наконец присоединился к человеческой расе. Пациента можно было выписывать.

За исключением (напомнил себе Джубал) одного: Майк до сих пор ни разу не смеялся. Он мог улыбнуться шутке и иногда даже не просил разъяснить ее. Майк бывал радостен, даже весел – но никогда не смеялся.

Джубал решил, что это не так уж важно. Пациент был здоров рассудком и телом – и был человеком. Всего несколько недель… назад Джубал был совсем не уверен в успехе. Он был слишком осторожен, чтобы давать какие-либо гарантии.

Начиная с первых дней их встречи Джубал твердил Майку, что он здесь желанный гость… но советовал выйти и посмотреть мир, как только он будет в состоянии это сделать. Джубал вроде бы не должен был удивиться, когда однажды за завтраком Майк объявил, что уходит. Но он был удивлен и, к удивлению своему, расстроен.

Он скрыл это, спросив с деланным безразличием:

– Вот как? И когда же?

– Мы уходим сегодня.

– Хм. Множественное число. Значит, теперь мы с Ларри и Дюком будем сами себе готовить?

– Мы говорили об этом, – ответил Майк. – Мне очень нужен кто-нибудь, Джубал. Я еще не очень хорошо знаю, как люди делают некоторые вещи, и допускаю ошибки. Я хотел уйти с Джил, потому что она собирается продолжать учить марсианский. Но если тебе трудно отпустить кого-то из девушек, это могут быть Дюк или Ларри.

– Я имею право голоса?

– Джубал, ты должен решать. Мы знаем это.

«Сынок, сейчас ты сказал, наверное, первую в жизни ложь».

– Сомневаюсь, что я удержу даже Дюка, если ты позовешь его. Я думаю, пусть это будет Джил. Но слушайте, ребята… Этот дом – ваш.

– Мы знаем это, Джубал. Мы вернемся. И снова разделим воду:

– Обязательно, сынок.

– Да, Отец.

– Что?

– Джубал, в марсианском нет слова «отец». Но позднее я грокнул, что ты мой отец. И отец Джил.

Джубал взглянул на Джил.

– Мм… Я грокнул. Что ж, позаботьтесь о себе, ребята.

– Да. Идем, Джил.

Они ушли раньше, чем он поднялся из-за стола.

### Глава 26

Это был самый обычный карнавал: карусели, леденцы на нитках, незатейливые балаганы, освобождающие простаков от долларов. Лекция на сексуальную тему, учитывающая местные взгляды, основывающаяся на взглядах Дарвина, позирующие девушки, чьи одежды вызвали порицание со стороны местных законников. Бесстрашный Фентоп, делающий Смертельный Прыжок перед притихшей публикой. Здесь не было менталиста <Менталист – артист, запоминающий большие количества чисел или слов>, зато был фокусник; не было бородатой женщины, зато был полумужчина-полуженщина; не было шпагоглотателя, зато был глотатель огня; не было татуированного мужчины, но была татуированная женщина, которая заодно была заклинательницей змей и под занавес выходила "абсолютно голая!.. одетая лишь в живую, экзотически разрисованную кожу!" Любой, кто нашел бы хоть один квадратный дюйм нетатуированной кожи ниже шеи, мог получить двадцать долларов.

Приз оставался невостребованным. Миссис Пайвонски позировала, одетая в живую плоть – свою собственную и четырнадцатифутового удава) которого она звала Лапушкой, причем змея обвивала ее столь продуманно, что даже пастырский совет не мог придраться. В качестве еще одной защитной меры (для удава), во время выступления она стояла на стуле внутри невысокого брезентового заграждения на манер детского манежа, по которому ползала дюжина кобр. Кроме того, освещение было не особенно ярким. Но обещание миссис Пайвонски было честным. Ее муж, до того как умереть, владел небольшой татуировочной студией в Сан-Педро.

Когда с заказчиками было туго, они татуировали друг друга. Наконец она с ног до шеи превратилась в сплошное произведение искусства. Миссис Пайвонски гордилась тем, что является самой разрисованной женщиной в мире и что расписал ее величайший в мире художник – таково было ее искреннее мнение о покойном муже.

Патриция Пайвонски вращалась среди закоренелых грешников без вреда для себя. Они с мужем были обращены самим Фостером. Где бы она ни была, она непременно посещала ближайшую Церковь Нового Откровения. Она с величайшей радостью сбрасывала с себя одежду во время представления, ибо была одета в веру, будто является холстом гениальной религиозной картины, какой не найти ни в музеях, ни в соборах. Когда они с Джорджем увидели Свет, на Патриции оставалось не более трех квадратных футов нетронутой кожи. Ко времени смерти мужа на ней была изображена вся жизнь Фостера от младенческой колыбели, над которой парили ангелы, до славного дня, когда он занял уготованное ему место.

К сожалению, большая часть этой священной истории была скрыта от людских глаз. Но она могла демонстрировать ее на закрытых собраниях Счастливых – в церквях, которые посещала (если пастырь просил об этом, а это бывало почти всегда). Она не способна была проповедовать, не имела музыкального слуха, чтобы петь, никогда не отваживалась произнести речь… зато она была живым свидетельством священного света.

Ее выход был предпоследним. Еще оставалось время убрать фотографии, пройти за кулисы и приготовиться к выступлению. На сцене выступал фокусник.

Доктор Аполло взял стальные кольца и предложил желающим убедиться, что они сплошные. Затем попросил держать кольца так чтобы они касались одно другого, и тронул их своей палочкой. Кольца образовали цепь. Он положил палочку на воздух, принял от ассистентки корзинку яиц и стал жонглировать полудюжиной. Его манипуляции не привлекли большого внимания – все взгляды были прикованы к ассистентке. На ней было больше одежды, чем на девочках из шоу, однако вряд ли где-нибудь у нее можно было найти татуировку. Зрители и не заметили, как вместо шести яиц стало пять, затем четыре… три, два… Под конец доктор Аполло подбрасывал в воздух единственное яйцо.

Сказав: «Яиц с каждым годом все меньше и меньше», – он кинул яйцо в зал и повернулся спиной к толпе. Никто не заметил, что яйцо исчезло, ни в кого не попав.

Доктор Аполло пригласил на сцену мальчугана.

– Сынок, я знаю, что ты думаешь. Ты думаешь, что я не настоящий волшебник. На тебе за это доллар.

Он достал бумажный доллар, но тот исчез прежде, чем мальчик протянул руку…

– Ax, как нехорошо! Я дам тебе другой. Держи! И беги-ка быстрей домой – тебе давно пора спать.

Парнишка бросился бегом со сцены, сжимая монету. Фокусник повернулся к ассистентке.

– Мадам Мерлин, что, мы будем сейчас делать?

Она что-то прошептала ему на ухо. Он покачал головой.

– Ну не здесь же перед всеми.

Она снова что-то шепнула ему. Фокусник вздохнул.

– Друзья, мадам Мерлин хочет в постель. Кто из джентльменов поможет ей?

Он удивленно взглянул на ринувшуюся толпу.

– О, не столько сразу! Кто-нибудь служил в армии?

Добровольцев было все еще слишком много. Доктор Аполло отобрал двоих и попросил:

– Там, за сценой, стоит армейская койка. Отбросьте вон тот занавес. Вот так. Теперь вынесите ее на сцену. Мадам Мерлин, лицом сюда, пожалуйста.

Пока добровольцы несли койку, доктор Аполло делал пассы.

– Спите… спите… вы уже спите. Друзья, она в глубоком трансе. Теперь, джентльмены, положите ее на койку. Осторожно…

Девушку, окоченелую, словно труп, положили на койку.

– Благодарю, джентльмены.

Фокусник взял парящую в воздухе палочку я простер ее к столу, стоявшему у края сцены. Из корзины с бельем поднялась простыня и подплыла к фокуснику.

– Укройте ее. Закройте голову. Не следует глядеть на спящую женщину. Спасибо. Можете спуститься вон туда. Прекрасно! Мадам Мерлин… вы слышите меня?

– Да, доктор Аполло.

– Вы крепко спите. Теперь вы чувствуете себя легкой. Вы спите на облаках. Вы парите…

Закрытая простыней фигура взмыла на фут.

– Ого! Не улетайте совсем.

Мальчишка шепотом объяснил:

– Когда он накинул простыню, она спустилась в люк. А там просто проволока. Он скинет простыню, проволока сожмется и исчезнет. Так кто угодно может.

Доктор Аполло пустил это мимо ушей.

– Чуть выше, мадам Мерлин. Выше… Так…

Фигура под простыней поднялась на шесть футов.

– Там железный прут, – зашептал мальчишка, – его не видно. Вон там, где край простыни свисает до койки.

Доктор Аполло попросил добровольцев убрать койку.

– Она больше не нужна: мадам Мерлин спит на облаках.

Он приблизился к парящей фигуре и прислушался.

– Громче, пожалуйста… Да?.. Она говорит, что и простыня не нужна.

– Ага, вот тут-то проволока и пропадет.

Фокусник сдернул простыню. Зрители вряд ли заметили, что она исчезла. Они глазели на мадам Мерлин, спящую в шести футах над сценой. Приятель парнишки, который так здорово разбирался в фокусах, спросил:

– И где же стальной прут?

Тот ответил:

– Надо смотреть не туда, куда он хочет. Они специально устанавливают свет так, чтобы он слепил глаза.

– Достаточно, прекрасная принцесса, – сказал доктор Аполло. Дайте вашу руку. Проснитесь!

Он повернул ее вертикально и помог сойти на сцену.

– Видал, куда она поставила ногу? Туда и ушел прут. – И мальчишка с удовлетворением добавил: – Просто трюк!

Фокусник выступил вперед.

– А теперь, друзья, уделите благосклонное внимание нашему ученому лектору, профессору Тимошенко…

Вперед вышел конферансье.

– Не уходите! Только сегодня и только благодаря разрешению Совета университетов и департамента безопасности этого прекрасного города мы предлагаем вот эти двадцать долларов тому из вас…

Гвоздь программы закончился. Артисты стали укладывать вещи и помалу готовить шатер к разборке. Поезд отходил утром, поэтому жилые помещения не трогали, чтобы можно было поспать, но со стороны зрительного зала рабочие уже начали снимать стойки.

Конферансье-владелец-менеджер поднялся в жилые помещения, проведя заключительный номер и выпроводив последних зрителей из зала.

– Смитти, не уходи. – Он протянул фокуснику конверт. – Мальчик, мне очень жаль… но вы с женой не поедете в Падуку.

– Я знаю.

– Понимаешь, тут нет ничего личного. Я должен думать о шоу. Мы берем пару менталистов. Они вместе демонстрируют скорочтение, затем она занимается френологией и хиромантией, а он показывает свое умение. Ты ведь знаешь, что у тебя нет сезонного контракта.

– Я знаю, – согласился фокусник. – Я не в обиде, Тим.

– Что ж, я рад, если так. – Конферансье поколебался. – Смитти, хочешь совет?

– Да, я приму его.

– О'кей. Смитти, твои фокусы на диво хороши. Но фокусы еще не делают фокусника. Ты словно в стороне стоишь от того, что делаешь. Ты ведешь себя, как артист – занимаешься своим делом и не обижаешься на выкрики из зала, и это тебе удается. Но ты не артист. Ты не имеешь ни малейшего представления о том, что делает ротозея ротозеем. Настоящий фокусник может заставить зрителей пораскрывать рты, достав из воздуха четвертак. Эта левитация, которую ты демонстрируешь – в жизни не видел ничего лучшего, но публика на нее не клюет. Не та психология. Теперь возьмем меня. Я не способен даже достать из воздуха четвертак. Я не умею ничего… кроме одного; но это одно достойно внимания. Я знаю ротозеев. Я знаю, чего они жаждут, даже если они и сами этого не знают. Это умение увлечь, сынок, и не важно, политик ли ты, проповедник на амвоне… или фокусник. Найди, что надо публике, и ты сможешь выкинуть из чемодана половину реквизита.

– Я думаю, вы правы.

– Я знаю, что я прав. Публике нужны секс, кровь и деньги. Мы не даем ей крови – но мы позволяем ей надеяться, что глотатель огня или метатель ножей однажды ошибется. Мы не даем ей денег. Но мы утверждаем ее в праве воровать, отнимая немного ее кровных. Мы не даем ей секса. Но почему семь из десяти покупаются на наш гвоздь программы? Они хотят увидеть голую задницу. И хотя ничего такого они у нас не видят, тем не менее уходят счастливыми.

Что еще нужно публике? Тайна! Люди хотят думать, что мир – весьма романтичное место, хотя это далеко не так. Эта работа – твоя… только ты к ней не способен. Сынок, публика знает, что твои фокусы – обман… да только они хотят верить, и тут ты им должен помочь. Вот чего тебе недостает.

– Как мне это сделать, Тим?

– Черт, ты должен научиться сам. Только… Ну взять хотя бы, что ты величаешь себя в афишах Человеком с Марса. Не надо предлагать дураку то, чего он не в состоянии переварить. Люди видели Человека с Марса на фото и по стерео. Ты немного смахиваешь на него… Но будь ты даже его двойником, публика-то знает, что ему нечего делать в нашем балагане. Это все равно, что объявить шпагоглотателя президентом Соединенных Штатов. Простак хочет верить – но он не любит, когда его держат за дурака. Даже у дурака есть какие-то мозги.

– Я запомню.

– Что-то я разболтался… Словно на сцене. Вы действительно не обиделись? Не будете дуться на меня? Черт, я не должен бы… но может, дать вам немного взаймы?

– Спасибо, Тим. У нас есть деньги.

– Что ж, позаботьтесь о себе. Пока, Джил. – Он стремительно вышел.

Из-за кулис показалась Патриция Пайвонски, одетая в халат.

– Ребята, Тим выкинул ваш номер.

– Мы так или иначе собирались уходить, Пат.

– Я так разозлилась, что даже подумала, не бросить ли и мне этот балаган.

– Но Пат…

– Оставить его без коронного номера! Тим сможет набрать артистов… но гвоздь программы, который не снимут местные власти, найти непросто.

– Пат, Тим прав. Мне не хватает артистичности.

– Что ж… Я провожу вас. Ох, послушайте, ведь шатер-то будут сворачивать только утром. Пойдемте ко мне, посидим.

Джил возразила:

– Патти, лучше ты приходи к нам. Тебе, наверное, понравится большая ванна с горячей водой.

– Мм… Я захвачу бутылочку.

– Нет, – запротестовал Майк. – Я знаю, что ты пьешь. У нас это имеется.

– Ну… Вы живете в «Империале»? Я схожу посмотрю, как там мои детки, и скажусь Лапушке. Я возьму такси и через полчасика буду.

Они поехали в гостиницу. Майк был за рулем. Городок был небольшой, без автоматизированного транспорта, Майк ехал четко на границе допустимой скорости, ныряя в промежутки, которые Джил замечала только когда они оказывались уже позади. Майк делал это абсолютно без усилий. Джил только училась. Он растягивал чувство времени до тех пор, пока жонглирование яйцами или вождение машины не становилось совсем легким делом. Джил подумала, что это довольно необычно для человека, который несколько месяцев назад путался в шнурках для ботинок.

Они не разговаривали. Довольно затруднительно говорить при разном восприятии времени. Вместо этого Джил думала о своей теперешней жизни и обмысливала ее как по-марсиански, так и по-английски. Всю свою жизнь до встречи с Майком она провела под тиранией часов. Маленькой девочкой в школе, девушкой в институте… затем – гнет больничного распорядка…

Карнавальная жизнь была совершенно иной. Кроме того, чтобы несколько раз в день демонстрировать свою красоту, ей ничего не надо было делать в заранее определенное время. Майка не волновало, питались ли они один или шесть раз в день. Все, что она делала по дому, вполне устраивало его. У них было собственное жилье. Во многих городах они не покидали карнавальную площадь до самого отъезда. Карнавал был уютным гнездышком, куда не доходили тревоги окружающего мира.

Конечно, карнавальная площадь была запружена зеваками, но Джил быстро усвоила точку зрения всех артистов. Зрители – не люди. Это пустышки, единственная функция которых – платить наличными.

Карнавал был домом, полным счастья. Но когда они только-только вышли в мир, чтобы продолжать обучение Майка, далеко не все было так чудесно. Их постоянно узнавали, и временами им с трудом удавалось сбегать, причем не только от прессы, но и от людей, которые, похоже, считали себя вправе что-то требовать от Майка.

Наконец Майк надумал себе более взрослые черты. Это, плюс то, что они зачастили в места, где никто не ждал появления Человека с Марса, дало им желанное уединение. Когда однажды Джил позвонила домой и сообщила новый почтовый адрес, Джубал предложил им прикрытие, и пару дней спустя она прочитала в газетах, что Человек с Марса отправился на лечение в тибетский монастырь.

Лечение проходило в «Гриле Хэнка» в городе N, где Джил работала официанткой, а Майк – мойщиком посуды. Когда начальство не смотрело, Майк прибегал к ускоренному способу мытья грязных тарелок. Они поработали там с неделю и двинулись дальше, иногда работая, иногда нет. С тех пор, как Майк открыл для себя публичные библиотеки, они посещали их почти ежедневно. Раньше Майк думал, что библиотека Джубала содержит копии всех имеющихся на Земле книг. Когда он узнал восхитительную правду, они остались в Акроне на месяц: Джил ходила по магазинам, а Майк сидел с очередной книгой в руках.

Но комбинированное шоу Бакстера было приятнейшей частью их извилистого пути. Джил со смешком припомнила тот случай (в каком же городке?), когда арестовали девушек из варьете. Это было несправедливо. Они всегда работали так, как было оговорено: в лифчиках или без, синий свет или яркий свет – все как в контракте. Тем не менее, шериф арестовал их, и суд присяжных, похоже, склонялся к тюремному заключению. Карнавал прикрыли, и все участники отправились на слушание. Туда же заявились зеваки, желающие взглянуть на «бесстыдных женщин». Майк и Джил оказались зажатыми в дальнем углу судебного зала.

Джил внушала Майку, что он не должен делать ничего необычного, если это смогут заметить. Но Майк грокнул развилку…

Шериф как раз разглагольствовал о публичном разврате (и с большим удовольствием), когда вдруг и он сам, и судья оказались абсолютно голыми.

Джил и Майк выскользнули во время всеобщей суматохи. То же сделали и обвиняемые. Варьете отправилось в более честный город, и никто не связал это чудо с Майком.

Джил навсегда запомнила лицо шерифа. Она мысленно заговорила с Майком, напомнила ему этот забавный случай с дураком-шерифом. Но в марсианском не было понятия смешного, а телепатическую связь они могли держать только на марсианском.

– Да, Джил? – откликнулся он мысленно.

– Потом.

Они подъезжали к гостинице. Джил почувствовала, как замедляется мозг Майка, пока тот парковал машину. Джил предпочитала жить в номерах карнавальных балаганов… В них был только один минус: отсутствие ванны. Душ это хорошо, но ничто не может сравниться с большой ванной, полной горячей воды: забираешься – и мокнешь! Поэтому время от времени они снимали номер в отеле и брали напрокат машину. Майк, вследствие марсианского мировоззрения, не разделял ее нетерпимости к грязи. Теперь он всегда был абсолютно чистым, но только потому, что на этом настаивала Джил. Он мог оставаться безупречно чистым, не прибегая к мытью, точно так же, как ему не требовалось посещать парикмахера после того, как он понял, как должны лежать волосы, чтобы это нравилось Джил. Но Майк, как и раньше, испытывал крайнее наслаждение, погружаясь в воду жизни.

«Империал» был старым и запущенным отелем, но зато в номере для новобрачных была большая ванна. Джил направилась к ней сразу же, как они вошли в номер, и не удивилась, увидев себя полностью раздетой. Милый Майк! Он знал, что она любит ходить по магазинам; он заставлял ее пестовать свою слабость, отсылая в никуда вещи, которые, как он чувствовал, переставали радовать ее. Он делал бы это каждый день, не предупреди она его, что слишком частая смена одежды вызовет подозрения коллег.

– Спасибо, милый! – сказала она. – Составь мне компанию.

Он либо уже успел раздеться, либо уничтожил свою одежду – последнее скорее всего. Майк находил покупку одежды безынтересным занятием. Он не видел в одежде другого смысла, кроме защиты от холода, а эта слабость не была ему присуща. Они забрались в ванну и встали лицом к лицу. Она набрала в ладони воды, коснулась ее губами и предложила ему. В ритуале не было особой нужды. Просто Джил было приятно напоминать Майку о том, о чем он и без того помнил.

Потом она сказала:

– Я подумала о том, как смешно выглядел этот злой шериф, когда оказался без одежды.

– Он выглядел смешно?

– Конечно.

– Объясни, почему он был смешон. Я не понял шутки.

– Ну… наверное, я не смогу. Это не была шутка… или каламбур, или другая вещь, которую можно объяснить.

– Я не грокнул, что он был смешон, – сказал Майк. – В обоих людях – судье и шерифе, – я грокнул неправильность. Если бы я знал, что ты будешь недовольна, я просто отослал бы их.

– Майк, милый! – Она коснулась его щеки. – Хороший Майк. То, что ты делал, было правильно. Они никогда этого не забудут. Таких арестов там не будет теперь лет пятьдесят. Поговорим лучше о чем-нибудь другом. Мне бы следовало сказать, будто я жалею, что наш номер выкинули. Я так старалась, когда писала свои репризы… Но мне тоже не хватает артистизма.

– Это моя ошибка, Джил. Тим сказал верно – я не грокаю публику. Но мне помогло, что я находился среди артистов… С каждым днем я все больше грокаю зрителей.

– Ты не должен больше называть их зрителями. Или ротозеями. Мы покончили с карнавалами. Называй их просто людьми.

– Я грокнул, что они ротозеи.

– Да, милый. Но это невежливо.

– Я запомню.

– Ты решил, куда мы отправимся?

– Нет. Когда придет время, я буду знать.

Действительно, Майк всегда это знал. Со времени своего первого перехода от роли ведомого к роли ведущего его уверенность и сила существенно выросли. Мальчик, который уставал, держа в воздухе пепельницу, теперь не только удерживал в воздухе Джил, делая при этом массу других вещей; но мог также увеличивать свою силу до любых пределов. Она припомнила один карнавальный караван. Тогда в пути забуксовал грузовик. Двадцать здоровых мужчин пытались вытолкнуть его из колдобины. Майк присоединился к ним, и заднее колесо поднялось над грязью. Майк, уже не такой наивный, как раньше, не дал никому повода делать предположения.

Она вспомнила, как он грокнул наконец, что «неправильность», долженствующая проявиться прежде, чем он уберет предмет, имеется в виду, только если речь вдет о живых, грокающих вещах. Одежде, например, не надо было обладать неправильностью. Это правило было для птенцов. Взрослый был свободен делать так, как грокнет.

Она подумала, каково будет следующее изменение. Не стоило тревожиться. Майк был достаточно умен.

– Майк, вот бы здесь оказались Доркас, Мириам, Энн, а? И папа Джубал, и мальчики, и… ну, вся наша семья!

– Нужна ванна побольше.

– Да, давка, пожалуй, ни к чему. Когда мы опять будем дома?

– Я грокаю, это будет скоро.

– Марсианское скоро? Или земное скоро? Не обращай внимания, милый. Это будет, когда ожидание заполнится. Это напомнило мне, что скоро здесь будет тетушка Патти. Я имею в виду земное «скоро». Вымоешь меня?

Она встала. Мыло поднялось с мыльницы, прошлось по всему ее телу и вернулось на место. Мыльный слой превратился в густую пену.

– Ой! Щекотно!

– Сполоснуть?

– Я сама. – Она присела на корточки, смыла пену, поднялась. – Как раз вовремя.

В дверь постучали.

– Эй! К вам можно?

– Заходите, Пат! – Джил вышла из ванны. – Вытри меня, милый.

В одно мгновение она была совершенно сухой, даже ноги не оставляли мокрых отпечатков на полу.

– Милый, ты не забудешь одеться? Это при мне можно не соблюдать приличий.

– Я не забуду.

### Глава 27

Джил накинула халатик и заторопилась в переднюю.

– Заходите, милочка. Я налью вам стаканчик. А второй примете в ванной. Масса горячей воды.

– Я вымылась в душе после того, как уложила Лапушку в его кроватку, но… да, мне нравится мыться в ванной. Но Джил, детка, я пришла сюда не для того, чтобы попользоваться вашей ванной. Я пришла потому… ну, мне очень жаль, что вы, ребята, уезжаете.

– Мы постараемся не терять вас из виду. – Джил занялась стаканами. – Тим был прав. Нам с Майком надо сделать более зрелищный номер.

– Ваш номер – о'кей. Может быть, немного нуждается в смехе, но… Привет Смитти. – Она протянула ему руку в перчатке. За пределами карнавального балагана миссис Пайвонски всегда носила перчатки, платье с глухим воротничком и чулки. Они выглядела (и была) респектабельной вдовой средних лет с аккуратной фигурой.

– Я говорила Джил, – пояснила она, – что у вас был очень хороший номер.

Майк улыбнулся.

– Пат, мы же не дети. Это была настоящая тухлятина.

– Нет, мои хорошие. О, конечно, его надо было сделать немножко подинамичнее. Несколько шуток или, может, слегка подрезать костюм у Джил. У тебя чудесная фигурка, солнышко.

Джил покачала головой.

– Это не поможет.

– Ну, я знала одного фокусника, который одевал свою ассистентку по моде девяностых годов… тысяча восемьсот девяностых, я имею в виду: даже ног не видать. Затем он срывал одну одежду за другой. Зрители любят это. Не пойми меня неправильно, милочка, ничего неприличного. Под конец на ней было примерно то же, что на тебе сейчас.

– Патти, – сказала Джил, – я сделала бы этот номер хоть голышом, да только тогда шоу прикроют.

– Этого нельзя, милочка. Зрители устроят беспорядки. Но раз уж у тебя есть фигурка, почему бы не использовать ее? Велик бы у меня был успех, не снимай я все, что только дозволено?

– Кстати, об одежде, – вмешался Майк. – Думаю, ты испытываешь неудобства, Патти. Кондиционер в этой ночлежке, похоже, окончательно скис. Сейчас по крайне мере градусов девятнадцать.

Он был одет в легкий халат, вполне подходящий для снисходительной актерской братии. Жара влияла на него очень мало. Просто время от времени ему приходилось перестраивать метаболизм. Но Патриция чувствовала себя комфортно лишь безо всякой одежды и прибегала к ней только для того, чтобы скрыть свои татуировки от зевак.

– Почему бы не сбросить все лишнее. Ведь здесь нет никого, кроме нас, цыплят. – Последняя фраза была шуткой, призванной подчеркивать, что здесь собрались только свои. В свое время Джубал объяснил ему это.

– Конечно, Патти, – поддержала Джил. – Если ты вспотела, я найду чего-нибудь на смену.

– Ну… Я, пожалуй, разденусь до рабочего костюма.

– Тогда не церемонься среди друзей. Я расстегну тебе молнию.

– Дайте-ка я сниму эти чулки и туфли. – Она говорила, одновременно раздумывая, как бы перевести разговор на религию. Благослови их, Господь, эти дети были готовы стать ищущими, она была полностью уверена… Но она рассчитывала на целый сезон, чтобы подвести их к Свету. – К вопросу о шоу-бизнесе, Смитти. Дело в том, что ты не понимаешь толпу. Если бы ты был настоящим волшебником <Magician означает и волшебник, и фокусник>… О, я не хочу сказать, что ты неискусен, ты очень здорово все делаешь. – Она скатала чулки и отдала Джил свои ботинки на молнии. – Я хочу сказать, иногда даже кажется, что ты заключил договор с сатаной. Но зрители знают, что все это ловкость рук. Поэтому нужно как-то облегчить номер… Ты видел когда-нибудь глотателя огня с симпатичной ассистенткой? Господи, да хорошенькая девушка будет для него только помехой. Зрители ждут не дождутся, когда огонь перекинется на него.

Она стянула через голову платье. Джил взяла его и поцеловала миссис Пайвонски.

– Так ты смотришься более естественно, тетушка Патти. Сиди и не забывай про стакан. Я думаю, тебе понравится.

– Секунду, милая. – Миссис Пайвонски взмолилась о поддержке святого дела. Что ж, ее картинки способны говорить сами за себя – для этого Джордж и поместил их сюда. – Смотрите, вот что я показываю зевакам. А вы когда-нибудь смотрели на эти картинки по-настоящему?

– Нет, – призналась Джил. – Мы не хотели смотреть на тебя, словно парочка ротозеев.

– Так посмотрите сейчас, милые мои. Ведь именно для этого Джордж – благослови Господь его светлую душу на небесах – нанес их на меня. Чтобы на них смотрели и изучали. Здесь, под подбородком, вы видите рождение нашего пророка, святого архангела Фостера… Совсем невинный младенец, не знающий, что приготовили ему Небеса. Но ангелы знали. Видите их вокруг него? Следующая сцена – его первое чудо, когда юный грешник в деревенской школе, куда он ходил, подстрелил бедную маленькую птичку… А он взял ее в ладони, подбросил, и она улетела, невредимая. Теперь мне надо повернуться спиной. – Она объяснила, что у Джорджа не было под рукой чистого холста, когда он начинал свое великое произведение, что Джордж, вдохновленный свыше, переделал «Атаку на Перл Харбор» в «Армагеддон», а «Вид на Нью-Йорк» в «Священный город».

– Но, – признала миссис Пайвонски, – хотя каждый квадратный дюйм моей кожи представляет собой священный сюжет, Джорджу пришлось немало повозиться, прежде чем он отразил каждую веху земной жизни нашего пророка. Здесь вы видите его проповедующим на безбожном теологическом семинаре, где его учение было отвергнуто. Тогда его арестовали первый раз, и это было началом гонений. А там, на спине, вы видите его разбивающим образы идолопоклонников… и далее вы видите его в тюрьме, с нисходящим на него священным сиянием. Затем горстка Праведных ворвалась в тюрьму…

(Преподобный Фостер усвоил, что поддержка религиозной свободы, кастетов, дубинок и стычек с копами переживает пассивное сопротивление. Его церковь была воинствующей с самого зарождения. Но он был хорошим тактиком: битвы проводились лишь там, где тяжелая артиллерия была на стороне Господа.)

– … и освободили его, и вываляли в смоле и перьях судию неправедного, что ввергает его в узилище. А спереди… Здесь много не увидишь: мешает лифчик. Жаль.

« Майк, что она хочет?»

«Ты знаешь. Скажи ей».

– Тетушка Патти, – вежливо спросила Джил, – ты ведь хочешь, чтобы мы увидели все картинки, разве нет?

– Ну… как говорит Тим, Джордж использовал всю мою кожу, чтобы закончить повествование.

– Раз Джордж проделал всю эту работу, значит, он хотел, чтобы на картинки смотрели. Снимите ваш костюм. Я уже говорила, что не задумываясь исполнила бы наш номер голой… а он всего лишь развлечение. У тебя же есть цель… священная цель.

– Ну… Если вы хотите. – Она мысленно пропела «алилуйя!» Фостер поддержал ее. С такой удачей (будь она благословенна!) и картинками Джорджа она заставит этих милых детей искать Свет.

– Я расстегну.

« Джил…»

«Не надо?»

« Погоди».

С ошеломляющим изумлением миссис Пайвонски обнаружила, что ее усыпанные блестками трусики и лифчик исчезли! Джил не была удивлена, когда пропал ее халатик, и изумилась только слегка, когда и Майк остался без одежды; она отнесла это к его хорошим кошачьим манерам.

У миссис Пайвонски перехватило дух. Джил обняла ее.

– Ну-ну, дорогая! Все в порядке. Майк, объясни ей.

– Да, Джил. Пат…

– Да, Смитти?

– Ты назвала мои фокусы ловкостью рук. Тебе хотелось снять костюм. Поэтому я сделал это за тебя.

– Но как? Где он?

– Там же, где одежда Джил… И мой халат. Исчез.

– Не беспокойся, Патти, – вмешалась Джил. – Мы вернем его. Майк, тебе не следовало этого делать.

– Я сожалею, Джил. Я грокнул, что все было правильно.

– Ну… возможно. – Тетушка Патти не казалась слишком расстроенной. И не собиралась возмущаться: она была артисткой.

Миссис Пайвонски не беспокоила ни пропажа двух лоскутков, ни нагота… ни их, ни ее собственная. Но ее всерьез волновал один теологический аспект.

– Смитти, так это была настоящая магия?

– Я полагаю, именно так ты это и назвала бы, – согласился он, тщательно подбирая слова.

– Я бы, скорее, назвала это чудом, – ошеломленно произнесла она.

– Называй, как нравится. Это не ловкость рук.

– Я знаю. – Теперь ее испуг прошел. Патриция Пайвонски, поддерживаемая своей верой, не боялась ничего. Но она волновалась за своих друзей. – Смитти, погляди мне в глаза. Ты заключил сделку с Сатаной?

– Нет, Пат.

Она все смотрела ему в глаза.

– Ты не обманываешь…

– Он не знает, что это такое, тетушка Патти.

– …значит, это чудо. Смитти, ты – святой!

– Я не знаю. Пат.

– Архангел Фостер тоже не знал, пока ему не минуло десять лет… хотя он творил чудеса и раньше. Значит, ты святой. Я это чувствую. Кажется, я чувствовала это, когда первый раз встретила тебя.

– Я не знаю. Пат.

– Я думаю, это возможно, – согласилась Джил. – Но он не знает. Майкл… мы сказали уже слишком много, чтобы молчать об остальном.

– Майкл! – неожиданно повторила Патти. – Архангел Михаил, посланный нам в человеческом обличьи!

– Патти, не надо! Если это и так, он не знает этого!

– Он не обязательно должен знать. Неисповедимы пути Господни.

– Тетушка Патти, можно мне все-таки сказать?

Вскоре миссис Пайвонски знала, что Майк был Человеком с Марса. Она согласилась относиться к нему как к человеку, заявив все же, что она оставляет за собой особое мнение относительно его естества и того, почему он оказался на Земле. Фостер был человеком на Земле, но был одновременно (и всегда) архангелом. Если Джил и Майкл настаивали на том, что они не являются спасенными, она будет относиться к ним так, как они просят. Неисповедимы пути Господни.

– Я думаю, ты можешь называть нас ищущими, – сказал Майк.

– Достаточно, хорошие мои! Я уверена, что вы спасенные, но Фостер и сам был вначале ищущим. Я помогу.

Она пережила новое чудо. Они сидели на ковре. Джил легла на спину и мысленно обратилась к Майку. Безо всяких заклинаний, безо всякого реквизита Майк поднял ее в воздух. Патриция смотрела со смиренным счастьем.

– Пат, – сказал Майк, – ляг на спину.

Она подчинилась с такой готовностью, словно, это был сам Фостер. Джил повернула голову.

– Может, тебе лучше положить меня, Майк?

– Нет, я справлюсь.

Миссис Пайвонски почувствовала, как ее мягко поднимает в воздух. Она не испугалась, она испытала сверхъестественный религиозный экстаз, словно молния ударила в ее чресла, и слезы обильно полились из глаз. Такого она не испытывала с тех пор, как святой Фостер коснулся ее. Майк придвинул их ближе друг к другу, и Джил обняла Патрицию. Ее слезы перешли в счастливое всхлипывание.

Майк опустил их на пол. Он нисколько не устал. Он даже не мог припомнить, когда уставал в последний раз.

Джил сказала:

– Майк… нам нужна вода.

«???»

«Да», – ответил ее мозг.

«И?»

«Это необходимо. Зачем, ты думаешь, она пришла сюда?»

«Я знал. Я не знал, что ты знала… или одобришь. Мой брат. Моя плоть».

«Мой брат».

Майк переслал в ванную два стакана, наполнил их водой и вернул Джил. Миссис Пайвонски смотрела с интересом. Она уже ничему не удивлялась.

– Тетушка Патти, – сказала Джил, – это вроде крещения… или венчания. Это… марсианский обычай. Это значит, что ты доверяешь нам, а мы доверяем тебе… что мы можем поделиться с тобой всем, и ты можешь поделиться с нами всем… и что мы друзья отныне и навеки. Но, совершенное однажды, это никогда не может быть нарушено. Если ты нарушишь это, мы умрем. Если мы нарушим… но это невозможно. Но не дели с нами воду, если не хочешь… Мы останемся друзьями. Если это противоречит вере, не делай этого. Мы не принадлежим к твоей церкви. Возможно, никогда не будем принадлежать. «Ищущие» – вот кем в лучшем случае ты можешь нас считать Майк?

– Мы грокнули, – согласился он. – Пат, Джил говорит верно. Я хотел бы, чтобы это можно было сказать по-марсиански, так было бы чище. Но это включает в себя все то же, что и венчание… и много больше. Мы свободны предложить воду… но если есть какая-то причина, если религия или сердце не приемлют этого – не пей эту воду!

Патриция Пайвонски набрала побольше воздуха. Она принимала такое решение раньше… но тогда муж был рядом… и она не струсила. Кто она такая, чтобы отказывать святому? И его благословенной невесте?

– Я принимаю эту воду, – твердо сказала она.

Джил отпила глоток.

– Мы стали еще ближе.

Она передала стакан Майку.

– Благодарю за воду, брат мой. – Он тоже сделал глоток. – Пат, даю тебе воду жизни. Пей же всегда досыта.

Он передал ей стакан, и Патриция приняла его.

– Спасибо. Спасибо, милые мои! «Вода жизни»! Я люблю вас обоих! – Она припала к стакану.

Джил взяла стакан и допила воду.

– Теперь мы стали ближе, братья.

«Джил?»

«Не медли!!!»

Майк поднял своего нового брата в воздух и мягко уложил на постель.

Валентайн Майкл Смит грокал, что физическая земная любовь – весьма физическая и весьма земная – была не просто способом зарождения новой жизни; не была она и ритуалом, посредством которого могла возрастать близость. Само это действие было возрастанием близости. Он еще грокал ее, стараясь при каждой возможности грокнуть ее полноту. Он давно уже перестал застенчиво отбрасывать подозрение, что даже Старшие не знали такого экстаза: он грокнул, что его новый народ обладает уникальными духовными глубинами. И он радостно рассказывал им об этом, без детской боязни оказаться в чем-то неправым, безо всякого нежелания. Его земные учителя, вежливые и гениальные, сделали его взрослым, не нанеся вреда его невинности. Результат был поистине уникальным.

Джил не была удивлена, обнаружив, что Патти приняла с откровенной полнотой то, что деление воды с Майком в древней марсианской церемонии перешло в деление самого Майка в старинном человеческом ритуале. Джил лишь несколько удивило спокойное приятие Пат того факта, что Майк и здесь оказался способным на чудеса. Но Джил не ведала, что Патриция и раньше знала святого, поэтому ожидала и от нового святого большего, чем от обычного человека. Джил была безмятежно счастлива: в появившейся развилке было предпринято верное действие… и ощущала подлинный экстаз, становясь еще ближе со своими друзьями.

Во время отдыха Джил заставила Майка вымыть Патти в ванной с помощью телекинеза и от души хохотала, глядя на нее. Время от времени Майк, забавляясь, делал это для Джил. Это стало семейным обычаем, который, как думала Джил, должен был понравиться и Пат. Она искренне смеялась, видя лицо Патриции, которая сперва почувствовала, как ее моют невидимые руки, а потом оказалась совершенно сухой без помощи полотенца или вентилятора.

Патриция моргнула.

– После всего этого мне необходимо выпить.

– Конечно, милочка.

– И я все еще хочу показать вам, дети, мои картинки. – Они прошли в гостиную, и Пат встала посреди комнаты. – Сперва поглядите на меня. На меня, и не на картинки. Что вы видите?

Майк мысленно убрал ее татуировки и поглядел на своего нового брата. Он любил ее татуировки. Они делили ее на части и делали личностью. Они давали ей легкий марсианский привкус и выделяли из одинаковости большинства людей. Он подумывал, чтобы самому покрыть себя татуировками, как только грокнет, что же должно быть изображено. Жизнь его отца, водного брата Джубала. Надо обдумать. Джил тоже может захотеть того же. Какие рисунки сделают Джил еще более прекрасной?

То, что он увидел, взглянув на Пат без татуировок, не слишком понравилось ему. Она выглядела так, как должна выглядеть женщина, чтобы быть таковой. Майк все еще не грокнул коллекцию Дюка. Фотографии научили его, что существует разнообразие размеров, форм и цвета женщин и некоторое разнообразие любовной акробатики. Но помимо этого он, казалось, ничего не грокнул из высоко ценимых Дюком фотографий. Воспитание Майка сделало его хорошим наблюдателем, но это же воспитание оставило его невосприимчивым к тонким удовольствиям эротомании. Не то, чтобы он не находил женщин (включая и Патрицию Пайвонски) сексуально стимулирующими, но это лежало не в созерцании. Запах и прикосновение значили больше, и в этом он был квазичеловеком-квазимарсианином. Параллельный марсианский рефлекс (такой же непроизвольный, как чихание) хотя и включался с помощью этих чувств, но мог быть задействован только в определенное время года: и «секс» на Марсе был так же романтичен, как внутривенное питание.

Теперь, когда не было видно рисунков, Майк более отчетливо заметил одну вещь: Патриция имела свое лицо, и жизнь отметила его красотой. У нее, заметил он с удивлением, было даже более свое лицо, чем у Джил. И это заставило его еще в большей степени ощутить к ней то чувство, которое он пока не называл любовью.

У нее был свой аромат и свой голос. Ее голос был хрипловат. Он любил, слушать его, даже когда не грокал значения слов. Ее аромат был слегка смешан с горьковатым мускусным запахом от возни со змеями. Майк любил ее змей и спокойно брал в руки самых ядовитых, и не только за счет растягивания времени во избежание укусов. Они грокнули с ним. Он понимал их невинные безжалостные мысли: они напоминали ему о доме. Майк был единственным человеком, который мог брать на руки Лапушку, доставляя удовольствие удаву. Вообще-то она была флегматичной, и любой мог взять ее на руки, но Майка она воспринимала как замену Пат.

Майк вернул татуировки на прежнее место. Джил не понимала, почему тетушка Патти позволила разрисовать себя. Она выглядела бы довольно неплохо, не будь она живым комиксом. Но она любила самое Патти, а не то, как та выглядела. И если это давало ей жизненную поддержку… пока она не станет настолько старой, что ротозеи перестанут платить, чтобы посмотреть на нее, будь на ней рисунки хоть самого Рембрандта. Она надеялась, что Патти удалось достаточно скопить на черный день… И тут напомнила себе, что тетушка Патти теперь их водный брат и, следовательно, делит с ними бездонное состояние Майка. Джил стало теплее от этой мысли.

– Ну? – повторила миссис Пайвонски. – Что вы видите? Сколько мне лет, Майк?

– Я не знаю.

– Угадай.

– Я не могу. Пат.

– Ну, смелее!

– Патти, – вмешалась Джил, – он и правда не может. Он не обучен оценивать возраст: ты же знаешь, как мало он еще пробыл на Земле. И Майк привык к марсианским годам и марсианской арифметике. Когда дело доходит до цифр, я все делаю за него.

– Ну… Тогда ты, милочка. Скажи правду.

Джил оглядела Патти, отметив ее подтянутую фигуру, но не обошла вниманием шею, глаза и руки, и отняла пять лет вопреки честности в отношениях водных братьев.

– Ммм… Тридцать плюс-минус год.

Миссис Пайвонски довольно хохотнула.

– Это одно из преимуществ Истинной Веры, милочка! Джил, золотко; мне перевалило за пятьдесят.

– Но тебе не дашь столько!

– Вот что делает Счастье, хорошие мои. После первого ребенка я здорово расползлась. Слово «квашня» придумали как раз для меня. Мой живот выглядел так, словно я была на седьмом месяце. Мои груди отвисли до пояса. И я никогда их не подтягивала. Видите сами. Конечно, хороший хирург не оставляет шрамов… но на мне это было бы заметно, детки: на двух рисунках были бы дыры. Затем я увидала Свет! Нет, никакой гимнастики, никаких диет… Я ела, словно поросенок. Счастье, хорошие мои. Совершенное Счастье в Господе открыл мне Благословенный Фостер.

– Замечательно, – отозвалась Джил. Тетушка Патти определенно не прибегала ни к диете, ни к гимнастике за все время их знакомства, и Джил знала, что удаляется при поднятии грудей. Эти татуировки никогда не знали ножа.

Майк заключил, что Пат научилась надумывать тело по желанию, приписывала ли она это Фостеру или нет. Он учил этому Джил, но ей предстояло усовершенствоваться в марсианском, прежде чем получится ощутимый эффект. Ни к чему спешить; ожидание все поставит на места.

– Я хотела, чтобы вы увидели, на что способна Вера. – Пат продолжала: – На истинное изменение… внутри. Счастье. Добрый Господь знает, что у меня не слишком хорошо подвешен язык, но я все же постараюсь рассказать вам. Прежде вы должны усвоить, что все так называемые церкви – ловушки Сатаны. Дорогой наш Иисус проповедовал Истинную Веру. Так говорил Фостер, и я искренне в это верую. Но в Темные Века его слова были искажены и перепутаны, и сам Иисус теперь их не признает. Поэтому и был послан Фостер, чтобы провозгласить Новое Откровение и очистить все от скверны.

Патриция Пайвонски подняла палец и неожиданно сделалась проповедницей, одетой лишь в собственное величие и мистические символы.

– Бог хотел, чтобы мы были Счастливы. Он наполнил мир вещами, созданными для Счастья. Дозволил бы Бог превращаться виноградному соку в вино, не желай Он, чтобы мы пили и радовались? Он оставил бы его виноградным соком… или превратил бы в уксус, который никто не может взять в рот, не скривившись. Разве это не истинно? Конечно, Он не хотел, чтобы мы напивались допьяна, били жен и забрасывали детей… Он дал нам хорошие вещи, чтобы пользоваться ими, а не отвергать. Если вы испытываете желание опрокинуть стаканчик или шесть среди друзей, увидевших Свет, и захотите танцевать и возносить благодарения Господу за его доброту – отчего бы и нет? Бог создал вино и Бог создал ноги. Он создал их, так соедините их и будьте Счастливы! – Она помолчала. – Налей-ка еще, золотко. Когда проповедуешь, пересыхает горло. Нет, содовой поменьше. Вот хорошая водочка. И это еще не все. Если Бог не хотел, чтобы на женщин смотрели, Он создал бы их уродинами. Это резонно, не так ли? Бог не плутует. Он Сам устанавливает правила игры… Он не пустился бы на мошенничество, не оставляя нам шанса выиграть, как крупье, что притормаживает рулетку. Он не стал бы никого отправлять в ад за проигрыш в жульнической игре. Олл райт! Бог хочет, чтобы мы были Счастливы, и Он говорит нам, как этого достичь: «Возлюби ближнего своего!» Возлюби змею, если это бедное создание нуждается в любви. Возлюби соседа своего… и не подавай руки лишь приспешникам Сатаны, стремящимся увести тебя в преисподнюю с верного пути. И под любовью Он не имел в виду старомодную сюсюкающую любовь, страшащуюся поднять взгляд от молитвенника из-за боязни плотского искушения. Если бы Бог не любил плоть, то зачем бы он создал ее в таком количестве? Бог – не маменькин сынок. Он создал Большой Каньон, кометы, летящие по небу, циклоны, жеребцов и землетрясения. Может ли Бог, сотворивший все это, повернуть на сто восемьдесят градусов и обмочить штаны лишь от того, что какая-нибудь девушка немножко нагнется, а мужчина мельком увидит сосок? Вы-то знаете лучше… да и я! Когда Бог велел нам любить, он не имел в виду суррогат. Он имел в виду любовь. Любите маленьких детей, которые постоянно меняются, любите сильных мужчин, чтобы было еще больше детей… а в промежутках продолжайте любить, ибо любить так приятно!

Но это, конечно, не значит, что можно забывать о мере. Это все равно как если бы я выхлестала бутылку водки и сцепилась с копом. Невозможно продать любовь и купить Счастье, какую цену ни назови… А если вы считаете, что можно, ворота в ад распахнуты для вас. Но если вы отдаете с открытым сердцем и получаете то, чего у Господа вдоволь, дьявол не в силах даже коснуться вас. Деньги? – она взглянула на Джил. – Солнышко, стала бы ты кому-нибудь водным братом, скажем за миллион долларов? Или даже за десять миллионов чистыми?

– Конечно, нет. «Майк, ты грокаешь это?»

«Почти полностью, Джил. Ожидание поможет».

– Видите, милые мои? Я знаю: в этой воде была любовь. Вы ищущие, вы близки к свету. Но раз вы двое, из-за любви, что в вас, «разделили воду и стали ближе», как говорит Майкл, я могу рассказать вам о вещах, о которых я обычно не говорю ищущим…

* * *

Преподобный Фостер, возведший себя в духовный сан (или возведенный Богом, если ссылаться на авторитетные источники), инстинктивно чувствовал пульс времени гораздо лучше, чем актер, повелевающий толпой зрителей. Культура, известная как «Америка», на протяжении всей своей истории страдала раздвоением личности. Ее законы были пуританскими; ее скрытые чаяния тяготели к раблезианству. Ее основные религии основывались на культе Аполлона; ее обряды основывались на культе Диониса. В двадцатом веке (земная христианская эра) нигде на Земле секс не подавлялся так жестоко… и нигде не было такого острого интереса к нему. Фостер имел две характерных черты, присущих любому религиозному деятелю этой планеты: необычайный магнетизм и сексуальные возможности, далеко выходящие за пределы нормы. На Земле величайшие религиозные деятели почти всегда были либо целибатами <Целибат – обет безбрачия, также человек, давший такой обет>, либо крайними противоположностями. Фостер не был целибатом.

Не относились к ним и его жены и жрицы. Процедура возрождения под Новым Откровением включала ритуал, идеально соответствующий возрастанию близости.

В истории Земли множество культов использовали эту технику… но не в грандиозных масштабах Америки дофостерского периода. Фостера не однажды изгоняли из города, пока он не усовершенствовал метод, позволяющий расширить влияние своего капрического культа. Сочиняя Новое Откровение, он взял понемногу от масонов, католиков, коммунистической партии, Мэдисон-Авеню <Мэдисон-Авеню находится в центральной части Манхэттена, между ПаркАвеню и Пятой Авеню. Средоточие рекламных агентств. Символ американской рекламы> и старых писаний. Он присыпал все это сверху сахарной пудрой возвращения к примитивному христианству. Он учредил внешнюю церковь, куда мог прийти каждый. Затем следовала средняя церковь, которая для вновь прибывшего была «Церковью Нового Откровения». Счастливые спасенные, которые платили десятину, наслаждались всеми преимуществами постоянно расширяющихся деловых связей церкви и вовсю кутили на бесконечном карнавале Счастья, Счастья, Счастья! Их грехи были прощены… и не так уж и много грешило с тех пор, как их начинала поддерживать церковь. Они честно делились всем с собратьями-фостеритами, осуждали грешников и оставались Счастливыми. Новое Откровение специально не поощряло разврат, но имело довольно загадочные места, посвященные сексуальным отправлениям.

Средняя церковь поставляла штурмовые отряды. Фостер позаимствовал трюк у трясунов начала двадцатого века. Если городские власти пытались подавить движение фостеритов, те заполняли город до тех пор, пока и копы, и тюрьмы не становились бессильными. Копам ломали ребра, а в тюрьмах – двери.

Если прокурор был настолько безрассуден, что выносил обвинение, его невозможно было выполнить. Фостер (после тщательного изучения кодекса) вывел, что предъявление исков в данном случае и в соответствии с буквой закона является гонением. Ни одно обвинение фостеритов в качестве фостеритов не было поддержано Верховным судом. Ни, позднее – судом Федерации.

Внутри открытой церкви была Внутренняя Церковь – ядро полностью посвященных, допущенных к проповедованию. Истинные лидеры, держатели ключей и делатели политики. Это были «возрожденные». Они стояли выше греха, им гарантировалось место на небесах, и только они допускались к внутренним мистериям.

Фостер отбирал их с большим тщанием, персонально, пока дело не приняло слишком большой размах. Он искал людей, подобных себе, и женщин, подобных его женам-жрицам: живых, убежденных, упорных и свободных (или способных освободиться, ибо вина и сомнения отбрасывались) от ревности в ее наиболее человеческом значении. И все они были потенциальными сатирами и нимфами, поскольку тайная церковь несла культ Диониса, которого Америка была лишена и для которого здесь существовал необычайно обширный потенциальный рынок.

Он был очень осторожен: если у кандидатуры был муж (или жена), то во внутреннюю церковь могли быть введены только оба супруга. Одинокие кандидатуры должны были быть сексуально притягательны и агрессивны. И он стремился, чтобы среди его жрецов число мужчин было равно или превышало число женщин. Не сохранилось записей о том, что Фостер изучал ранние схожие культы Америки, но он знал или чувствовал, что большинство из них распалось только потому, что их проповедниками овладевало вожделение, приводящее к ревности. Фостер не повторял этой ошибки даже тогда, когда выбирал женщину для себя. Даже если дело касалось той, на ком он женился.

Он не стремился увеличивать это ядро. Средняя церковь предлагала достаточно, чтобы удовлетворить ограниченные запросы масс. Если возрождение поставляло ему две пары, готовые к «Небесному Венчанию», Фостер был доволен. Если ни одной – что ж, он ждал, пока семя прорастет, и отсылал опытных жреца и жрицу ухаживать за ростком.

Всегда, когда было возможно, он испытывал пару сам вместе с опытной жрицей. Поскольку такая пара уже была «спасена», о чем заботилась средняя церковь, риск был невелик: с женщинами вообще никакого, а мужчину он всегда сперва изучал сам, а потом уже предоставлял право действовать жрице.

До того, как стать спасенной, Патриция Пайвонски была молода, замужем и «очень счастлива». У нее был один ребенок, она уважала мужа и восхищалась им; он был значительно старше ее. Джордж Пайвонски был нежным и великодушным человеком с одной лишь слабостью, но эта одна частенько приводила к тому, что к концу долгого дня он оказывался слишком пьяным, чтобы проявить свою нежность. Патти считала себя счастливой… правда, Джордж временами был излишне нежен со своими клиентками… особенно, если было начало дня… но, конечно же, татуирование требует уединения, особенно, если клиент – женщина. Патти была терпима; время от времени она назначала свидания клиентам-мужчинам. Чем чаще Джордж прикладывался к бутылке, тем чаще это случалось.

Но в ее жизни была какая-то пустота, и она не заполнилась даже тогда, когда один благодарный клиент подарил ей змею. «Ухожу на корабле, – сказал он, – и негде ее оставить». Она любила домашних животных и не боялась змей. Она соорудила для нее домик в витрине студии, и Джордж сделал прекрасный рисунок в четыре цвета: «Не тронь меня!» <Девиз США в их первоначальном состоянии Рисунок стал популярен.

Она приобрела еще нескольких змей и почувствовала себя спокойнее. Но ее отец был родом из Ольстера, а мать – из Корка <Порт в Ирландии>. Вооруженное перемирие между родителями сделало ее атеисткой.

Она уже была ищущей, когда Фостер приехал проповедовать в Сан-Франциско. Ей удалось затащить Джорджа на несколько воскресных проповедей, но тогда он еще не увидел Света.

Фостер принес им Свет, они признались в этом одновременно. Когда Фостер спустя шесть месяцев вернулся, Пайвонски настолько посвятили себя религии, что Фостер обратил на них внимание.

– У меня не было ни малейших затруднений с тех пор, как Джордж увидел Свет, – рассказывала она Майку и Джил. – Он все еще пил… но только в церкви, и уже не так много. Когда наш святой руководитель вернулся, Джордж начал свой Великий Проект. Естественно, мы хотели показать его Фостеру… – Миссис Пайвонски заколебалась. – Я не должна была говорить это.

– Так не говори, – сказала Джил. – Патти, милая, мы не хотим, чтобы ты делала хоть что-то против воли. «Деление воды» означает добровольность.

– Гм… Я скажу! Но помните, это касается Церкви, поэтому вы никому не должны рассказывать… точно так же, как я ничего никому не скажу о вас.

Майк кивнул.

– Здесь, на Земле, мы называем это «делом водных братьев». На Марсе такой проблемы нет… но тут, я грокнул, иногда бывает. О «деле водных братьев» не говорят другим.

– Я… Я грокнула. Это чудное слово, но я поняла его. Олл райт, дорогие мои, это «дело водных братьев». Знаете ли вы, что каждый фостерит имеет татуировку? Я имею в виду, настоящие члены Церкви, те, что навеки спасены?.. Как я, например? Нет, я не имею в виду, что они покрыты татуировками с ног до головы, но видите, вот здесь? Прямо над сердцем? Это святой поцелуй Фостера. Джордж оформил его так, что он смотрится как часть картинки… так что никто не может ничего заподозрить. Но это его поцелуй… и Фостер поцеловал меня сюда сам! – Она произнесла это восторженно и гордо.

Майк и Джил поглядели туда, куда она указала.

– Да, это отпечаток губ, – удивленно сказала Джил. – Словно кто-то поцеловал тебя накрашенными губами. Я-то думала, что это часть восхода.

– Да, конечно, именно так Джордж все и задумал. Потому что нельзя показывать поцелуй Фостера тому, кто его не имеет, и я никогда не делала этого… до сегодняшнего дня. Но, – в голосе ее прозвучала уверенность, – вы удостоитесь его однажды, оба. И когда это свершится, я закреплю его татуировкой.

Джил возразила:

– Но я не понимаю, Патти. Как он может поцеловать нас? Как-никак он… на небесах.

– Да, милые мои, именно там. Сейчас я объясню. Любой проповедник или проповедница могут дать вам поцелуй Фостера. Это означает, что Бог в сердце твоем… Бог есть часть тебя – навеки.

– Ты есть Бог, – неожиданно вмешался Майк.

– Что, Майкл? Ну… я никогда не слыхала, чтобы это так поворачивали. Но это все объясняет… Бог в тебе, и из тебя, и с тобой, и дьявол не смеет коснуться тебя.

– Да, – согласился Майк. – Ты грокнула Бога.

Он радостно подумал, что сказанное Пат – это лучшее приближение к его концепции за все время поисков слов… пока Джил не сможет выучить это понятие по-марсиански. Что, впрочем, неизбежно.

– Это мысль, Майк. Бог… грокает тебя… и ты венчаешься в Священной Любви и Вечном Счастье с Его Церковью. Жрец или жрица целуют тебя, и татуировка закрепляет этот поцелуй в знак того, что это навеки. Татуировка не обязательно должна быть такой большой: моя в точности соответствует форме и размерам благословенных губ Фостера, и она может размещаться где угодно, лишь бы была скрыта от греховных, глаз. В любом месте, где ее не видно. А когда ты приходишь на собрание Счастливых, ты показываешь ее.

– Я слыхала о собраниях Счастливых, – сказала Джил, – но не знаю в точности, что это такое.

– Что ж, – рассудительно сказала миссис Пайвонски, – бывают собрания Счастливых и собрания Счастливых. Собрания для обычных членов; кто спасен, но может отойти в сторону, это сплошное веселье. Грандиозные вечеринки с ограниченным количеством молений, которые проходят очень радостно, и с большим количеством всевозможных развлечений, без которых не обходится хорошая вечеринка. Может быть, немножко настоящей любви, но лучше очень тщательно взвесить: с кем и как, чтобы не взросло семя раздора среди братии. Церковь очень строго следит за тем, чтобы держать каждую вещь на отведением ей месте.

Но собрания Счастливых для навеки спасенных… ну, тут не надо ни о чем заботиться, ибо здесь нет никого, кто способен грешить… все в прошлом и забыто. Если хочешь выпить… о'кей, это воля Божья, иначе бы ты не захотел этого. Ты хочешь упасть на колени и молиться или возвысить голос и запеть… или разодрать на себе одежду и пуститься в пляс – это воля Божья. И вокруг не может быть никого, кто усмотрел бы в этом нечто дурное.

– Это похоже на вечеринку, – сказала Джил.

– О, так оно и есть… почти! И тебя наполняет небесное блаженство. Если ты утром просыпаешься, а рядом кто-то из навеки спасенных, то он здесь потому, что Бог захотел, чтобы вы были благословенно Счастливы. У всех есть поцелуй Фостера. Они все свои. – Она задумалась. – Это немного похоже на деление воды. Понимаете?

– Я грокнул, – согласился Майк.

«Майк???»

«Подожди, Джил. Подожди до полноты».

– Но не думайте, – честно сказала Патриция, – что человек запросто может прийти на собрание Счастливых Внутренней Церкви, раз есть татуировка. Приходящий брат или сестра… Взять, скажем, меня. Как только я узнаю, что где-то намечается карнавал, я пишу в местную церковь и посылаю отпечатки пальцев, чтобы они могли свериться с картотекой навеки спасенных в Храме архангела Фостера. Я даю им свой адрес в Биллборде. Когда я все это делаю – а я всегда хожу на воскресные собрания, даже если Тиму приходится снимать мой номер – моя личность может быть легко подтверждена. Обычно меня встречают с радостью: я добавляю притягательности такой вечеринке своими уникальными и непревзойденными святыми картинками. Часто я целый вечер лишь только то и делаю, что стою и позволяю людям разглядывать себя. Каждая такая минута – истинное блаженство. Иногда проповедник просит принести Лапушку, чтобы изобразить Еву и Змея… для этого, конечно, приходится гримировать тело. Кто-нибудь из братьев играет Адама, и нас изгоняют из райского сада, а проповедник объясняет, что означает истинный смысл случившегося, а не поповскую ложь… и мы кончаем тем, что теряем нашу благословенную невинность, чтобы дать заряд всей вечеринке.

Она добавила:

– И все интересуются моим поцелуем Фостера… Потому что с тех пор, как двадцать лет тому назад он взошел на Небеса, немногие имеют поцелуй Фостера, сделанный не посредником. У меня есть на это официальное церковное удостоверение. И я рассказываю, как я его получила. Я…

Миссис Пайвонски поколебалась, затем выложила все подробности, и Джил только диву далась, куда делась ее ограниченная способность краснеть. Но затем она грокнула, что Майк и Патти – два сапога пара: Божьи дети, не способные грешить, что бы они ни делали. И она от всей души желала – ради Патти, – чтобы Фостер действительно оказался святым пророком, спасшим ее для вечного блаженства.

Но Фостер! Раны Господни, вот уж карикатура на святого!

Вдруг, вспомнив все чрезвычайно отчетливо, Джил снова оказалась в комнате со стеклянной стеной, глядящей в мертвые глаза Фостера. Но он казался живым… и она ощутила внутренний трепет и подумала, что она стала бы делать, предложи ей Фостер свой святой поцелуй… и свое святое я? Она быстренько выкинула эту мысль из головы, но Майк уже успел уловить ее. Она почувствовала, как он улыбаются с невинным знанием.

Она поднялась.

– Патти, милая, когда тебе надо быть дома?

– Ох, золотко, мне надо бежать сию благословенную минуту!

– Почему? Переезд будет не раньше, чем в девять тридцать.

– Ну… меня ждет Лапушка. Она очень ревнует, если я задерживаюсь.

– А ты не можешь ей сказать, что была на собрании Счастливых?

– Гм… – Патти просияла и заключила Джил в объятья. – Именно так оно и есть! Именно так!

– Хорошо. Я ложусь. – Джил все-таки покраснела. – Во сколько тебе надо вставать?

– Ну… Если я вернусь в восемь, я успею проследить, чтобы Сэм разобрал мое жилье, и у меня останется время посмотреть, чтобы моих деток разместили как следует.

– А завтрак?

– Я позавтракаю в поезде. А когда встану, выпью кофе. Этого обычно бывает достаточно.

– Я сделаю. Вы оба оставайтесь здесь, сколько хотите. Я не позволю тебе проспать… если ты заснешь. Майк – тот и вовсе не спит.

– Совсем?

– Совсем. Он сворачивается калачиком и думает. Но не спит.

Миссис Пайвонски торжественно кивнула.

– Новый знак. Я знаю. И ты, Майкл, однажды узнаешь. Тебе будет голос.

– Может быть, – согласилась Джил. – Майк, у меня глаза слипаются. Положи меня в постель.

Невидимые руки подняли ее в воздух, перенесли в спальню, само собой откинулось одеяло… в следующий момент она уже спала.

Джил проснулась в семь, выскользнула из кровати и сунула голову в соседнюю комнату. Свет был выключен и тени отчетливы – там не спали. Джил услышала, как Майк произнес тихо, но убежденно:

– Ты есть Бог.

– Ты есть Бог, – прошептала Патриция низким, словно после наркотика, голосом.

– Да. Джил есть Бог.

– Джил… есть Бог. Да, Майкл.

– И ты есть Бог.

– Ты… есть Бог! Ну же, Майкл!

Джил потихоньку вышла и пошла чистить зубы. Потом дала знать Майку, что не спит, и обнаружила, что ему это известно. Когда она вошла в переднюю, в окна потоком струился свет.

– Доброе утро!

Она поцеловала их обоих.

– Ты есть Бог, – сказала Патти.

– Да, Патти. И ты есть Бог. Бог в каждом из нас. – Она взглянула на Пат. В редком утреннем свете было заметно, что та нисколько не устала. Что ж, ей был известен этот эффект. Если Майк хотел, она оставалась бодрой всю ночь. Она подумала, что ее сонливость этим вечером – дело Майка, не иначе. И услышала его мысленное подтверждение.

– А теперь кофе. И к тому же под рукой у меня оказалась банка апельсинового сока.

Они закончили свой легкий завтрак. Счастье переполняло всех троих. Джил заметила, что Патти о чем-то задумалась.

– В чем дело, дорогая?

– Ну, мне неудобно спрашивать… Но на что вы, дети, живете? У тетушки Патти отложена про запас некоторая сумма, и я подумала…

Джил расхохоталась.

– Ох, Патти, прости… Но Человек с Марса богат. Разве ты не знаешь?..

Миссис Пайвонски смутилась.

– Ну, вообще-то, я слыхала. Но нельзя же доверять всему, что слышишь в новостях.

– Патти, ты просто прелесть. Поверь мне, теперь, когда мы стали водными братьями, мы не стали бы колебаться. «Деление гнезда» – это не просто образ. Кстати, встречное предложение: если тебе когда-нибудь понадобятся деньги, только скажи. Любое количество. В любое время. Напиши нам… или лучше позвони мне. У Майка нет ни малейшего понятия насчет денег. Кстати, Патти, на мое имя сейчас лежит сотни две тысяч. Может быть, тебе надо?

Миссис Пайвонски была просто поражена.

– Благословение Господне! У меня есть деньги.

Джил пожала плечами.

– Если когда-нибудь понадобятся, только дай знать. Если хочешь яхту – Майк будет счастлив подарить ее тебе.

– Это верно, Пат. Я никогда не видел яхты.

Миссис Пайвонски покачала головой.

– Слишком много свалилось на меня сегодня. Боюсь, сердце мое разорвется от счастья… Все, что мне от вас нужно, это ваша любовь…

– Прими ее, – произнесла Джил.

– Я не грокаю любовь, – сказал Майк, – но Джил всегда говорит правильно. Если она у нас есть, она твоя.

– …и уверенность в том, что вы спасены. Но об этом я больше не беспокоюсь. Майк сказал мне про ожидание, и про то, зачем ожидание нужно. Ты понимаешь, Джил?

– Я грокаю. Я больше ничего не тороплю.

– Но я кое-что припасла для вас. – Татуированная женщина взяла сумочку и достала книгу. – Дорогие мои… эта точная копия Нового Откровения, которую благословенный Фостер дал мне… в ночь, когда подарил мне свой поцелуй. Я хочу, чтобы вы ее взяли. Глаза Джил наполнилась слезами.

– Но, тетушка Патти… Патти, брат наш! Мы не можем взять ее! Мы купим другую.

– Нет. Это… это «вода», которую я делю с вами, чтобы стать ближе.

– О… – Джил вскочила на ноги. – Мы делим ее. Теперь она наша… Наша общая. – Она поцеловала Пат.

Майк похлопал ее по плечу.

– Ненасытный маленький брат. Теперь мой черед.

– В этом отношении я всегда ненасытна.

Человек с Марса поцеловал своего нового брата сначала в губы, потом в то место, где оставил свой поцелуй Фостер. Он помедлил (недолго, по земному времени), выбирая соответствующее место с другой стороны, где подходил бы рисунок Джорджа, и поцеловал ее. Мысли его шли уже в растянутом времени. Было необходимо грокнуть капилляры. Для женщин он просто легко коснулся губами кожи. Но Джил уловила цель его действий.

– Патти! Смотри!

Миссис Пайвонски опустила взгляд. На коже отпечатались двумя кроваво-красными стигматами его губы. Она начала терять сознание… но ее искренняя вера не дала ей упасть в обморок.

– Да. Да! Михаил…

Вскоре татуированную женщину заменила достойная домохозяйка в платье с глухим воротничком и длинными рукавами.

– Я не буду плакать, – сказала она торжественно, – и вечность не знает прощаний. Я буду ждать.

Она поцеловала Майкла, потом Джил и вышла, не оглянувшись.

### Глава 28

– Богохульство!

Фостер поднял взгляд.

– Кто-то укусил вас, юноша? Это крыло строили в спешке, и внутрь залетело много всякой дряни: целые рои почти невидимых чертенят… Они безвредны, однако их укусы вызывают неприятный зуд.

– Ну… это надо видеть, чтобы поверить… Сейчас я перемотаю всеведушку немного назад.

– Вы бы удивились, юноша, узнав, во что я способен поверить. – Тем не менее супервизор Дигби отвлек часть его внимания. Трое временных, людей, как он увидел, мужчина и две женщины, размышляли о вечном. Ничего такого. – И?

– Вы слыхали, что она сказала? «Архангел Михаил»? Ну и ну!

– Ну и что же?

– "Что же"? О Господи!

– Это вполне возможно.

Нимб Дигби задрожал.

– Фостер, вы, возможно, не очень внимательно посмотрели! Она имела в виду этого переростка в коротких штанишках, этого уголовника, что отправил меня сюда. Посмотрите-ка еще раз!

Фостер увеличил изображение и отметил, что ангел-стажер прав… Увидел он кое-что еще, увидел и улыбнулся своей ангельской улыбкой.

– Откуда вам известно, юноша, что это не так?

– Что???

– Последнее время я не видел Майка в Клубе, но его имя значилось в списке участников Миллионолетнего Турнира Солипсистов <Солипсизм – философское учение, признающее несомненным лишь существование данного субъекта. Все остальное существует лишь в его сознании>. Это знак, что он, скорее всего, в командировке. Майк один из искуснейших игроков в солипсизм в этом секторе.

– Но это замечание непристойно!

– Вы удивитесь, узнав, сколько прекраснейших идей Босса, бывало, именовались непристойными. Хотя, пожалуй, вы не удивитесь: ведь вы прикладник. Но слово «непристойность» ничего не значит. Оно не имеет теологического значения. «Для чистого все вещи чисты».

– Но…

– Я просто свидетельствую, юноша. Впридачу к факту, что наш брат Михаил, похоже, отсутствует в данный микромомент – я не знаю, где он; у нас вахты не совпадают, – эта татуированная женщина, которая сделала вещее предсказание, вряд ли ошибается; она сама, в определенной мере, святая.

– Кто это сказал?

– Я говорю. Я знаю. – Фостер снова улыбнулся светлой ангельской улыбкой. Милая маленькая Патриция! Уже, не молода, но все еще по-земному желанна… И сияет внутренним светом, словно витраж на солнце. Он заметил с гордостью, свойственной скорее смертным, что Джордж закончил свое величайшее посвящение.

Когда он последний раз видел Патрицию, работа была еще в разгаре. Этот рисунок о том, как он был призван на небеса, вовсе неплох даже в Высшем смысле. Надо не забыть отыскать Джорджа, похвалить его и сказать, что видел Патрицию. Хм… А где сейчас Джордж? Художник-созидатель в отделе конструирования Вселенной, работающий под непосредственным началом Зиждителя, насколько помнится… Неважно, по главной картотеке его можно будет найти за долю миллионолетия.

Каким лакомым кусочком была Патриция, и как свято неистова! Чуть побольше апломба, чуть поменьше покорности, и он сделал бы ее жрицей. Но такова уж была потребность Патриции: принимать Бога соответственно собственной натуре. Пожалуй, ей самое место было среди лингаятов <Лингаяты – приверженцы шиваитской секты в Индии, выступавшие за упрощение культа, уравнение каст и т.д.>… но там она была без надобности. Фостер подумал, не стоит ли снова отмотать всеведушку назад, посмотреть, как она там, и с ангельской сдержанностью решил не делать этого: работы было по горло.

– Оставьте всеведушку, юноша. Я хочу сказать вам кое-что.

Дигби подчинился. Фостер почесал нимб: скверная, конечно привычка, но он делал так всякий раз, когда размышлял.

– Юноша, вы никак не войдете в ангельскую форму.

– Мне очень жаль…

– Сожаление – это не для вечности. Истина в том, что вас слишком занимает этот молодой человек, который может (или не может) быть нашим братом Михаилом. Послушайте… Во-первых, не вам судить о механизме, посредством которого вас отозвали от паствы. Во-вторых, вас раздражает вовсе не он (его вы не слишком-то знали); если по-правде, все ваши заботы – о той черненькой секретарше. Она заслужила мой Поцелуй как раз к тому времени, когда вы были отозваны. Заслужила?

– Я еще испытывал ее.

– Тогда, вне всяких сомнений, вы будете ангельски довольны, узнав, что Верховный епископ Шорт, лично проведя полное испытание (о, в высшей степени полное; я говорил вам, что он не знает никакой меры), удостоил ее моего Поцелуя, и теперь она наслаждается полным Счастьем, которое вполне заслужила. Ммм… Пастырь должен находить радость в работе, но когда он избран, он имеет право радоваться и этому тоже. Случилось так, что сейчас имеется вакансия в недавно открытом секторе для Хранителя-стажера… Работа несколько ниже вашего номинального ранга, зато вы приобретете прекрасный ангельский опыт. Эта планета (можете думать об этом месте, как о планете, там сами увидите) заселена триполыми, а не двуполыми существами, и я докладывал Высшим Властям, что сам Дон Жуан неспособен добиться хоть какого-то успеха ни у одного из трех тамошних полов… Это не предположение. Я запускал его туда на пробу. Он стенал и молил вернуть его обратно в уединенный ад, который он выдумал для себя.

– Значит, вы хотите сослать меня в провинцию? Чтобы не мешался!

– Це-це-це! Вы не можете мешать. Это единственная Невозможность, которая допускает возможность всего остального. Я устал повторять вам это с тех пор, как вы прибыли. Но пусть это вас не мучает. Вам дозволено вечно питаться. Ваши ордера включают временную петлю, так что вы сможете вернуться сюда-сейчас без потери во времени. А теперь летите и принимайтесь за дело. У меня довольно своей работы.

Фостер вернулся к тому месту, на котором его прервали. Бедная душа, временно обозначенная как «Алиса Дуглас». Быть побудителем – тяжелое предназначение, но она приняла его, не дрогнув. Работа ее была закончена, а сама она теперь нуждалась в отдыхе и восстановлении здоровья вследствие неизбежной усталости после битвы. Она билась, кричала и испускала эктоплазму <Эктоплазма – выделения, составляющие астральное тело> из всех отверстий.

Да, она, конечно, не нуждалась в очищении после такой грубой работы. Но другой работы просто не бывает. «Алиса Дуглас» была абсолютно надежным оперативным работником. Она могла принять любое сомнительное назначение, если только оно подразумевало девственность. Предстояло ли ей гореть на костре или всю жизнь прожить в монастыре – она соглашалась на все.

Не то, чтобы он обращал особое внимание на девственниц. Тут был лишь профессиональный интерес к хорошо сделанной работе. Фостер последний раз глянул: на миссис Пайвонски. Вот такую работу он ценил. Милая маленькая Патриция! Благословенная крепенькая самочка…

### Глава 29

Когда за Патрицией закрылась дверь, Джил спросила:

– Что дальше, Майк?

– Мы уезжаем. Джил, ты знакома с психоанализом?

– Да. Но не так хорошо, как ты.

– Ты знаешь символику татуировки? И змей?

– Конечно. Все, что касается Патти, я поняла еще при первой встрече. Я надеялась, что ты найдешь способ.

– Я не мог, пока мы не стали водными братьями. Секс – это хорошо и полезно… но только если он взаимен и ведет к возрастанию близости. Я грокнул, что если я сделаю это без увеличения близости… я не был уверен.

– Я грокнула, что ты не мог, Майк. Это одна причина… одна из многих причин, почему я люблю тебя.

– Я так и не грокнул «любовь», Джил, и не грокнул «народ». Но мне не хочется, чтобы Пат уходила.

– Останови ее. Пусть она останется с нами.

«Ожидание, Джил».

«Я знаю».

– Сомневаюсь, – добавил он, – чтобы мы дали ей все, что она хочет. Она хочет отдавать себя всегда и каждому. Собрания Счастливых, змеи и выступления – этого недостаточно для Пат. Она хочет положить себя на алтарь для каждого в этом мире… и всегда… и сделать всех счастливыми. Это Новое Откровение… Я грокаю, что это значит разное для разных людей. Но для Пат оно значит именно это.

– Да, Майк. Милый Майк.

– Время уходить. Надевай платье и бери свою сумочку. Я избавлюсь от хлама.

Джил подумала, что она бы не прочь взять с собой пару вещиц. Майк всегда отправлялся в путь с лишь одеждой, что на себе… И похоже, грокал, что ей это нравилось.

– Я надену вот это голубое. Оно мне нравится.

Платье взмыло в воздух, повисло над Джил, и, как только он подняла руки вверх, опустилось на нее. Сама собой застегнулась молния. Туфли прошествовали к ее ногам, и она ступила в них.

– Я готова.

Майк уловил направление ее мысли, но не суть. Она была слишком чуждой марсианским понятиям.

– Джил! Ты хочешь, чтобы мы остались и поженились?

Она обдумала этот вопрос.

– Сегодня воскресенье, нам не выдадут свидетельство.

– Тогда завтра. Я грокнул, что тебе это понравится.

– Нет, Майк.

– Почему нет, Джил?

– Мы не сможем стать еще ближе, мы уже разделили воду. Это истинно и на английском, и на марсианском.

– Да.

– И чисто английская причина: я не хочу, чтобы Доркас, Энн Мириам… и Патти… думали, будто я оттираю их.

– Джил, никто из них так не подумает.

– Я не хочу давать даже повода, потому что мне это не нужно. Потому что ты женился на мне в больничной палате века и века тому назад. – Она поколебалась. – Но есть нечто, что ты можешь сделать для меня.

– Что?

– Ты можешь называть меня ласковыми именами, как я называю тебя.

– Хорошо, Джил. Какими именами?

– О! – Она быстро поцеловала его. – Майк, ты самый лучший, самый любимый человек изо всех, что я знала. И самое противное порождение двух планет! Не забивай голову. Просто зови меня время от времени «маленький брат»… У меня от этого все внутри дрожит.

– Да, Маленький Брат.

– О Господи! Идем быстрей отсюда, пока я не затащила тебя в постель. Жди меня внизу. Я оплачу счет. – Она быстро вышла.

* * *

Они сели на первый попавшийся «грейхаунд». Направление их не интересовало. Неделю спустя они появились дома и несколько дней делили воду, а потом уехали, не попрощавшись: прощание было человеческим обычаем, и Майк его отвергал. Прощался он только с незнакомцами.

Вскоре они были в Лас-Вегасе, остановились в отеле. Майк играл, а Джил убивала время, работая в варьете. Она не умела ни петь, ни танцевать. Маршировать с улыбкой в невероятно высокой шляпе и лоскутке блестящей материи – вот та работа, которая нашлась для нее в Вавилоне Запада. Она предпочитала работать, если Майк бывал занят, и он всегда каким-то образом устраивал ее на работу, которая ей нравилась. Поскольку казино никогда не закрывались, Майк практически всегда был занят.

Майк старался не выигрывать слишком много, придерживаясь установленных Джил пределов. После того, как он обчищал казино на несколько тысяч, он проигрывал эти деньги, чтобы не показаться человеком, играющим по-крупному. Потом он поработал крупье, пуская маленький шарик лететь, как ему хочется, изучая людей, стараясь грокнуть, зачем они играют. Он грокнул побудительный мотив, который оказался крайне сексуальным… но грокнул, что вроде бы тут была и какая-то неправильность.

Джил пришла к выводу, что посетители величественного театра-ресторана, где она работала, не отличаются от ротозеев из ярмарочного балагана. Следовательно, на них не стоило обращать внимания. Но, к удивлению своему, она наслаждалась, показывая им себя. С растущей марсианской откровенностью она исследовала это чувство. Ей всегда доставляло удовольствие, когда на нее с восхищением смотрели мужчины, достаточно привлекательные для того, чтобы захотеть коснуться их. И ее раздражало, что вид ее тела ничего не значил для Майка, хотя он настолько подходил для нее, насколько женщина может только мечтать…

…Если только не бывал занят. Но он был нежен даже и тогда. Он позволял ей вызывать себя из транса, без жалоб переключался на нее, улыбался, был настойчив и ласков.

И все-таки это была одна из его странностей, как и неспособность смеяться. После выступлений в варьете Джил решила, что восхищение, написанное на лицах смотрящих на нее незнакомых мужчин, доставляет ей удовольствие потому, что это было единственным, чего Майк не способен был ей дать.

Ее честность, однако, вскоре заставила ее отказаться от такого объяснения. Мужчины в зале были, в основном, слишком стары, слишком толсты, слишком лысы, чтобы Джил сочла их привлекательными. И Джил всегда с презрением относилась к «похотливым старцам», хотя хорошо воспринимала стариков, тут же напомнила она себе. Джубал мог глазеть на нее, и, хотя он и употреблял крепкие словечки, у нее никогда не возникало ощущения, что он стремится остаться с нею наедине, чтобы затем обратать.

Но теперь она обнаружила, что «похотливые старцы» вовсе не действуют ей на нервы. Когда она чувствовала их восхищенные взгляды и даже неприкрытую похоть (а она ее чувствовала и даже могла определить источник), она не отвергала этого, внутри разливалось тепло, и она ощущала какое-то самодовольство.

«Эксгибиционизм» <Эксгибиционизм – склонность к демонстрации своего тела> был для нее лишь техническим термином и слабостью, которую она презирала. Теперь, покопавшись в себе, она решила, что либо некая форма нарциссизма есть норма, либо ненормальна она сама. Но она не чувствовала себя ненормальной, она чувствовала себя как никогда здоровой. У нее всегда было отменное здоровье (такое и должно быть у медсестры), но у нее не было ни насморка, ни расстройства желудка вот уже… даже и не вспомнить, с какого времени. Даже колик.

О'кей, если здоровая женщина любит, когда на нее смотрят, то из этого следует, как ночь следует за днем, что здоровые мужчины любят глядеть на женщин, иначе не было бы никакого смысла! В этот момент она поняла (умом) Дюка и его фотографии.

Она обсудила это с Майком, но Майк не смог понять, почему Джил вообще трогает, если на нее смотрят. Он еще мог понять нелюбовь к прикосновениям; Майк избегал рукопожатий, он разрешал прикасаться к себе только водным братьям. (Джил не была уверена, насколько далеко это простирается. Она рассказала ему о гомосексуализме после того, как Майк прочел о нем и не смог грокнуть. Она рассказала ему о правилах, которые надо помнить, чтобы избежать приставаний. Она знала, что Майк с его внешностью обязательно привлечет к себе внимание «голубых». Он последовал ее советам и сделал свое лицо более взрослым взамен присущей ему ранее андрогинности <Андрогинность – сочетание признаков обоих полов>. Но Джил не была уверена, что Майк сможет избежать приставаний, скажем, Дюка. К счастью, водные братья-мужчины были настоящими мужчинами, а остальные водные братья – настоящими женщинами. Джил надеялась, что Майк все-таки грокнул неправильность однополых отношений и никогда не разделит воды с такими людьми.)

Не мог понять Майк и того, почему Джил бывало приятно, когда на нее глазели. Их с Джил точки зрения были примерно одинаковы только тогда, когда они покинули последний карнавал, где Джил сделалась равнодушной к посторонним взглядам. Теперь она видела, что ее тогдашнее знание себя было лишь зародышем истинного знания. На самом деле взгляды посторонних мужчин не оставляли ее равнодушной. Под давлением процесса привыкания к Человеку с Марса она отбросила часть культурных условностей, ту долю стыдливости которая удерживается у медсестры вопреки специфике ее работы.

Но Джил не думала, что ей вообще свойственна хоть какая-то стыдливость, пока не пришлось с ней расстаться. В конце концов она обнаружила в себе способность признаться, что где-то внутри у нее существует нечто такое же счастливо-бесстыдное, как кошка в период течки.

Она попробовала объяснить все это Майку, выдвинув теорию о взаимодополняющих функциях эксгибиционизма и эротомании.

– Правда состоит в том, что меня заводит то, как они глядят на меня… множество мужчин, почти все мужчины. Поэтому теперь я грокнула, почему Дюк любит фотографии женщин, и чем они сексуальнее, тем лучше. Это не значит, что я хочу лечь с ним в постель, точно так же как Дюку не придет в голову лечь в постель с фотографией. Но когда они глядят на меня и говорят мне… думают про меня, что я желанна, мне делается тепло и все внутри трепещет. – Она задумалась. – Надо, чтобы с меня сделали настоящую неприличную фотографию, я отошлю ее Дюку… напишу, мол, прошу прощения, что неверно грокнула то, о чем я думала, как о его слабости. Если это слабость, то она свойственна и мне… на женский манер. Если только это – слабость. Я грокнула, что нет.

– Хорошо. Мы найдем фотографа.

Она покачала головой.

– Лучше я просто извинюсь. Я не стану отсылать такое фото. Дюк никогда не приставал ко мне… и я не хочу давать ему повода.

– Джил, ты не хочешь Дюка?

Она услышала эхом в его мозге: «водного брата?»

– Хм… Я не думала об этом. Пожалуй, я всегда считала себя «твоей вещью». Но я грокнула, что ты сказал верно. Я не откажу Дюку… и мне это будет в радость! Что ты скажешь на это, милый?

– Я грокнул в этом хорошее, – серьезно ответил Майк.

– Хм… Галантный мой марсианин, бывает так, что земные женщины больше ценят проявление ревности… Но не думаю, что ты когда-нибудь грокнешь «ревность». Милый, что ты грокнешь, когда кто-нибудь из этой публики будет зазывать меня к себе?

Майк улыбнулся.

– Я грокаю, что он исчезнет.

– Я грокаю, что так и будет. Но, Майк, послушай, дорогой. Ты обещал не делать ничего подобного за исключением случаев подлинной опасности. Если ты услышишь мой крик, и мой мозг скажет тебе, что я в беде, тогда другое дело. Но я жила среди волков, когда ты еще был на Марсе. В девяти случаях из десяти, если девушку насилуют, то в этом частично виновата она сама. Поэтому никогда не спеши.

– Я запомню. И я хочу, чтобы ты послала Дюку эту неприличную фотографию.

– Что-что? Если я обращу внимание на Дюка… А что, может быть, раз ты подал такую идею. Я лучше положу руки ему на плечи и скажу: «Дюк, как насчет этого? Я хочу. Я не желаю добиваться этого с помощью фотографии, как те отвратительные женщины, что писали тебе. Но если ты хочешь, чтобы я сделала это, о'кей».

Майк нахмурился.

– Если ты хочешь послать Дюку неприличную фотографию, пошли. Если не хочешь – не посылай. Но я надеялся увидеть, как снимают неприличные фотографии. Джил, что такое «неприличные» фотографии?

Майк был сбит поворотом воззрений Джил на 180 градусов, к тому же он с давних пор не мог понять коллекции Дюка. Блеклое марсианское понятие, аналогичное буйной земной сексуальности, не давало ему базы для того, чтобы грокнуть нарциссизм, эротоманию, застенчивость или эксгибиционизм. Он добавил:

– "Неприличность" означает небольшую неправильность, но я грокнул, что ты подразумеваешь не неправильность, а что-то хорошее.

– Ну, неприличные фотографии могут быть и такими и сякими, в зависимости от того, кому они предназначены. Так я понимаю теперь, избавившись от предубеждений. Но… Майк, я лучше покажу, я не могу объяснить словами. Задерни шторы.

Шторы сами собой закрыли окно.

– Итак, – сказала Джил, – эта поза только лишь слегка неприлична. Ее исполняет любая девушка из шоу… эта чуть более неприлична, но ее тоже принимают некоторые девушки. Но вот эта однозначно неприлична… эта – совсем неприлична… а эта настолько неприлична, что я могу ее принять, только если лицо будет закрыто полотенцем… и если только ты захочешь.

– Если твое лицо будет закрыто, почему я этого захочу?

– Спроси Дюка. Это все, что я могу сказать.

– Я не грокнул ни неправильного, ни хорошего. Я грокнул… – он использовал марсианское слово, означающее отсутствие эмоций.

Поскольку он по-прежнему не понимал смысла этих фотографий, пришлось продолжить разговор на марсианском, когда это было возможно, поскольку он давал прекрасное разделение эмоций и значений, и на английском, потому что марсианский не мог оперировать с определенными понятиями. Чтобы разрешить эту загадку, Майк снял на вечер столик в ресторане. Джил научила его, как подкупить метрдотеля. Джил выступала в первом номере: улыбка для всех и легкое подмигивание Майку. Она обнаружила, что в присутствии Майка тепло и приятное ощущение усилились. Она подозревала, что настань полная темнота – она засияла бы внутренним светом.

Когда девушки выстроились, Майк сидел всего метрах в трех от Джил: ее переместили в первый ряд. Директор сделал это на четвертый день, сказав: «Не понимаю, в чем дело, детка. У нас есть девушки пофигуристей тебя, но что-то в тебе притягивает взгляд».

Она приняла позу и спросила мысленно Майка:

«Что-нибудь чувствуешь?»

«Я грокнул, но не полностью».

«Посмотри, куда я гляжу, мой брат. Коротышка. Он весь дрожит. Он жаждет меня».

«Я грокаю его жажду».

«Ты видишь его?» – Джил взглянула посетителю прямо в глаза, чтобы усилить интерес и, одновременно, дать Майку воспользоваться ее глазами. Поскольку она уже довольно сносно могла мыслить по-марсиански и они с Майком все больше сближались, они начали использовать это обычное марсианское удобство. Джил была еще не слишком в этом сильна, но Майк легко мог смотреть ее глазами, ему было достаточно мысленно позвать ее. Она же пока могла это делать только с его помощью.

«Мы грокаем вместе, – отозвался Майк. – Великая жажда Маленького Брата».

«!!!»

«Да. Прекрасные мучения».

Музыка напомнила Джил, что пора двигаться. Что она и сделала, с гордой чувственностью и ощущением вожделения, поднимающегося в ответ на чувства как Майка, так и коротышки. Сценарий номера заставил ее двинуться к коротышке. Она продолжала смотреть ему в глаза.

Далее случилось нечто, чего она никак не ожидала, поскольку Майк никогда не говорил, что такое возможно. Она вбирала в себя эмоции незнакомца, терзая его телом и глазами и передавая свои ощущения Майку… как вдруг увидела себя глазами коротышки и ощутила примитивное желание, возникшее при ее виде.

Она покачнулась и упала бы, если бы Майк не подхватил ее, не поставил на ноги и не поддерживал до тех пор, пока она не оказалась в состоянии двигаться без его помощи. Второй взгляд исчез.

Парад красоты прошествовал к выходу. За кулисами девушка, стоящая позади, спросила:

– Что случилось, Джил?

– Подвернула каблук.

– В жизни ничего подобного не видела. Ты была словно куколка на нитках.

«Так и было, милая».

– Надо попросить рабочих проверить это место. Наверное, из доски сучок выпал.

До самого конца представления Майк показывал, как она выглядит в глазах того или иного мужчины, всякий раз, однако, предупреждая, чтобы не застать ее врасплох. Джил удивлялась тому, насколько по-разному она выглядела в разных глазах. Один заметил ее ноги, другой восхищался ее талией, третий видел только ее высокую грудь. Затем Майк показал ей остальных девушек. Она с облегчением отметила, что Майк видел их так же, как и она – только резче.

Но она с удивлением обнаружила, что ее возбуждение вырастало, когда она смотрела его глазами на других девушек.

Майк ушел в финале, впереди всей толпы. Она не ожидала увидеть его этим вечером снова: он отпросился только для того, чтобы посмотреть ее шоу. Но когда она вернулась в отель, то почувствовала его еще не заходя в номер. Дверь сама собой открылась перед ней, затем закрылась, когда она прошла.

– Привет, милый, – сказала она. – Как хорошо, что ты дома.

Он мягко улыбнулся.

– Теперь я грокнул неприличные фотографии. – Одежда ее исчезла. – Сделай неприличную фотографию.

– Что? Ах да, конечно. – Она приняла несколько поз – те же, что и раньше. И каждый раз Майк показывал ей ее своими глазами. Она глядела и чувствовала его эмоции… и чувствовала, как ее собственные эмоции усиливаются во взаимопонимании. Под конец она приняла позу, настолько неприличную, насколько позволило ее воображение.

– Неприличные картинки – это очень хорошо, – торжественно заключил Майк.

– Да! И теперь я тоже их грокнула! Чего же ты медлишь?

Они бросили работу и просмотрели все ревю. Джил обнаружила, что «грокала неприличные фотографии» только через мужские глаза. Если Майк смотрел, она делила его настроение – от удовольствия до полного восторга. Но если внимание Майка было отвлечено, натурщица, танцовщица или звезда стриптиза были просто женщинами. Она решила, что это к счастью. Обнаружить в себе склонность к лесбиянству было бы слишком.

Но это было интересно («очень хорошо»): видеть девушек его глазами. И до экстаза доводило то, что и на нее он смотрит точно так же.

Они перебрались в Пало-Альто, где Майк попробовал проглотить Гуверовскую библиотеку. Но сканеры не могли крутиться с нужной скоростью, а сам Майк не мог листать страницы настолько быстро, чтобы прочесть все книги. В конце концов он признался себе, что поглощает информацию быстрее, чем может грокать ее, даже проводя в размышлениях все то время, что закрыты библиотеки. Джил с огромным облегчением повезла его в Сан-Франциско, и он с головой ушел в систематические исследования.

Однажды она вернулась домой и увидела, что он сидит, заваленный книгами, и ничего не делает. Среди книг был и Талмуд, и Кама-Сутра, и Библия в нескольких вариантах, Книга Мертвых, Книга Мормонов, копия Нового Откровения (подарок Патти), различные апокрифы. Коран, полная «Золотая Ветвь», «Путь», «Наука и здоровье с ключом к Писаниям», священные книги дюжины других религий, больших и малых, даже такая редкость, как «Книга Закона» Кроули.

– Что-то случилось?

– Джил, я не грокаю.

«Терпение, Майкл. Ожидание приведет к пониманию».

– Не думаю, что ожидание поможет. Я знаю, что не так. Я не человек, я марсианин. Марсианин в неподходящем теле.

– Для меня ты человек, милый. И мне твое тело кажется вполне подходящим.

– Ты грокаешь, что я имею в виду. Я не грокаю людей. Я не понимаю это множество религий. Среди моего народа…

– Твоего народа?

– Прости. Мне следовало сказать «среди марсиан», существует лишь одна религия… и это не вера, а истина. Ты знаешь ее. «Ты есть Бог».

– Да, – согласилась она. – Я грокаю… на марсианском. Но, милый мой, по-английски то же самое не скажешь. Не знаю, почему.

– Мм… На Марсе, если мы хотим что-то знать, мы спрашиваем Старших, и ответ никогда не бывает неправильным. Джил, может ли так быть, чтобы у людей не было Старших? Я имею в виду, душ? Когда мы рассоединяемся, умираем… умираем ли мы? Умираем навечно, и ничего больше не остается? И живем в невежестве оттого, что нет причин жить по-другому? Оттого, что мы уходим без возврата спустя такой короткий срок, какой марсианину требуется разве что на одно хорошее размышление? Ответь мне, Джил. Ведь ты человек.

Она улыбнулась с рассудительным спокойствием.

– Ты же сам говорил мне. Ты научил меня познавать вечность, и этого у меня теперь не отнять. Ты не можешь умереть, Майк. Ты можешь только лишь рассоединиться.

Она провела ладонями по бедрам.

– Это тело, на которое ты научил меня смотреть своими глазами… и которое ты так хорошо любишь… однажды его не станет. Но останусь я… Я есть то, что я есть! Ты есть Бог, и я есть Бог, и мы есть Бог – навеки. Не знаю точно, где я буду и вспомню ли вообще, что некогда была Джил Бодмен, которая с удовольствием выносила подкладные судна и с тем же удовольствием расхаживала нагишом под прожекторами. Я люблю это тело…

С несвойственным ему жестом нетерпения Майк заставил ее одежду исчезнуть.

– Спасибо, милый. Мне нравится это тело, и оно хорошо служит мне… и тебе… обоим нам. Но я не хочу терять его, когда в нем не будет больше нужды. Я надеюсь, что ты съешь его, когда я рассоединюсь.

– Да, я сделаю это… Если только не рассоединюсь первым.

– Не думаю, что так случится. С твоим умением контролировать его ты проживешь по крайней мере несколько веков. Если только не решишь рассоединиться раньше.

– Я могу этого захотеть. Но не сейчас. Джил, я делаю попытку за попыткой. Сколько церквей мы посетили?

– Я думаю, все, что есть в Сан-Франциско. И уже не припомню, сколько раз мы были на службах ищущих.

– Это чтобы доставить удовольствие Пат. Я не пошел бы ни на одну, не считай я, что ей надо знать – мы не отступились.

– Ей это надо. А мы не можем лгать… Ты не умеешь, а я не могу… когда речь идет о Патти.

– В действительности, – сказал он, – фостеризм – это чистый цирк. Все настолько искажено… Они идут ощупью, совсем как я, когда был артистом. Они никогда не исправят своих ошибок, потому, что это, – он поднял взглядом книгу Пат, – сущая мура!

– Да. Но Патти не замечает таких мест. Она облачена в наивность. Она Бог и ведет себя соответственно… только она не знает, что она – Бог.

– Да-да, – согласился он. – Такова наша Пат. Она поверила в это лишь тогда, когда я сказал ей… в правильных выражениях. Но, Джил, есть только три вещи, достойные внимания. Наука… а я узнал больше о том, как работает Вселенная, больше, чем все земные ученые, еще будучи в гнезде. Настолько больше, что я не могу говорить с ними даже о таком элементарном фокусе, как левитация. Я не принижаю ученых. Они делают то, что и должны. Я грокнул это полностью. Но их цели – это не то, чего ищу я. Нельзя понять пустыню, пересчитывая песчинки. Затем философия. Предполагается, что она охватывает все. Так ли? Любой философ уходит с тем же, с чем пришел. За исключением тех, кто занимается самообманом и доказывает свои предположения своими же умозаключениями. Как Кант. Как другие, что ловят собственный хвост. Поэтому ответ должен быть здесь. – Он показал на груду книг. – Только его тут нет. Фрагменты кое где истинны, но это не целое… А если истинно целое, то большую часть просят принимать на веру. Вера! Что за грязное слово! Джил, отчего ты не упомянула о нем, когда учила меня коротким словам, которые нельзя употреблять в приличной компании?

– Майк, – улыбнулась Джил, – сейчас ты пошутил.

– Я не хотел… И я не вижу в этом ничего смешного. Джил, я недостаточно хорош даже для тебя… Раньше ты часто смеялась, а я так и не научился этому. Теперь ты забыла про смех. Не я стал человеком, а ты становишься марсианином.

– Я счастлива с тобой, милый. Ты, наверное, просто не замечаешь, когда я смеюсь.

– Если бы ты засмеялась на Маркет-стрит, я услышал бы. Я грокаю. С тех пор, как перестал пугаться смеха, я все время замечаю, когда кто-то смеется. В особенности ты. Если бы я грокнул смех, я грокнул бы людей… мне кажется. И тогда я смог бы помочь кому-нибудь вроде Пат… научил бы ее тому, что знаю сам, узнал бы то, что знает она. Мы смогли бы понять друг друга.

– Майк, все, что тебе надо делать для Патти, это навещать ее время от времени. Почему бы нам так и не сделать? Давай уедем из этого мрачного тумана. Сейчас она дома: карнавалов не будет всю зиму. Поедем на юг и повидаемся с ней… И мне всегда хотелось увидать калифорнийское побережье. Мы бы отправились на юг, где тепло, и взяли бы ее с собой. Это было бы замечательно!

– Хорошо.

Она встала.

– Я сейчас оденусь. Тебе нужны эти книги? Я могу переслать их Джубалу.

Он щелкнул пальцами, и вся груда книг исчезла… за исключением подарка Патриции.

– Эту мы возьмем, иначе Пат обидится. Но, Джил, сейчас я хотел бы сходить в зоопарк.

– Хорошо.

– Я хочу взглянуть на верблюда и спросить его, отчего он такой угрюмый. Может быть, верблюды – Старшие этой планеты… и именно в этом неправильность этого места.

– Две шутки за один день, Майк.

– Я не смеюсь. И ты. И верблюд. Может, он грокает, почему. Это платье нравится тебе? Что-нибудь из нижнего белья?

– Да. На улице прохладно.

– Держись. – Он поднял ее на пару футов. – Трусики. Чулки. Пояс. Туфли. Теперь опускайся и подними руки. Тебе ни к чему. Теперь платье… вот и готово. Тебе, как всегда, все к лицу. Ты очень хорошо смотришься. Возможно, мне стоит поработать горничной, раз уж я ни на что больше не годен. Мытье, шампуни, массажи, прически, макияж, одевание на все случаи жизни. Я могу даже выучиться формировать твои ногти, чтобы это шло тебе. Этого достаточно, мадам?

– Ты будешь прекрасной горничной, милый.

– Да, я это грокнул. Ты выглядишь так прекрасно, что я подумываю, не забросить ли все подальше и не сделать ли тебе массаж сближающего типа.

– Да, Майкл.

– А я думал, ты выучилась ждать. Сперва отведи меня в зоопарк и купи арахиса.

– Да, Майк.

В Голден Гейт-Парк было ветрено и холодно, но Майк этого не замечал, а Джил выучилась не зябнуть. Но все равно было приятно ослабить контроль в теплом обезьяньем домике. Единственно, за что Джил нравилось это место – это за тепло. А вообще она не любила здесь бывать. Обезьяны угнетающе походили на людей. Она, как ей думалось, навсегда распрощалась с ханжеством. Она выросла до того, чтобы испытывать аскетическую, почти марсианскую радость от всех физических проявлений. То, что обезьяны прилюдно совокуплялись и испражнялись, не оскорбляло ее чувств. Эти арестанты не искали укрытия для подобных дел, и не следовало за это к ним придираться. Она смотрела без отвращения, без брезгливости. Но неприятно было то, что они были «совсем как люди»: каждое действие, каждая гримаса, озадаченный вид при столкновении с какой-либо проблемой напоминали ей о том, что она меньше всего любила в собственной расе.

Джил предпочитала Львиный дом: мощь самцов, опасных даже за решеткой, безмятежное материнство огромных самок, величие бенгальских тигров с рвущимися из глаз джунглями, стремительность маленьких леопардов, острый мускусный запах, с которым не в состоянии справиться кондиционеры. Майк разделял ее чувства. Они часами простаивали либо здесь, либо в птичнике, либо около рептилий, либо около бассейна с моржами. Однажды Майк сказал, что для того, кто вылупился на этой планете, прекрасно быть морским львом.

Когда Майк впервые увидел зоопарк, он был в полном расстройстве. Джил с трудом убедила его подождать и грокнуть, ибо он собирался освободить всех животных. В конечном итоге он пришел к заключению, что большинство животных не выживет там, куда он собирался их перенести. Зоопарк был чем-то вроде гнезда. Для этого вывода ему потребовалось несколько часов полнейшего отключения, после чего он уже не грозился уничтожить железные брусья, решетки и стекла. Он объяснил Джил, что брусья служат, скорее для того, чтобы удерживать людей, чем животных, что он неверно грокнул сначала. После этого Майк в любом городе обязательно посещал зоопарк.

Но сегодня даже мизантропия верблюдов не изменила настроения Майка. Не подняли его и обезьяны. Они с Джил стояли перед клеткой с семейством обезьян-капуцинов и смотрели, как они едят, флиртуют, нянчат детенышей, бесцельно носятся по клетке. Потом Джил стала бросать орехи.

Она бросила арахис одному самцу. Но раньше, чем тот поднес его ко рту, более крупный самец вырвал орех и закатил ему здоровенную оплеуху. Бедняга не сделал никакой попытки броситься на обидчика. Он только колотил лапами по полу и верещал в бессильной ярости. Майк очень серьезно смотрел на происходящее.

Неожиданно обиженный капуцин метнулся через всю клетку, схватил еще меньшую обезьяну, повалил ее на пол и задал трепку, гораздо более сильную, чем получил сам. Побитая обезьяна, всхлипывая, поковыляла прочь. Остальные капуцины не обратили на это ни малейшего внимания.

Майк откинул голову и засмеялся… истерично и бесконтрольно. Ему не хватило воздуха, он задрожал, осел на пол, но все продолжал хохотать.

– Прекрати, Майк!

Он попытался, но хохот вырвался наружу. К ним поспешно подошел служитель.

– Вам нужна помощь?

– Вы не вызовите такси? Наземное, воздушное… какое угодно. Мне нужно увезти его отсюда. – Она помолчала и добавила: – Он плохо себя чувствует.

– Доктора? Похоже, у него припадок.

– Кого хотите!

Через несколько минут она уже сажала Майка в воздушное такси. Сказав водителю адрес, она повернулась к Майку:

– Майк, послушай меня! Прекрати!

Он на какое-то время успокоился, через минуту закашляются, потом снова захохотал, потом опять закашлялся, снова захохотал… Джил закрыла глаза и молчала, пока они не прибыли домой. Она помогла ему подняться наверх, раздела и уложила на постель.

– Все хорошо, милый. Если надо, отключись.

– Я в порядке. Наконец-то я в полном порядке.

– Надеюсь. – Она вздохнула. – Ты напугал меня, Майк.

– Прости, Маленький Брат. Я тоже испугался, когда первый раз услышал смех.

– Майк, что случилось?

– Джил… я грокнул людей.

– Что? «???»

– "Я правильно сказал, Маленький Брат. Я грокнул". Теперь я грокнул людей, Джил… Маленький Брат… драгоценная моя… чертенок мой со стройными ножками, развратный, сладострастный, распутный, влекущий… прекрасные грудки и нахальная попка… нежный голос и мягкие ладошки. Радость моя.

– Майк, я не узнаю тебя!

– О, я знал слова. Я просто не знал, когда или почему говорить их… И почему ты хочешь их слышать. Я люблю тебя, сердечко мое. Теперь я грокнул «любовь».

– Ты всегда ее грокал. И я люблю тебя, ласковая моя обезьяна… Милый мой.

– Вот именно, что обезьянка, положи мне голову на плечо и скажи шутку.

– Просто сказать шутку?

– Прижмись ко мне. Скажи мне шутку, которую я раньше не слыхал, и посмотри, в нужном ли месте я засмеюсь. Я уверен, что не ошибусь. И я скажу, почему это смешно. Джил… я грокнул людей!

– Но как, милый? Ты расскажешь мне? Для этого надо говорить по-марсиански? Или мысленно?

– Нет, в том-то и дело. Я грокнул людей. Я – один из них… поэтому теперь я могу объяснить это на языке людей. Я понял, почему люди смеются. Они смеются, когда им больно… потому что это единственный способ унять боль.

Джил озадаченно уставилась на него.

– Может быть, я одна из тех, кто не принадлежит к людям. Я не поняла.

– Нет, ты принадлежишь к людям, маленькая обезьянка. Ты грокаешь это настолько автоматически, что даже не думаешь об этом. Потому что ты росла среди людей. Я же – нет. Я был словно щенок, выросший вдали от собак, который не может быть таким, как его хозяева, и никогда не станет настоящим псом. Поэтому я должен был учиться. Брат Махмуд учил меня, Джубал учил меня, множество людей учили меня… и ты – больше всех. Сегодня я получил диплом – и засмеялся. Бедный маленький капуцин.

– Который из них, милый? Этот большой – просто подлец… Да и тот, кому я кинула арахис, тоже оказался таким же подлецом. Там определенно не было ничего веселого.

– Джил, Джил, любимая моя! Сколько марсианского тебе еще надо впитать. Конечно, это не было весело, это было трагично. Вот почему я вынужден был смеяться. Я глядел на клетку с обезьянами – и вдруг увидел все те подлые, глупые и абсолютно необъяснимые вещи, которые видел, о которых слышал и читал, когда был со своим народом… И неожиданно мне стало так больно, что я захохотал.

– Но… Майк, милый, ведь смеются, когда хорошее настроение, а не тогда, когда страшно.

– Да? Вспомни Лас-Вегас. Когда вы, девушки, выходите на сцену, люди смеются?

– Ну… нет, конечно.

– Но ведь вы, девушки, самая прекрасная часть программы. Вы вызываете у людей хорошее настроение. Я грокаю теперь, что если бы они смеялись, то это бы оскорбило вас. Нет, они смеялись, когда у клоуна заплетались ноги и он падал… или еще над чем-нибудь таким же дурным.

– Но не все люди смеются над этим.

– Да? Может быть, я еще не полностью грокнул. Но расскажи мне что-то, что заставляет тебя смеяться, сердечко мое… расскажи анекдот или какой-то случай… что хочешь, но только то, что заставляет тебя смеяться до слез, а не просто улыбаться. А потом посмотрим, нет ли там где-нибудь неправильности… И будешь ли ты смеяться, если неправильности нет. – Он задумался. – Я грокаю, что, когда обезьяны выучатся смеяться, они станут людьми.

– Может быть. – Джил принялась добросовестно рыться в памяти, отыскивая анекдоты, которые всегда вызывали у нее неудержимый хохот: «…мебель, мебель выносите!»… «…д-д-д-два…» «Теперь хорошая новость: навоза у нас много». … «Огонь подберется – сам отрежешь»… «А мой дурак на рыбалку пошел»… «Родину, сынок, не выбирают».

Она бросила перебирать анекдоты, сказав себе, что ведь это просто выдумки, и стала вспоминать случаи из жизни. Всяческие «практические» сюрпризы? Все они только подтверждали мысль Майкла, даже такие невинные, как чашка с дыркой. Что же касается розыгрышей в интерновской среде, то интернов <Интерн – студент-медик или молодой врач, живущий при больнице> по здравому размышлению следовало бы запереть в клетку. Что еще? Как у Эльзы Мей лопнула резинка? Для Эльзы Мей это не было смешно. Или…

Она мрачно сказала:

– Оказывается, вершина юмора, это когда кто-то падает в лужу. Не слишком-то приятно выглядит человечество.

– Ты неправа.

– Вот как?

– Я думал… мне говорили… что смешное – хорошо. Это не так. И это вдвойне не так по отношению к тому, над кем смеются. Как тот шериф без штанов. Хорошее заключается в самом смехе. Я грокнул, что это мужество… и совместное деление… боли, скорби и обиды.

– Но… Майк, что же хорошего в смехе над человеком?

– Ничего. Но я не смеялся над маленькой обезьяной. Я смеялся над нами. Людьми. И вдруг я понял, что тоже принадлежу к людям, и уже не мог остановить смех. – Он помолчал. – Это все трудно объяснить, потому что ты не была марсианином, хотя я тебе очень много рассказывал. На Марсе никогда не происходит того, над чем можно посмеяться. Все то, что смешно нам, людям, на Марсе либо просто не может произойти, либо не допускается. Сердечко мое, того, что ты называешь свободой, на Марсе не существует. Все планируется Старшими. А то, что случается на Марсе из того, над чем мы смеемся на Земле, там не смешно, потому что не несет неправильности. Например, смерть.

– В смерти нет ничего смешного.

– Почему тогда на эту тему столько анекдотов? Джил, для нас… людей, смерть настолько страшна, что мы вынуждены смеяться над ней. Все эти религии… Они противоречат одна другой в каждом слове, но все они полны способов помочь людям осмелеть настолько, чтобы смеяться, хотя те и знают, что смертны. – Он замолчал, и Джил почувствовала, что он почти погрузился в транс. – Джил, возможно ли, что я шел по неверному пути? Может так быть, что каждая религия истинна?

– Что? Как такое может быть? Майк, если одна истинна, другие ложны.

– Да? Укажи направление кратчайшего пути вокруг Вселенной. Не имеет значения, в каком направлении ткнуть пальцем… оно кратчайшее, и ты указываешь на собственную спину.

– Ну, и что это доказывает? Ты научил меня правильному ответу: ты есть Бог.

– И ты есть Бог, любимая. Но этот первичный факт, не зависящий от веры, может означать, что все религии истинны.

– Ну, раз они все истинны, я хочу поклоняться Шиве. – Джил сопроводила свои слова выразительным движением.

– Маленькая язычница, – мягко возразил Майк. – Тебя выгонят из Сан-Франциско.

– Мы все равно собирались в Лос-Анджелес… там этого не заметят. О! Ты есть Шива!

– Танцуй, Кали, танцуй!

Ночью она проснулась и увидела, что Майк стоит у окна и смотрит на город.

«Тебе тяжело, брат?»

Он обернулся.

– Им нет нужды быть такими несчастными.

– Милый, милый! Поедем лучше домой. Город плохо действует на тебя.

– Но я знаю точно. Боль, болезни, голод, борьба – ни в чем этом нет нужды. Это так же глупо, как поведение тех обезьян.

– Да, милый. Но это не твоя вина…

– В чем-то и моя!

– Ну… в каком-то смысле… но на свете не только один этот город. На земле пять миллиардов людей, даже больше. Ты не в силах помочь пяти миллиардам людей.

– Я подумаю.

Он отошел от окна и сел рядом с ней.

– Теперь я грокаю их, я могу говорить с ними. Джил, я могу возобновить наш номер и заставить публику смеяться без перерыва. Я уверен.

– Так почему бы нам не сделать это? Патти будет приятно. И мне тоже. Мне нравится участвовать в таких делах. И теперь, когда мы разделили воду с Пат, это будет словно возвращение домой.

Он не ответил. Джил чувствовала его мысли и знала, что он размышляет, пытаясь грокнуть. Она ждала.

– Джил, что мне надо сделать, чтобы принять сан?

## ЧАСТЬ 4. ЕГО СКАНДАЛЬНАЯ ЖИЗНЬ

### Глава 30

Первая Смешанная группа колонистов прибыла на Марс; шестеро из семнадцати выживших из двадцати трех членов предыдущей экспедиции вернулись на Землю. Будущие колонисты тренировались в горах Перу на высоте 16 000 футов. Президент Аргентины в одну из ночей бежал в Монтевидео, захватив с собой пару чемоданов. Новый президент начал в Верховном суде обвинительный процесс, добиваясь его выдачи. Или, на худой конец, чемоданов. Отпевание Алисы Дуглас состоялось в Национальном Соборе. Присутствовали две тысячи приглашенных. Комментаторы отдали должное стойкости, с которой Генеральный Секретарь воспринял тяжелую утрату. Два гостя колонии Айротель, Вунсвиль, рассоединились. Один добровольно, – другой – от сердечного приступа.

По Соединенным Штатам распространялась подпольная анонимная биография «Дьявол и преподобный Фостер». К вечеру все экземпляры были сожжены, а набор рассыпан. В Британском, музее, по слухам, хранилась копия первого издания (вранье). То же самое говорили про библиотеку Ватикана (верно, но выдается только семинаристам).

Парламент штата Теннесси рассмотрел закон о том, чтобы считать «пи» равным трем. Закон был внесен Комитетом народного образования и морали, благополучно прошел нижнюю палату и скончался в верхней. Доктор Джубал Харшоу сделал пожертвование, но проставил имя (и адрес) издателя «Нового Гуманиста», воинствующего атеиста и своего лучшего друга.

Но чаще всего Джубалу было не до смеха: слишком много доходило до него вестей о Майке. Он дорожил краткими наездами Джил и Майка домой и был чрезвычайно заинтересован прогрессом Майка, особенно после того, как у него проклюнулось чувство юмора.

Джубал нисколько не был раздосадован, когда Майк примчался к нему с теологического семинара, преследуемый по пятам сворой разъяренных теологов. Одни были злы оттого, что верили в Бога, другие оттого, что нет, но вся орава была едина в ненависти к Человеку с Марса. Что ж, такой опыт хорош для мальчика. В следующий раз будет знать.

Нисколько не обеспокоился он и тогда, когда Майк (с помощью Дугласа) под вымышленным именем завербовался в вооруженные силы Федерации. Он был уверен, что ни один сержант не станет измываться над Майком. И Джубала совсем не волновало, что может случиться с десантниками Федерации: непримиримый старый реакционер, Джубал сжег свое почетное демобилизационное удостоверение и все, что к нему прилагалось, в тот день, когда Соединенные Штаты распустили свою армию.

Джубал был удивлен тому, как мало несуразностей Майк совершил в качестве «рядового Джонса» и как долго он просуществовал в этом обличьи – почти три недели. Майк завершил свою военную карьеру периодом расспросов, за которым последовала лекция, доказывающая бесполезность армий (с рекомендацией сокращения населения посредством людоедства). Далее Майк предложил себя в качестве подопытного кролика для любого оружия любой природы, чтобы доказать, что оружие не только бесполезно, но и невозможно применять против тренированного человека. Предложение принято не было – его просто вышвырнули вон.

Дуглас разрешил Джубалу просмотреть сверхсекретный отчет («экземпляр № 1; количество экземпляров – 3»), взяв с того слово, что ни одна душа, включая госсекретаря, не узнает, что рядовой Джонс – это Человек с Марса. Джубал просмотрел материалы. В основном это были путаные доклады о том, что происходило, когда «Джонса» обучали обращению с оружием. Джубал с удивлением обнаружил, что некоторые свидетели имели смелость под присягой подтвердить, будто видели, как оружие исчезает.

Последний параграф Джубал прочел с особым вниманием: "Выводы: упомянутый человек является прирожденным гипнотизером и может быть использован в разведке, но непригоден для военных действий. «Однако его низкий коэффициент интеллекта (слабоумие), чрезвычайно слабое общее развитие и параноидальные тенденции (мания величия) делают нежелательным использование таланта этого гения-идиота. Рекомендации: увольнение без пенсии и пособия».

Майк научился шутить. Когда на последнем параде его взвод появился на плацу, генерал и вся его свита вдруг оказались по пояс в буколическом конечном продукте, хорошо знакомом каждому солдату, но здесь явно неуместном. Затем вся жижа исчезла, оставив после себя стойкий запах и веру в массовый гипноз. Джубал решил, что Майк переборщил со своей шуткой. Потом припомнил случай в медицинской школе, когда декану подсунули труп. Тоже та еще была шуточка!

Джубал даже порадовался бесславной военной карьере Майка, потому что Джил в это время была дома. Когда Майк вернулся, он вовсе не казался обиженным непродолжительностью своей службы. Он похвастался Джубалу, что выполнил данное Джил обещание и никого ни исчез, разве что несколько неживых вещиц… хотя, как грокнул Майк, были случаи, когда Земля могла бы стать более приятным местом, если бы не слабость Джил. Джубал не спорил: у него был свой список кандидатов на виселицу.

Способы совершенствования были у Майка уникальны; Майк и сам был уникален. Но эта его последняя штучка – "преподобный доктор Валентайн М.Смит, б.г.н., д.б., д.ф. <Бакалавр гуманитарных наук, диктор богословия, доктор философии>, основатель и пастор Церкви Всех Планет"… тьфу! Плохо, что парень решил быть святым вместо того, чтобы оставить души других людей в покое, как подобает джентльмену. И это обилие степеней, от него просто тошнит!

Хуже всего было то, что Майк объявил, будто почерпнул эту идею из рассуждений Джубала о том, что есть церковь и какова она должна бы быть. Джубал согласился, что нечто подобное он мог в принципе говорить, хотя самого разговора не помнил.

Майк был уклончив, отвечая на вопросы о получении степеней: несколько месяцев в очень маленьком, очень бедном колледже одной секты, степень бакалавра, полученная после экзамена, визит в епархию и последующее за этим рукоположение в этой признаваемой, но малоизвестной секте, докторская диссертация по сравнительной религии, которая была чудом эрудиции, хотя в ней и отсутствовали выводы, «заслуженное» получение докторской степени, совпавшее с крупным (анонимным) пожертвованием этой вечно голодной школе, вторая докторская степень gonoris causa за «вклад в развитие межпланетной науки», полученная после того, как Майк дал понять, что именно такова должна быть плата за его появление на конференции по изучению Солнечной системы. В свое время Человек с Марса отказал всем вузам от Калифорнийского технологического до Института кайзера Вильгельма. Гарвард оказался не в силах противостоять искушению.

Что ж, сейчас они должны бы покраснеть под цвет их флага, подумал Джубал. Майк провел несколько недель в качестве священника в церкви выпестовавшей его секты, затем порвал с сектой, объявившей его схизматиком, и основал собственную церковь. Полностью кошерную, закрытую, насколько это допускал закон, почтенную, как в свое время церковь Мартина Лютера, – и тошнотворную, как выгребная яма.

От мрачных раздумий Джубала отвлекла Мириам.

– Босс! Гости!

Джубал поднял голову и увидел идущую на посадку машину.

– Ларри, мой револьвер! Я поклялся, что застрелю следующего болвана, который плюхнется на мои розы.

– Он садится на траву, босс.

– Скажи ему, пусть сделает еще попытку. Мы снимем его на втором заходе.

– Похоже, это Бен Кэкстон.

– Так и есть. Привет, Бен. Что будешь пить?

– Ничего, профессиональный вы совратитель. Нам надо поговорить, Джубал.

– Ты это уже делаешь. Доркас, стакан теплого молока – Бен болен.

– Но без содовой, – уточнил Бен. – Частный разговор, Джубал. Олл райт, идем ко мне в кабинет. Хотя, если ты считаешь, что можно что-то утаить от моих разбойников, поделись способом.

После того, как Бен кончил приветствовать членов семьи (в трех случаях – нарушая правила санитарии), они поднялись наверх.

Бен оглянулся.

– Что за черт! Где это мы?

– А, ты еще не видел нового крыла! Две спальни, а там, внизу, еще одна ванная. А здесь моя галерея.

– Здесь хватит статуй для целого кладбища.

– Не надо, Бен! «Статуи» – это когда говорят об дохлых политиках. Это скульптуры. Пожалуйста, говори почтительно, иначе я впаду в буйство. Тут у меня копии некоторых известнейших скульптур, созданных в этом отвратительнейшем мире.

– Так, эту ужасную вещь я уже видел… но когда вы успели приобрести остальной хлам?

Джубал повернулся к «Прекрасной Омиэр».

– Не слушай, ma petite shere <Мa petite shere (фр.) – моя маленькая>, он варвар, и не умеет по-другому. – Он погладил ее прекрасную ввалившуюся щеку, мягко коснулся морщинистой груди. – Я знаю, каково тебе… больше этого не будет. Потерпи, любимая.

Он повернулся к Бену и резко сказал:

– Бен, я должен дать тебе урок, как надо смотреть на скульптуру. Ты был груб с леди, а я этого не терплю.

– Что? Не говорите глупостей, Джубал. Вы сами бывали грубы с леди… с живыми… десятки раз на дню.

– Энн! – завопил Джубал. – Наверх! В мантии!

– Вы знаете, что я никогда не был бы груб со старой женщиной, которая позировала скульптору. Чего я не могу понять, так это так называемого художника, заставляющего позировать чью-то прабабушку в чем мать родила… и вашего дурного вкуса, и стремления к приобретению подобных вещей.

Появилась Энн, одетая в мантию. Джубал сказал:

– Энн, я когда-нибудь был груб по отношению к тебе? Или к кому-нибудь из девушек?

– Я могу только высказать свое мнение.

– Затем тебя и позвали. Ты не в суде.

– Вы никогда не были грубы ни с кем из нас, Джубал.

– Ты можешь припомнить случай, чтобы я был груб с леди?

– Я видала, как вы бывали намеренно грубы с женщиной. Я никогда не видала, чтобы вы были грубы с леди.

– Еще одно твое мнение. Что ты думаешь об этой скульптуре?

Энн взглянула на шедевр Родена и медленно проговорила:

– Когда я впервые увидела ее, я подумала, что она ужасна. Но я пришла к заключению, что это, возможно, самое прекрасное из всего, что я видела.

– Спасибо. Это все. – Она ушла. – Есть желание поспорить, Бен?

– Что? Я еще не окончательно свихнулся, чтобы спорить с Энн. Но я не грокаю этого.

– Послушай меня, Бен. Заметить симпатичную девушку может любой. Художник может посмотреть на симпатичную девушку и увидеть старуху, которой она когда-нибудь станет. Хороший художник может посмотреть на старуху и увидеть симпатичную девушку, которой она когда-то была. Великий художник может посмотреть на старуху, изобразить ее в точности такой, какой она есть… и заставить смотрящего увидеть симпатичную девушку, которой она когда-то была… более того, он может заставить человека с воображением армадила увидеть, что эта прекрасная юная девушка все еще жива, хотя дряхлое тело и стало для нее тюрьмой. Он может заставить тебя ощутить тихую, бесконечную трагичность того, что не рождалось ее на свете девушки, которая в сердце своем стала бы старше восемнадцати, что бы ни делало с ней беспощадное время. Погляди на нее, Бен. Старость ничего не значит для меня или тебя… Но значит для них. Погляди на нее!

Бен давно уже не отрываясь глядел на скульптуру. После долгой паузы Джубал нарочито грубо сказал:

– Олл райт. Высморкайся. И можешь садиться.

– Нет, – возразил Бен. – Как насчет вот этой? Я вижу в ней девушку. Но зачем завязывать ее узлом?

Джубал поглядел на копию «Кариатиды, Упавшей Под Тяжестью Камня».

– Я вовсе не жду, что ты оценишь все, что делает эту фигуру значительно большим, нежели то, что ты способен увидеть, но ты все же сможешь оценить Родена. Что получают люди, глядя на распятие?

– Вы же знаете, что я не хожу и церковь.

– И все же ты должен знать, что изображения Распятия обычно поражают жестокостью, и те, что в церквях, особенно… кровь словно кетчуп, и этот женоподобный бывший плотник, похожий на гомосексуалиста. Он же не был таким. Он был энергичным, сильным и здоровым мужиком. Но бедняжка, которого обычно изображают, больше устраивает основную массу людей. Они не видят несоответствий, они видят символ, затрагивающий глубины их душ. Они видят напоминание о муках и жертве Господней.

– Джубал, я всегда считал, что вы атеист.

– И это должно мешать мне видеть человеческие чувства? Плохонькое гипсовое распятие может пробудить в человеческих сердцах такие чувства, что ради него толпы пойдут на смерть. Мастерство, с которым сработан этот символ, не имеет значения. Здесь мы имеем новый символ, но выполненный с редкостной художественностью. Бен, три тысячи лет архитекторы проектировали здания с колоннами в виде женских фигур. И наконец Роден подметил, что такая работа слишком тяжела для девушек. Он не стал говорить: «Слушайте, глупцы, если вы хотите так делать, ваяйте фигуры крепких мужчин». Нет, он показал это. Эта бедная маленькая «Кариатида» упала под своей ношей. Она хорошая девочка: взгляни на ее лицо. Она серьезна, огорчена неудачей и никого не винит, в том числе и богов… и все пытается поднять ношу, раздавившую ее.

Но это более, чем хорошая работа, отвергающая плохую работу. Это символ каждой женщины, пытавшейся когда-либо поднять непосильную ношу. Но не только женщины. Это символ любого человека, всю жизнь без жалоб упорно тянувшего свою лямку и бессильно рухнувшего, когда ноша стала слишком тяжела. Это символ храбрости и победы.

– Победы?

– Победы в поражении. Что может быть выше? Она не сдается, Бен; она все пытается поднять камень, который раздавил ее. Это больной раком отец, работающий, чтобы принести домой денег. Это девушка двадцати лет, старающаяся заменить мать своим братьям и сестрам, потому что мама теперь на небесах. Это девушка-оператор, оставшаяся у пульта управления, хотя дым душит ее, а огонь отрезал путь к бегству. Это все невоспетые герои, что не в силах ничего поделать, но и не в силах сдаться. Отдай честь, когда будешь проходить мимо, и пойдем смотреть мою «Русалочку».

Бен понял его буквально, а Джубал воздержался от комментариев.

– Эта, – сказал он, – не относится к числу подарков Майка. Я не говорил Майку, почему приобрел ее… поскольку само собой ясно, что это одно из наиболее восхитительных произведений, когда-либо созданных глазом и рукою человека.

Что достаточно простительно, когда речь идет о котятах и бабочках. Но это нечто большее; она не совсем русалка, видишь? И не человек. Она сидит на земле, на которой предпочла остаться… и всегда смотрит на море, вечно тоскуя о том, что оставила. Ты знаешь эту историю?

– Ганс Христиан Андерсен.

– Да. Она сидит у гавани Копенгагена… и она – каждый, кто делал когда-либо трудный выбор. Она не жалеет, но вынуждена платить. 3а любой выбор надо платить. И плата – не только вечная тоска по дому. Она никогда не станет полноценным человеком. Когда она встает на свои ноги, купленные дорогой ценой, каждый шаг – словно по горячим углям. Бен, я думаю, что именно так дается каждый шаг Майку. Только не говори ему, что я это сказал.

– Не скажу. Я лучше буду смотреть на нее и не думать об углях.

– Она милая крошка, не так ли? Как ты насчет того, чтобы затащить ее в постель? Она была бы подвижной, как тюлень, и такой же скользкой.

– Тьфу! Джубал, до чего же вы злой старикашка!

– И становлюсь все злее с каждым годом. Мы не будем смотреть на других: обычно я ограничиваюсь одной скульптурой в день.

– Годится. Я чувствую себя, словно дернул три стаканчика подряд. Джубал, отчего такие вещи не выставляют там, где любой мог бы их увидеть?

– Потому что мир потихоньку сходит с ума, а искусство всегда показывает дух времени. Роден умер в то время, когда мир только-только начинал захлопывать створки своей раковины. Его последователи увидели замечательные вещи, которые он делал со светом, тенями, объемом и композицией, и добросовестно скопировали эту часть. Чего они не смогли увидеть, так это того, что мастер рассказывал истории, которые ложились на обнаженную человеческую душу. Они свысока относились к картинам и скульптурам, рассказывавшим истории. Они называли такие вещи литературными. И все они перешли на абстракционизм. – Джубал пожал плечами. – Абстракция – это не так уж плохо. Для обоев или линолеума. Но искусство должно вызывать жалость и ужас. То, что делают современные художники, это псевдоинтеллектуальный онанизм. Созидательное искусство – это общение, в котором художник воссоздает окружающих его людей. Те ребята, которые не снисходят до этого – или не умеют – теряют публику. Обыватель не купит «искусство», которое оставляет его равнодушным.

– Джубал, я всегда думал, почему мне наплевать на искусство. Я думал, что во мне просто чего-то не хватает.

– Хмм… Надо учиться смотреть на искусство. Но и художник должен использовать язык, который возможно понять. Большинство этих шутов не хотят пользоваться языком, который мы с тобой можем понять. Они лучше будут фыркать, мол, мы не в состоянии понять того, что они хотели сказать. Если им есть что сказать. Таинственность обычно скрывает неумение. Бен, назвал бы ты меня художником?

– Хм… Вы пишете прекрасное чтиво.

– Спасибо. «Художник» – эта слово, которого я избегаю по тем же причинам, что и слова «доктор». Но я все-таки художник. Большая часть моей писанины заслуживает быть прочитанной лишь однажды… или вовсе ни разу человеком, который знает, как мало я могу сказать. Но я честный художник. То, что я пишу, имеет целью достать обывателя, вызвать жалость или ужас… или, на худой конец, развеять его скуку. Я никогда ничего от него не скрываю, не пользуюсь заковыристым языком. И не ищу похвал от других писателей за «технику» и тому подобную чепуху. Я хочу, чтобы меня похвалил обыватель, чтобы он выразил свое отношение ко мне наличными в знак того, что я достал его… и ничего иного мне не надо. Помощь деятелям искусства… merde <Мerde (франц.) – дерьмо>! Художник, на содержании у правительства – ни на что не способная шлюха. Черт, опять меня понесло. Налей себе и расскажи, что у тебя на душе.

– Джубал, я в полном расстройстве.

– Твоя колонка?

– Нет, у меня новые печали. – Бен помолчал. – Не уверен, что мне хочется говорить о них.

– Тогда послушай о моих.

– У вас проблемы? Джубал, я всегда считал, что вы способны побеждать в любой игре.

– Хм… Как-нибудь я расскажу тебе о своей женитьбе. Да, у меня проблемы. Дюк пропал… или ты уже знаешь?

– Мне сказали.

– Ларри – прекрасный садовник. Но машинки, которыми он пользуется, разваливаются на куски. Хорошие механики редки. Таких, что прижились бы здесь, практически не существует. Я опустился до вызова ремонтников. Но каждый такой визит – сплошное расстройство. На уме у них одно воровство, да к тому же большинство из них не способны без членовредительства пользоваться даже отверткой. Я тоже, поэтому и завишу целиком от их милости.

– Сердце мое обливается кровью, Джубал.

– Оставь сарказм. Механики и садовники – еще куда ни шло, но вот секретарши – это посущественней. Две из них беременны, одна готовится выскочить замуж.

Кэкстон остолбенел. Джубал проворчал:

– Это не сказки. Они сейчас злятся из-за того, что я притащил тебя сюда и не дал им похвастаться. Поэтому когда они расскажут тебе, притворись, будто первый раз слышишь.

– Ну, и кто же собирается замуж?

– А это не очевидно? Счастливый жених – этот краснобай, спасшийся от песчаной бури, наш достойный водный брат Стинки Махмуд. Я сказал ему, что они должны останавливаться здесь, когда будут заезжать в нашу страну. Ублюдок засмеялся и сказал, что я уже приглашал его, еще давно. – Джубал фыркнул. – Будет не так плохо, если он так сделает. Я найду работу для нее.

– Видимо. Она любит работать. Остальные две беременны?

– Куда уж больше. Я освежил в памяти кое-какие знания, потому что они считают, будто дети должны жить дома. Представь, что эти кудрявые детки внесут в мой распорядок! Но почему ты решил, что у невесты живот в прежнем состоянии?

– Ну, я подумал, что Стинки более традиционен в этом смысле… или более осторожен.

– Стинки лишен права голоса. Бен, за все те годы, что я изучал предмет, стараясь пройти по извилинам их сдвинутых куриных мозгов, я понял одно: если девушка уходит, то она уходит. Все, что мужчина может сделать, это смириться с неизбежным.

– Ладно, и кто же из них не выходит замуж? Мириам? Или Энн?

– Я же не сказал, что невеста беременна. А ты, похоже думаешь, что невеста – Доркас. Нет, это Мириам учит арабский.

– Что? Джубал, я косоглазый бабуин!

– Я это давно знаю.

– Но Мириам всегда шипела на Стинки…

– И тебе еще доверяют колонку новостей… Видел когда-нибудь ораву шестиклассников?

– Да, но… Доркас разве что танец живота не исполняла.

– Это ее естественное поведение. Помни, что когда Мириам покажет тебе свое обручальное кольцо – размером с яйцо птицы Рух и такое же редкостное – надо делать удивленное лицо. Будь я проклят, если знаю, чье отродье они произведут на свет. Они довольны… так что я просто намекнул тебе, чтобы ты не думал, что они думают, что «пойманы с поличным». Этого нет. Этого не было. Они просто пыжатся. – Джубал вздохнул. – Я слишком стар, чтобы наслаждаться шлепаньем маленьких ножек, но я не собираюсь терять прекрасных секретарш… и любимых детей… каковы бы ни были причины, если только я смогу заставить их остаться. Все мое хозяйство рассыпается на глазах с того самого дня, когда Джил окрутила Майка. Не то чтобы я винил ее… да и ты, думаю, тоже.

– Нет, но… Джубал. вы всерьез думаете, что это Джил наставила Майка на путь истинный?

– Что? – Джубал призадумался. – Тогда кто же?

– Великий грех совать нос в чужие дела. Тем не менее Джил в свое время открыла мне глаза, когда меня осенило подобное же умозаключение. Насколько я понял, кто оказался первым – это более или менее случайность.

– Мм… да. В это я верю.

– Так оно и есть. Джил думает, что Майку повезло: он соблазнил (или оказался соблазненным) того, кто больше всего подходил ему. Что дает вам намек, если вы знаете, как у Джил работает голова.

– Черт, я не знаю, как моя-то работает. Что касается Джил, то вот уж никогда не думал, что она обнаружит в себе способности к проповедничеству, как бы ни была влюблена… так что я совершенно не представляю, как работает ее голова.

– Она не часто проповедует… К этому мы еще вернемся. Джубал, что вы почерпнули из календаря?

– Что?

– Вы думаете, это сделал Майк… в обоих случаях… если его визиты домой совпадают по времени.

– Бен, – поспешно возразил Джубал, – я не говорил ничего, что привело бы тебя к такому выводу.

– Плевать, что не говорили. Вы сказали, что они довольны. Я знаю, как этот чертов супермен действует на женщин.

– Охолони, сынок. Он наш водный брат.

– Я знаю это… – сказал Бен ровным голосом, – и я тоже люблю его. Тем лучше это объясняет мне, отчего они такие довольные. Джубал посмотрел на свой стакан.

– Бен, сдается мне, что скорее уж твое имя должно открывать список.

– Джубал, вы сошли с ума!

– Полегче, полегче. Хотя я потихонечку и свихиваюсь, клянусь тебе миллиардом имен Божьих, что я не сую нос, в чужие дела, а вот зрение и слух у меня в порядке. Если через мой дом промарширует духовой оркестр, я это замечу. Ты спал под этой крышей десятки раз. Ты когда-нибудь спал один?

– Ну вы и тип! Ну, скажем, я спал один в первую ночь, как попал сюда.

– Доркас тогда, по-моему, не была занята готовкой. Нет, тебе дали успокоительного, эта ночь не в счет. А остальные?

– Ваш вопрос не относится к делу, несуществен, и я оставляю его без внимания.

– Что ж, это уже ответ. Заметь, пожалуйста, что новые спальни расположены как можно дальше от моей. Звукоизоляция никогда не бывает достаточной.

– Джубал, а не ваше ли имя должно стоять в списке впереди моего?

– Что?!

– Не говоря уже о Ларри и Дюке. Джубал, каждый знает, что вы имеете прекраснейший гарем, не уступающий султанскому. Не поймите меня превратно… Вам завидуют. Но считают похотливым старым козлом.

Джубал забарабанил пальцами по подлокотнику кресла.

– Бен, я не беру близко к сердцу, когда со мной панибратски обходятся те, кто моложе меня. Но в данном случае я требую, чтобы к моим годам относились с уважением.

– Простите, – твердо возразил Бен, – я подумал, что если вам не возбраняется соваться в мою сексуальную жизнь, то и вы не обидитесь на мою вольность.

– Нет-нет, Бен! Ты не понял. Я требую, чтобы девушки относились ко мне с уважением… в этом смысле.

– Но…

– Я, как ты указал, человек пожилой. Довольно-таки пожилой. Между нами, я рад признаться, что до сих пор способен испытывать желание. Но вожделение уже не командует мною. Я предпочитаю чувство собственного достоинства приятному времяпрепровождению, которым, будь уверен, я насладился в полной мере, и не желаю повторять все снова. Бен, человек моего возраста, выглядящий, как трущоба перед сносом, может уговорить молоденькую девушку переспать с ним… и, возможно, сделать ей ребенка, и поблагодарить судьбу за подарок. На это может быть три причины: деньги… или их эквивалент в зависимости от желания или ценностей данного общества, и т. д. и… Пауза для вопроса: можешь ты представить кого-то из четверых уступающей мужчине по этим причинам?

– Нет. Ни одну.

– Благодарю, сэр. Я имею дело только с леди. Приятно, что ты это понял. Третья побудительная причина – чисто женская. Прекрасная юная девушка может иногда пустить в свою постель старую развалину, если она гордится этим человеком, жалеет его и желает сделать его счастливым. Подходит такая причина?

– Ну… Джубал, это возможно. На это может пойти любая из четверых.

– Я тоже так думаю. Но эта причина, которую любая из этих леди может счесть удовлетворительной, не удовлетворяет меня. У меня есть чувство собственного достоинства, сэр… Так что, пожалуйста, вычеркните мое имя из списка.

Кэкстон ухмыльнулся:

– О'кей, чопорная лысая башка. Надеюсь, что когда я доживу до ваших лет, меня не так трудно будет соблазнить.

Джубал засмеялся:

– Лучше подвергнуться соблазну и устоять, чем не оправдать ожиданий. Теперь о Дюке с Ларри: я ничего не знаю, и меня это не заботит. Когда кто-то приходит сюда жить, я ясно даю понять, что это не каторга и не бордель, но частный дом… и, как таковой, он соединяет анархию с тиранией без малейшей примеси демократии, как это принято в хорошей семье, то есть все пользуются полной свободой, пока нет моих приказов, каковые не подлежат обсуждению. Моя тирания никогда не распространялась на любовные отношения. Детки всегда хранили свои частные дела в тайне. По крайней мере, – печально улыбнулся Джубал, – так было до тех пор, пока марсианское влияние не вышло из-под контроля. Может, Дюк с Ларри и трахали девушек под каждым кустом, но воплей не было.

– Так вы думаете, что это Майк. Джубал скривился:

– Да. Все так… Я говорил; что девушек просто распирает от счастья. И я пока еще не разорен. Плюс тот факт, что я могу раскрутить Майка на любую сумму. Так что их дети не будут нуждаться. Но, Бен, меня беспокоит сам Майк.

– Меня тоже.

– И Джил.

– Ну… Джубал, проблема не в Джил. Проблема в Майке.

– Проклятье, почему мальчик не может вернуться домой и прекратить эти постыдные проповеди с амвона?

– Мм… Джубал, вы не совсем в курсе. – Бен помолчал. – Я сейчас как раз от них.

– Что?! Чего же ты молчал?

Бен вздохнул:

– Сперва вы говорили об искусстве, потом исполнили поминальную, затем перешли на сплетни.

– Хм… Давай, говори.

– Возвращаясь с кейптаунской конференции, я заглянул к ним. То, что я увидел, ошарашило меня. Поэтому я сперва посидел в офисе, а потом отправился сюда. Джубал, не могли бы вы с Дугласом прикрыть его лавочку?

Джубал покачал головой.

– Как Майк распоряжается своей жизнью – это его дело.

– Вы бы согласились, если бы увидели то, что видел я.

– Только не я! И потом, я просто не смогу. И Дуглас тоже.

– Джубал, Майк согласится с любым решением, которое вы примете относительно его денег. Он даже не поймет его сути.

– Черта с два! Бен, не так давно Майк написал завещание и прислал его мне на рецензию. Это был самый практичный документ из всех, что мне встречались. Он осознал, что имеет на счету больше, чем могут потратить его наследники… поэтому он использовал чисть денег для того, чтобы сохранить остальные. Там кругом сплошные капканы, и расставлены они не только против претендентов на наследство со стороны как законных, так и действительных родителей (Майк знает, что он незаконнорожденный, хотя ума не приложу, как он докопался), но также и против каждого члена экипажа «Посланца». Он обеспечил себе возможность выиграть дело против любого наследника, вчиняющего ему иск, и обстряпал все так, что потребуется свергнуть правительство, чтобы оспорить его завещание. Завещание показывает, что он знал о каждой ценной бумаге, о всех активах. Я не нашел ни одной зацепки. – "Включая, – подумал Джубал, – твое обеспечение, мой брат!" – И не говори мне, что я могу запустить лапу в его деньги!

– Мне бы очень этого хотелось, – мрачно сказал Бен.

– Нет. По даже если бы я смог, это без толку. Вот уже год. как Майк не снял со счета ни доллара. Дуглас звонил мне: Майк не отвечает на его письма.

– Ничего не снял? Джубал, но он же сорит деньгами направо и налево.

– Может быть, его церковь приносит доход.

– Странно. Это ведь не совсем церковь.

– А что же?

– Ну, прежде всего, школа иностранного языка.

– Ну-ка еще разок?

– Там учат марсианский.

– Тогда ему ни к чему называть ее церковью.

– Может, это и церковь. С точки зрения закона.

– Послушай, Бен, каток – тоже церковь… если найдется секта, которая провозгласит, что катание на коньках – по сути своей богослужение… или что катание на коньках выполняет определенную обрядовую функцию. Если ты можешь петь во славу Господа, то с той же целью можешь кататься на коньках. На Малайе есть храмы, которые, на взгляд постороннего, ни что иное, как пансионы для змей… но тот же самый Верховный суд отнесется к ним как к «церквям»… чтобы защитить наши собственные секты.

– Ну, Майк тоже пригрел немало змей. Джубал, нет ли каких-нибудь исключений?

– Хм… спорный вопрос. Церковь, как правило, нельзя привлечь за предсказание судьбы или вызывание духов предков… Она может принимать даяния и делать так, что они по сути будут платой. Человеческие жертвоприношения противозаконны… но и они совершаются в нескольких местах нашей планеты… возможно, прямо здесь, на родине свободы. Если что-то невозможно делать открыто, это делается тайно, во внутренних святилищах, куда нет хода язычникам. Так что, Бен? Майк делает что-то, из-за чего может сесть?

– Ну-у… наверное, нет.

– Что ж, если он осторожен… Фостериты показали, чего можно достичь, не имея практически ничего. Джозефа Смита линчевали за гораздо меньшее.

– Майк многое взял у фостеритов. Это часть того, что волнует меня.

– Так что же тебя все-таки тревожит?

– Всякие штучки на тему «водных братьев».

– Мне что, вделать в зуб ампулу с ядом?

– Предполагается, что принадлежащие ко внутреннему кругу могут рассоединяться по своей воле, безо всяких ядов.

– Я никогда до этого не дойду, Бен. Но я знаю способы, как воспользоваться последней защитой. Валяй, я слушаю.

– Джубал, я сказал, что Майк пригрел у себя немало змей. В прямом и переносном смысле. Там у него настоящее змеиное гнездо. И очень опасное. Его храм занимает очень много места. Большой зал для общественных собраний, несколько меньших для встреч посвященных, куча других помещений и жилые комнаты. Джил по радио рассказала мне, как до них добраться, поэтому я плюхнулся около служебного входа на боковой улочке. Жилье у них над залами, так что получается и в стороне, и в людях.

Джубал кивнул.

– Законны твои действия или нет, а любопытные соседи ни к чему.

– В данном случае – отличная мысль. Двери открылись, и я вошел. Видимо, меня предварительно осмотрели, но камеры я не видел. Еще две автоматические двери – и труба подъемки. Джубал, это была необычная подъемка. Управляется она не пассажиром, а кем-то снаружи. И ощущение совсем не такое, как в обычных трубах.

– Никогда ими не пользовался и не собираюсь, – заверил Джубал.

– Для этой вы могли бы сделать исключение. Я взмыл мягко, словно перышко.

– Бен, я не доверяю машинерии. Она кусается. – Джубал помолчал. – Однако мать Майка была одной из величайших инженеров, а его отец – настоящий отец – вполне квалифицированным специалистом, даже более того. Если Майк усовершенствовал подъемки так, что они стали подходить для людей, то не стоит удивляться.

– Возможно. Я поднялся наверх и остановился. Не надо ни за что хвататься, не надо уповать на сети безопасности (я их там, кстати, и не видел, сказать по правде). Еще одни автоматические двери, а за ними – огромная жилая комната. Несколько странно обставлена, довольно аскетично. Джубал, люди считают, что и твой дом несколько эксцентричен.

– Чепуха! Он прост и удобен.

– Так вот, твое menage <Мenage (фр.) – в данном случае: хозяйство> – это пансион тетушки Джейн по сравнению с причудами Майка. Я уже стоял в комнате, когда увидал то, чему сперва не поверил. Крошку, татуированную от шеи до пят. И хоть бы лоскуток какой на ней был! Черт, на ней везде были татуировки. Фантастика!

– Бен, ты мужлан, хоть и вырос в городе. Я знал когда-то такую девушку. Весьма симпатичную.

– Ну… – уступил Бен. – Эта тоже довольно-таки симпатична, когда привыкаешь к ее художественному оформлению. А еще она постоянно носит с собой змею.

– Я уже думал, не та ли самая это женщина. Полностью татуированные женщины весьма редки. Но та, что я знал тридцать лет назад, вульгарно визжала при виде змей. А я вот люблю змей. Надо будет взглянуть на твою подружку.

– Вы сможете это сделать, если навестите Майка. Она там вроде управляющей. Патриция, но все зовут ее Пат или Патти.

– А, вот это кто! Джил с большим уважением говорила о ней, но никогда не упоминала о ее татуировках.

– Но по возрасту она вполне может быть вашей подружкой. Я сказал «крошка», но таково было первое впечатление. На вид ей двадцать с чем-нибудь. Она сказала, что столько ее старшему сыну. Так вот, она подошла, вся – сплошная улыбка, обняла меня и поцеловала. «Ты Бен. Добро пожаловать, брат! Я дам тебе воды!» Джубал, я занимаюсь газетным делом уже давно. Я многое повидал. Но меня никогда не целовала абсолютно незнакомая дама, одетая лишь в татуировки. Я смутился.

– Бедный Бен.

– Черт, вы бы чувствовали себя так же.

– Нет. Помни, что я уже встречал одну такую татуированную женщину. В этих татуировках они чувствуют себя одетыми. По крайней мере, именно так было с моей подругой Садако. Она японка. Но японцы не так относятся к своему телу, как мы.

– Ну, – ответил Бен, – Пат не обращает внимания на свое тело. Только на татуировки. Она желает, чтобы после смерти ее набальзамировали и выставили на всеобщее обозрение в голом виде в память о Джордже.

– О Джордже?

– Прошу прощения. Это ее муж. Он на небесах… к моему облегчению. Хотя она говорит о нем так, словно он только-только отошел попить пивка. Но, по сути своей, Патти – леди, и мне не долго пришлось смущаться…

### Глава 31

Патриция Пайвонски подарила Бену Кэкстону добросовестный братский поцелуй прежде, чем он осознал, что же так поразило его. Она ощутила его скованность и удивилась. Майк велел ей ждать его и запечатлел лицо Бена в ее мозгу. Она знала, что Бен – брат во всей полноте этого слова, брат Внутреннего Гнезда, что для Джил ближе Бена только Майк.

Но естеством Патриции было бесконечное желание сделать людей такими же счастливыми, как она сама. Она отстранилась от Бена, предложила ему раздеться, но не слишком на этом настаивала, попросив только непременно снять ботинки: Гнездо было мягким и чистым, насколько это могли сделать внутренние силы Майка. Она показала, куда повесить одежду, и вышла, чтобы приготовить коктейль. От Джил она знала, что предпочитает Бен, поэтому остановилась на двойном мартини: бедняжка выглядел совсем усталым. Когда она вернулась с полными стаканами. Бен стоял босиком и стаскивал с себя пуловер.

– Брат, пусть никогда не мучит тебя жажда.

– Мы делим воду, – отозвался он и сделал глоток. – Воды здесь не слишком много.

– Достаточно, – ответила она. – Майкл говорит, что вода должна присутствовать в помыслах. Я грокаю, он говорит верно.

– Я грокаю. И это как раз то, что требуется. Спасибо, Патти.

– Наше – твое, и ты – наш. Мы рады, что ты дома. Остальные кто на службе, кто на занятиях. Не будем спешить; они придут, когда ожидание кончится. Хочешь, я покажу тебе Гнездо?

Бен согласился на экскурсию: гигантская кухня с баром, библиотека от Джубала, огромные роскошные ванны, спальни (Бен решил, что это спальни, хотя не увидел никаких постелей, просто пол там был мягче, чем везде; Патти называла их гнездышками и показала то, где обычно спала).

В одном углу жили ее змеи. Бен кое-как мирился с этим, пока они не подошли к кобрам.

– Ничего страшного, – заверила его Патриция, – раньше мы ставили перед ними стекло. Но Майк научил их не переползать через эту линию.

– Я бы предпочел стекло.

– 0'кей, Бен. – Она опустила стеклянное заграждение. Он почувствовал облегчение и даже – по предложению Пат – осмелился погладить Лапушку. Затем Патриция показала ему еще одно помещение. Очень обширное, круглое, с мягким, словно в спальнях, полом; в центре располагался круглый же бассейн.

– Это, – объяснила Пат, – внутренний храм, где мы принимаем в Гнездо новых братьев. – Она потрогала воду ногой. – Хочешь разделить воду и стать ближе? Или сперва поплаваем?

– Не сейчас.

– Ожидание, – согласилась она.

Они вернулись в комнату, и Патриция вышла сделать еще по коктейлю. Бен устроился на большой кушетке… потом встал. Здесь и так было тепло, да и мартини заставил его слегка вспотеть, а из-за кушетки, которая подстраивалась под его тело, ему стало еще жарче. Он решил, что здесь глупо одеваться по маркам Вашингтона… особенно, когда рядом Патти, на которой нет ничего, кроме змеи на плечах.

После некоторых колебаний он решил оставить на себе только спортивные трусы, а все остальное повесил у входа. Над дверью красовалась надпись: «Ты не забыл одеться?»

Он решил, что в таком доме это напоминание просто необходимо. Затем он увидел еще нечто, на что сперва не обратил внимания. По обеим сторонам от двери стояли громадные бронзовые чаши полные денег.

Более, чем полные. Денежные знаки Федерации различного достоинства валялись и рядом на полу.

Он все еще глядел на это богатство, когда вернулась Патриция.

– Держи-ка стаканчик, братец Бен. Будь ближе к счастью.

– Спасибо. – Его глаза снова остановились на деньгах. Она посмотрела туда же.

– Я плохая хозяйка, Бен. Майкл так облегчил всю уборку и прочие дела, что я забываю о своих обязанностях.

Она подобрала деньги и побросала их в чашу.

– Патти, но для чего это?

– О, мы держим их здесь потому, что эта дверь ведет на улицу. Если кто-нибудь из нас выходит из Гнезда – я, например, почти каждый день хожу по магазинам – то могут понадобиться деньги. Мы держим их там, где не забудешь взять при нужде.

– Просто захватить горсть-другую?

– Ну конечно, милый. О, я поняла, что ты имеешь в виду. Здесь нет никого, кроме нас. Если у кого-то есть друзья со стороны, а они есть у нас у всех, ниже есть комнаты специально для приема посторонних. Здесь не бывает слабых людей, способных поддаться искушению.

– Хм! А я вот довольно слаб! Она фыркнула:

– Какое же это искушение, когда все это твое?

– Ну… а как насчет грабителей? – Он попробовал прикинуть, сколько денег лежит в каждой чаше. На большинстве банкнот цифры здорово превышали единичку. Черт, вон там на полу валялась бумажка с тремя нулями, а Патти даже не заметила ее.

– Один попробовал на той неделе.

– Ну? И сколько он стянул?

– О, ничего. Майкл отослал его.

– Вызвали полицию?

– Нет. Майкл никого не сдает копам. Майкл просто… – она пожала плечами, – делает так, что они уходят. Потом Дюк заделал дыру в небе садовой комнаты. Я тебе показывала ее? Это просто прелесть. Травяной пол. В твоей комнате тоже травяной пол, Джил рассказывала мне. У тебя Майкл увидел такое первый раз. Там везде трава?

– Только в гостиной.

– Если я когда-нибудь буду в Вашингтоне, я похожу по ней? Поваляюсь? Можно?

– Конечно, Патти. Она твоя.

– Я знаю, милый. Но так приятно спрашивать. Я лягу, почувствую прикосновение травы, и буду счастлива от того, что лежу в «гнездышке» моего брата.

– Буду рад увидеть тебя, Патти. – Про себя он с надеждой подумал, что змей она, возможно, оставит здесь. – Когда тебя ждать?

– Не знаю. Когда закончится ожидание. Может, Майкл знает.

– Хорошо, предупреди меня, если сможешь, чтобы я был в городе. Если нет, Джил знает мой дверной код. Патти, неужели никто не ведет учет этим деньгам?

– Для чего, Бен?

– Ну, все люди так делают.

– Мы – нет. Возьми, сколько надо… и положи то, чти осталось, когда будешь возвращаться, если не забудешь. Майкл постоянно твердит мне, что эти чаши не должны пустеть. Если денег становится мало, я беру у него еще.

Бен оставил тему, пораженный простотой обращения с деньгами. У него были некоторые соображения по поводу безденежного коммунизма марсианской культуры: он видел, что Майк устроил здесь некий ее анклав <Анклав: дословно – государство, полностью окруженное землями другого государства>, и эти чаши отмечали место, где марсианская экономика переходила в земную. Он подумал, знает ли Пат о том, что это фальшивка, поддерживаемая огромным состоянием Майка.

– Патти, сколько народу в Гнезде? – Он почувствовал легкое беспокойство, но загнал мысль внутрь. Чего это они вдруг будут жить за его счет? За его дверьми нет горшков с золотом.

– Дай-ка подумать… Почти двадцать человек, включая братьев-новичков, которые пока еще не могут думать на марсианском и не имеют сана.

– А у тебя есть сан, Патти?

– О да. В основном, я учу. Преподаю марсианский начинающим, помогаю новичкам и так далее: А поскольку мы с Доун… Доун и Джил – наши верховные жрицы… Так вот, поскольку мы с Доун – довольно известные фостеритки, то мы и работаем вместе, чтобы показывать другим фостеритам, что Церковь Всех Планет не конфликтует с Верой. Ведь если человек баптист, это не мешает ему стать масоном. – Она показала Бену поцелуй Фостера, объяснила его значение и показала такой же поцелуй, оставленный Майком.

– Они знают, что такое поцелуй Фостера и как трудно его заслужить… они видят некоторые чудеса Майка и готовы штурмовать новую вершину Веры.

– Это требует усилий?

– Конечно, Бен. Для них. В нашем случае (я имею в виду тебя, меня, Джил и еще нескольких избранных) приглашение в братство исходило прямо от Майкла. Но других Майкл сперва учит. Не вере, а способу претворять веру в практические дела. Это значит, что сперва они должны выучить марсианский. Это не так просто; мне, например, он дается плохо. Но это просто Счастье – учить и работать. Ты спросил о Гнезде… Дай подумать. Дюк, Джил и Майк… двое фостеритов – Доун и я… один обрезаный еврей, его жена и четверо детей…

– Дети тоже в Гнезде?

– О, целая орава. Гнездо птенцов довольно далеко отсюда. Разве можно сосредоточиться, если рядом носятся дети и визжат? Хочешь посмотреть?

– Нет, попозднее.

– Пара католиков с маленьким сыном… С сожалением должна сказать, что они отлучены: их священник узнал об этом. Майкл вынужден был особо помочь им. Это был тяжкий удар. Таким вещам совершенно ни к чему случаться. Они по-прежнему встают по воскресеньям рано утром, чтобы посетить мессу… Но ведь люди-то говорят. Есть одна мормонская семья нового раскола – это еще трое, плюс их дети. Остальные – протестанты, да еще один атеист. Таковым он себя, по крайней мере, считал, пока Майкл не раскрыл ему глаза. Он пришел сюда, чтобы посмеяться, и остался, чтобы учиться… скоро он будет священником. Да, всего девятнадцать растущих, но мы редко собираемся в Гнезде все вместе, разве что для служб во Внутреннем Храме. Гнездо рассчитано на восемьдесят одного человека – «три полных», – но Майк грокает, что требуется большое ожидание, прежде чем нам потребуется большее гнездо. А пока мы будем строить другие гнезда. Бен, ты не хочешь посмотреть внешнюю службу, увидеть, как Майкл задает тон? Он как раз сейчас читает проповедь.

– Конечно, если можно.

– Хорошо. Погоди секундочку, я приведу себя в порядок.

* * *

– Джубал, она вернулась в мантии, как у Энн, только с рукавами наподобие ангельских крыльев, глухим воротничком и эмблемой Майка – девятью концентрическими окружностями с условным изображением Солнца в центре – прямо напротив сердца. Такое облачение – их обычная одежда. Джил и другие жрицы одеваются точно так же, за исключением глухого ворота, который нужен Патти, чтобы закрыть татуировки. Еще на ней были носки и сандалии.

Она сразу здорово изменилась, Джубал. Эта одежда придала ей некое достоинство. Теперь я видел, что она старше, чем казалась, хотя я все равно не дал бы ей ее лет: у нее изумительное сложение. Просто грех татуировать такую кожу.

Я снова оделся. Она попросила меня захватить ботинки и провела через Гнездо в коридор. Там я обулся, мы спустились по пандусу на пару этажей и оказались на галерее, огибающей центральный зал. Майк стоял на возвышении. Обыкновенный лекционный зал с большой эмблемой Всех Планет на задней стене. С ним была жрица и издали я принял ее за Джил, но это была вторая верховная проповедница, Доун… Доун Ардент.

– Повтори-ка имя!

– Доун Ардент… урожденная Хиггин, если это интересно.

– Я встречал ее.

– Я знаю, якобы удалившийся от дел бычок. Она без ума от вас.

Джубал покачал головой.

– Ту Доун Ардент, которую я имею в виду, я мельком встречал года два назад. Она не может помнить меня.

– И все же помнит. Из того, что вы написали, она скупила все ленты, которые только могла отыскать, под всеми псевдонимами. Она даже ложится с ними спать. Говорит, что они навевают ей сладкие сны. Но они и так все знают вас, Джубал. Комната, в которой меня принимала Пат, имела единственное украшение: цветное изображение вашей головы в натуральную величину. Словно вам отсекли голову, а вы напоследок скроили свою ужасную ухмылку. Фото сделал Дюк.

– Опять этот подонок!

– Это Джил его попросила.

– Вдвойне подонок!

– Ее надоумил Майк. Джубал, крепитесь – вы святой покровитель Церкви Всех Планет.

Джубал ошарашенно уставился на Бена.

– Они не посмеют так сделать!

– Уже сделали. Майк отдает вам долг за то, что вы начали весь этот спектакль, так хорошо объясняя ему все, что он смог понять, как приспособить марсианскую теологию к людям.

Джубал выругался, а Бен продолжил:

– Вдобавок ко всему, Доун считает, что вы прекрасны. Если не считать этого выверта, она весьма интеллигентна… и поистине очаровательна. Но я отвлекся. Майк заметил нас, крикнул: «Привет, Бен! Увидимся» – и возобновил свои разглагольствования.

Джубал, это надо было слышать. Абсолютно не похоже на проповедь. Никаких на нем мантий, просто модный, хорошо пошитый белый костюм. Он был похож на одного из этих чертовых торговцев подержанными машинами. Он сыпал шуточками и травил анекдоты. Суть его болтовни сводилась к разновидности пантеизма… Один из анекдотов был довольно бородатым: как один дождевой червяк вылез на солнышко, увидел другого и говорит: «Эй, подружка, смотри, какая погодка, а не переспать ли нам?» А в ответ слышит: «Не будь дураком, я твоя задница». Слышали когда-нибудь?

– Слышали? Да я его придумал.

– Никогда не думал, что он так стар. Майк извлек из него мораль. Его идея заключается в том, что когда встречаешь того, кого грокаешь, – мужчину, женщину, брошенную кошку, ты встречаешь часть себя. Мы растащили Вселенную по кускам и согласились забыть о целом ради частностей.

– Солипсизм и пантеизм, – угрюмо сказал Джубал. – Вместе они объясняют что угодно. Отбрасывают любой нежелательный факт, примиряют все учения, охватывают все истины и заблуждения. Но это леденец: вкусно, но не сытно. Это все равно, что закончить рассказ словами: «… и тут маленький мальчик свалился с кроватки и проснулся».

– Не придирайтесь. Поспорьте лучше с Майком. Поверьте, он делает все очень убедительно. Один раз он остановился и сказал: «Вы, наверное, устали от слов…» и все завопили: «Нет!» Он действительно вертит ими, как хочет. Он возразил, что охрип, да и к тому же все равно пришло время показывать чудеса. И продемонстрировал исключительную ловкость рук… Вы знаете, что он выступал фокусником на карнавалах?

– Слыхал. Сам он никогда не говорил мне о причине этого греха.

– Он настоящий мастер. Он делал трюки, которые одурачили даже меня. Но лучше бы он ограничился этими фокусами. Людей зачаровывала его болтовня. Наконец он остановился и сказал: "От Человека с Марса ждут необычного. Поэтому я на каждой встрече делаю несколько чудес. Я не могу не быть Человеком с Марса, это свершившийся факт. Чудеса могут произойти с вами, если вы захотите этого. Однако для вещей, более сложных, нежели эти простенькие чудеса, вы должны войти в круг. С теми, кто захочет учиться, я встречусь позднее. Карточки вам раздадут".

– Патти объяснила мне: «Вся эта толпа – люди случайные. Они пришли сюда из любопытства или приглашены кем-то из внутренних кругов». Джубал, Майкл организовал девять кругов, наподобие лож, и никому не говорят, что внутри есть еще один круг, пока тот не созреет для этого. «Это дело Майкла, – сказала мне Пат, – которое он делает так же легко, как дышит, поскольку чувствует людей и способен выбрать подходящую кандидатуру». Но при этом никогда не торопится. Дюк стоит наготове за этой решеткой, и Майк говорит ему, кого надо отделить, где он сидит, ну и все такое прочее. Именно Майк это решает… и отбрасывает тех, кто не нужен. Потом в дело вступает Доун, получив от Дюка рисунок расположения мест.

– И как это выглядит?

– Не знаю, Джубал, не видел. Ведь есть десяток способов отделить нужную овечку от стада, как только Майк поймет, кто именно это должен быть и даст какой-нибудь сигнал Дюку. Патти говорит, что Майк провидец. Я не отрицаю такой возможности. Потом они собирали подаяния. Майк даже это делает не так, как принято в церкви. Ну знаете, такая музыка и величественные церемониймейстеры. Он говорит, что никто не поверит, будто это церковь, если не будет сбора подаяний. Так вот, они вынесли корзины, уже полные денег, и Майк сказал, что все это внесли прихожане, которые были до них. Так что берите сколько хотите, если вы увечны, голодны или просто нуждаетесь. Но если вы испытываете потребность дать – дайте. Сделайте одно из двух: либо возьмите, либо положите. Я понял, что он нашел-таки способ избавиться от чрезмерного богатства.

Джубал задумчиво проговорил:

– Это предложение, правильно поданное, приведет к тому, что люди будут давать больше, чем собирались… и только немногие возьмут какие-нибудь гроши. Очень немногие.

– Не знаю, Джубал. Патти утащила меня, когда Майк передал бразды правления Доун. Она привела меня в закрытую аудиторию, где проходят службы для седьмого круга, для людей, которые посещают церковь уже давно и достигли определенных успехов. Если это, конечно, успехи.

Джубал, переход от одного круга к другому был очень резким, было трудно перестроиться. Внешний круг – это наполовину лекция, наполовину концерт. Этот же – почти вудуистский обряд. Теперь Майк был в мантии. Он выглядел взрослее, аскетичнее и сосредоточенней, глаза его светились. Само место было сумрачным, от музыки по коже ползли мурашки, и тем не менее, хотелось танцевать. Мы с Патти присели на кушетку, которая чертовски смахивала на постель. Что это была за служба, не могу сказать. Майк распевал на марсианском, они отвечали на марсианском, за исключением рефрена: «Ты есть Бог! Ты есть Бог!» вперемешку с каким-то марсианским словом, которое нельзя произнести, потому что сразу пересыхает глотка.

Джубал издал несколько каркающих звуков.

– Оно?

– Пожалуй. Джубал… может, вы тоже на крючке? Неужели и вы меня предали?

– Нет. Ему научил меня Стинки. Он говорит, что это гнуснейшая ересь. По его меркам, как я понимаю. Это слово, которое Майк переводит как «ты есть Бог». Махмуд говорит, что это нельзя назвать даже приблизительным переводом. Это Вселенная, возвещающая о своем самосознании… или peccavimus <Рeccavimus (лат.) – человек, признающий свою вину> при полном отсутствии раскаяния… или дюжина других вещей. Стинки говорит, что не понимает его даже по-марсиански. Он понял только, что это грязное слово, наигрязнейшее с его точки зрения, более близкое к вызову сатаны, нежели к благословению господнему. Валяй дальше. Это все, что там было? Просто сборище фанатиков, воющих по-марсиански?

– Ну… Джубал, они вовсе не выли, да и фанатизма никакого не было. Иногда они едва слышно шептали что-то. Потом говорили громче. Временами в их словах проступал ритм, как в речитативе, хотя вряд ли это было отрепетировано. Больше всего это походило на то, как если бы они были единым человеком и говорили о том, что чувствуют. Джубал, вы видели, как поставлено дело у фостеритов…

– Видел, и, к сожалению, больше, чем хотелось бы.

– Так вот, это было вовсе не то неистовство. Все было тихо и просто, как переход от бодрствования ко сну. Но все же чувствовалось напряжение, и оно все нарастало, но… Джубал, вы когда-нибудь бывали на спиритических сеансах?

– Да. Я испробовал все, что мог, Бен.

– Тогда вы знаете, как может нарастать напряжение, хотя никто не шевелится и не произносит ни слова. Так и здесь обстановка больше напоминала спиритический сеанс, нежели самую спокойную церковную службу. Но это была обманчивая тишина: в ней таилась страшная сила.

– Нужное слово – «аполлонический».

– Что?

– Как противоположность слову «дионисийский». Люди упрощенно считают синонимами слова «аполлонический» слова «тихий», «мягкий», «холодный». Но аполлоническое и дионисийское – две стороны одной монеты. Коленопреклоненная монахиня в келье сохраняет совершеннейшее смирение, однако она может испытывать куда больший экстаз, чем любая жрица Приапа во время празднования весеннего равноденствия. Экстаз в голове, а не во внешних проявлениях. – Джубал посерьезнел. – Другая ошибка состоит в том, чтобы ассоциировать аполлоническое с «хорошим»: видимо, потому, что большинство наших уважаемых сект аполлонические по ритуалам и заповедям. Простой предрассудок. Продолжай.

– Ну… там было не так тихо, как в келье монашенки. Они ходили, менялись местами, обнимались… кажется, больше ничего, но освещение там было довольно тусклым, много не разглядишь. Одна девочка собралась было присесть с нами, но Пат сделала ей какой-то знак… она поцеловала нас и отошла. – Бен ухмыльнулся. – Весьма качественно поцеловала, смею уверить. Я был единственным человеком без мантии. Думаю, это бросалось в глаза. Но она вроде бы не обратила внимания.

Но все в целом происходило спонтанно… и в то же время скоординированно, как танец балерины. Майк иногда вставал впереди, иногда расхаживал среди остальных. Раз он тронул мое плечо и поцеловал Патти – не торопясь, но быстро. Он не говорил. Позади того места, где он стоял, когда, как мне кажется, вел службу, торчало какое-то сооружение наподобие стереобака. Он использовал его для «чудес», но никогда не пользовался этим словом, по крайней мере, на английском. Джубал, каждая церковь обещает чудеса. Но это было враньем вчера и будет враньем завтра.

– Исключение, – перебил Джубал, – многие их производят, и exempli gratia <Еxempli gratia (лат.) – пример> среди многих – христианские ученые и католики.

– Католики? Вы имеете в виду урдитов?

– Я подразумевал чудо пресуществления <Пресуществление – превращение просфор в тело Христово>.

– Хм… Я не могу счесть чудом такую мелочь. Что же касается христианских ученых… если я сломаю ногу, лучше позову хирурга.

– Тогда внимательней смотри себе под ноги, – пробормотал Джубал, – и не вздумай беспокоить меня по этому поводу.

– И не собирался. Нужен мне школьный приятель Вильяма Гарвея <Вильям Гарвей (1578-1657) – английский врач, основатель физиологии и эмбриологии>.

– Гарвей, между прочим, отлично лечил переломы.

– Да, но как насчет его школьных дружков? Джубал, упомянутый вами случай может быть и чудом… Но Майк исполнял сенсационные штуки. Он либо искусный иллюзионист, либо отличный гипнотизер…

– Либо и тот и другой.

– …либо настолько усовершенствовал стереовидение, что изображение не отличается от оригинала.

– Как ты отличишь настоящее чудо от обмана, Бен?

– Это не тот вопрос, на который я с ходу могу ответить. Уж не знаю, что он там использовал, но спектакль был хорош. Один раз там сделалось светло, и появился лев. Он сидел неподвижно, как тот, что у библиотечной лестницы, и вокруг него прыгали ягнята. Лев только помаргивал и зевал. Конечно, Голливуд способен и не на такие трюки, но я чувствовал львиный запах. Хотя и это тоже можно как-нибудь устроить.

– Почему ты так настаиваешь на том, что это обман?

– Проклятье, я просто стараюсь рассуждать здраво.

– Тогда не пытайся заглянуть за кулисы. Веди себя, как Энн.

– Я не Энн. И тогда я вовсе не рассуждал здраво. Я просто наслаждался, и мне было приятно. Майк сделал кучу всевозможных фокусов: тут тебе и левитация, и прочие такие штуки. Патти шепнула, чтобы я оставался, и собралась куда-то отойти. «Майк сейчас сказал им, что те, кто чувствует себя недостаточно подготовленным для следующего круга, могут уйти». Я сказал: «Тогда и мне лучше уйти». Она возразила: «О, нет, милый! Твой круг – девятый. Посиди. Я сейчас». И ушла. По-моему, никто не тронулся с места. Здесь были члены седьмого круга, подготовленные к следующей ступени. Я не заметил, как снова зажглись лампы… и появилась Джил!

Джубал, это вовсе не походило на стерео! Джил отыскала меня взглядом и улыбнулась. Конечно, если артист смотрит прямо в камеру, он смотрит вам в глаза независимо от того, где вы сидите. Но если Майк так здорово все отладил, ему надо это запатентовать, Джил была в каком-то диковинном наряде. Майк стал что-то интонировать <Интонирование – повышение голоса к середине стихотворной строки и понижение к концу>, частично на английском. Что-то там о Матери Всего Сущего, единстве многообразия, стал называть ее различными именами… и с каждым именем ее наряд менялся…

Увидев Джил, Бен Кэкстон насторожился. Это была не иллюзия, это была Джил! Она взглянула на него и улыбнулась. Он вполуха слушал заклинания, мысленно убеждая себя, что перед Человеком с Марса просто установлен огромный стереобак. Но он готов был поклясться, что может подняться по этим ступеням и коснуться Джил.

Он испытывал большой соблазн сделать так, но это могло поло-мать спектакль Майка. Надо подождать, пока Джил не освободится.

– Кибела!

Наряд Джил моментально изменился.

– Изида!

…и снова.

– Фригг!.. Гея!.. Дьявол!.. Иштар!.. Мариам!.. Матерь Ева! Mater Deum Magna! <Великая Богоматерь> Любящая и любимая, Жизнь неумирающая…

Кэкстон больше ничего не слышал. Джил была праматерью Евой, одетой лишь в свою славу. Огней стало больше, и Бен увидел, что она в райском саду, под деревом, на котором раскачивалась большая змея.

Джил улыбнулась, протянула руку и погладила змеиную голову, обернулась к аудитории и простерла руки.

Кандидаты поднялись, чтобы войти в Эдем.

Вернувшаяся Патти тронула Бена за плечо.

– Бен… Идем, милый.

Бену больше хотелось остаться и чего-нибудь выпить, не отрывая взгляда от блистательной Джил… Но ему хотелось и присоединиться к процессии. Он поднялся и пошел к выходу. Оглянувшись, он увидел, как Майк возложил руки на плечи женщины, шедшей первой… и пошел вслед за Пат, не увидев того, как пропала мантия женщины, едва Майк поцеловал ее. И того, как Джил поцеловала шедшего первым мужчину… и как исчезла его мантия.

– Мы обойдем кругом, – сказала Патти, – чтобы дать им время войти в Храм. Конечно, мы могли бы пройти напрямик, но тогда Майку потребовалось бы время, чтобы снова ввести их в настроение, а ему сегодня и так пришлось здорово поработать.

– Куда мы сейчас?

– Заберем Лапушку. Потом обратно в Гнездо. Если только ты не захочешь принять участие в посвящении. Но ты пока не знаешь марсианского и ничего не поймешь.

– Ну… я бы не прочь видеться с Джил.

– Ах, да. Она просила передать, что сейчас поднимется. Сюда, Бен. Открылась дверь, и Бен оказался в райском саду. Змея подняла голову.

– Ну-ну, дорогуша, – заворковала Патриция. – Ты всегда была самой хорошей мамочкиной дочкой.

Она сняла удава с ветвей и опустила в корзину.

– Сюда ее принес Дюк, но мне надо было устроить ее на дереве и сказать, чтобы она никуда не убегала. Тебе повезло, Бен, переход на английский бывает очень редко.

Бен тащил Лапушку и потихоньку осознавал, что четырнадцатифутовая змея – нелегкая ноша: у корзины были стальные скрепы. Когда они оказались наверху, Патриция сказала:

– Поставь ее сюда, Бен. – Она сняла гофрированный воротник, отдала его Бену и положила змею себе на плечи. – Это награда Лапушке за то, что она была хорошей девочкой. Она ждет маму, чтобы обнять ее. Мне скоро идти в класс, поэтому я поношу ее, пока не надо будет бежать. Нет ничего хорошего в том, чтобы обманывать змею. Они, как дети, они не могут грокать в полноте.

Они прошли ярдов пятьдесят и оказались перед входом в Гнездо. Бен снял с Патриции сандалии и носки после того, как разулся сам. Они прошли внутрь, и Пат подождала, пока Бен раздевался до трусов. Бен чувствовал себя крайне неловко и никак не мог набраться храбрости, чтобы избавиться от последней одежки. Сейчас он был полностью уверен, что одежда в Гнезде была так же не к месту, как шипованные башмаки в танцзале. Предупреждение на выходе, отсутствие окон, уют Гнезда, отсутствие платья у Патриции и ее уверенность, что он поведет себя соответственно – все это говорило в пользу наготы.

Поведение Патриции он не брал в расчет, исходя из предположения, что татуированная леди может иметь не совсем обычные представления относительно одежды, но, войдя в одну из комнат, они прошли мимо мужчины, который шел к ванным и «маленьким гнездам». На нем было одежды даже меньше, чем у Патриции – на одну змею и кучу картинок. Он поприветствовал их фразой: «Вы есть Бог», и прошел дальше. В комнате было еще одно доказательство: фигура, растянувшаяся на кушетке (женщина).

Кэкстон знал, что во многих семьях принято ходить дома нагишом, а это и была семья: семья водных братьев. Но все равно он разрывался между стремлением показать свою воспитанность (снять этот символический фиговый лист) и уверенностью в том, что, если он это сделает и войдет какой-нибудь одетый незнакомец, он будет чувствовать себя крайне глупо. Проклятье, он может даже покраснеть!

* * *

– Что бы сделали вы, Джубал?

Харшоу поднял бровь.

– Ты думаешь, что я был бы шокирован? Человеческое тело иногда приятно, чаще некрасиво, но никогда не имеет значения per se <Per se (лат.) – само по себе>. Значит, Майк у себя дома держится нудистской линии. Я должен радоваться? Или возмущаться?

– Черт возьми, Джубал, сохранять олимпийское спокойствие легко. Но я никогда не видал, чтобы вы прилюдно снимали штаны.

– Тебя я тоже не видал. Но я грокнул, что у тебя мотивом была не скромность. Ты страдал от отвратительного страха показаться посмешищем. Невроз с длинным псевдогреческим названием.

– Чепуха! Я просто не был уверен, что в данном случае прилично!

– Нет уж, сами городите чепуху, сэр! Ты знал, что там было прилично… Но боялся глупо выглядеть… или опасался неожиданного галантного рефлекса. Но я грокаю, что Майк имел резон для всеобщей наготы. У него на все есть резон.

– Да. Джил говорила мне.

* * *

Бен стоял в прихожей, спиной к комнате, держась за трусы, и уговаривал себя не дрейфить, когда сзади на него легли чьи-то руки.

– Бен, милый! Как прекрасно!

Вслед за этим Джил оказалась в его объятиях, а ее губы, теплые и жадные – у его губ. И Бен был страшно рад, что не успел раздеться полностью. Она не была больше праматерью Евой, на ней была мантия проповедницы. И все же он был счастлив, что держит в руках подвижную, теплую, слегка отбивающуюся девушку.

– Ну и ну! – воскликнула она, оторвавшись от его губ. – Сто лет тебя не видела, старый развратник. Ты есть Бог.

– Ты есть Бог, – отозвался он. – Джил, ты стала еще красивее, чем раньше.

– Да, – согласилась она. – Результат налицо. Слушай, я прямо задрожала, когда встретилась с твоим взглядом на выпуске!

– На выпуске?

– Джил имеет в виду, – вмешалась Патриция, – конец службы, где она представляет Mater Deum Magna. Дети, я побежала.

– Никогда не голодай, Патти-пышка.

– Пора бежать, поэтому не надо торопиться. Бен, я должна положить Лапушку в кроватку и спуститься в свой класс. Поцелуй меня на прощанье.

Бен подумал, что никогда еще ему не доводилось целовать женщину, одетую в одну лишь гигантскую змею. Он постарался не обращать внимания на Лапушку и обойтись с Пат, как она того заслуживает.

Затем Пат поцеловала Джил.

– Спокойной ночи, милые мои, – сказала Пат и неспешно ушла.

– Бен, ну разве она не кисочка?

– Да. Хотя она меня и смутила сперва.

– Я грокаю. Патти смущает всех, потому что она не знает сомнений. Она автоматически делает верный выбор. Она очень похожа на Майка, и она преуспела больше нас всех. Она должна бы стать верховной жрицей, но не соглашается, потому что ее татуировка затруднит ход некоторых служб… будет отвлекать… а она не хочет их убирать.

– Как можно убрать такую обширную татуировку? Скальпелем? Это убьет ее.

– Вовсе нет, Бен. Майк может убрать их, не оставив ни следа и не делая при этом больно. Но она не думает о них как о собственности. Она просто их хранительница. Садись. Доун принесет ужин. Я должна поесть сейчас, иначе у меня не будет времени до завтрашнего дня. Скажи, что ты обо всем этом думаешь? Доун сказала, что ты видел службу для гостей.

– Да.

– Ну и?..

– Майк, – медленно проговорил Кэкстон, – может продавать башмаки змеям.

– Бен, что-то тревожит тебя?

– Нет, – ответил он, – ничего такого, на что я мог бы указать пальцем.

– Я спрошу у тебя снова через недельку-другую. Спешка ни к чему.

– Я не пробуду здесь так долго.

– Отвергли материал для твоей колонки?

– Трижды. Я все-таки не останусь здесь надолго.

– Жаль… Тогда позвонишь и расскажешь мне кратенько свои впечатления, лучше всего о Церкви. К тому времени ты грокнешь остаться с нами подольше.

– Не думаю.

– Ожидание, пока не будет полноты. Ты знаешь, что это не церковь?

– Патти говорила что-то такое.

– Скажем так: это не религия. Это церковь с точки зрения закона и нравственности. Но мы не стремимся обратить людей к Богу. Здесь есть противоречие. Этого не скажешь по-английски. Мы не стараемся спасать души, душа в этом не нуждается. Мы не пытаемся заставить людей верить. То, что мы предлагаем – не вера, но истина, истина, которую можно проверить. Истина на сей конкретный момент. Истина, настолько же реальная, как гладильная доска, и насущная, как хлеб… практическая настолько, что может сделать войну, голод, насилие и ненависть такими же ненужными, как… ну, как одежда в Гнезде. Но надо учить марсианский. Здесь заминка. Искать людей, достаточно честных, чтобы они поверили в то, что видят, желающих работать, не жалея сил (а это, действительно, тяжелая работа), обучать их языку, который они должны узнать. Эту истину нельзя выразить по-английски, равно как и пятую симфонию Бетховена. – Она улыбнулась. – Но Майк никогда не спешит. Он просматривает тысячи… находит нескольких… некоторые попадают в Гнездо, и он учит их дальше. Когда-нибудь Майк научит нас всему, и мы сможем образовывать новые гнезда. А потом это будет как лавина. Но не надо спешить. Мы еще не полностью обучены. Верно, милочка?

При последних словах Бен поднял глаза и с удивлением увидел женщину, протягивающую ему тарелку. В ней он узнал другую верховную жрицу – Доун. Да, это была именно она. Его удивление нисколько не было ослаблено тем, что она была одета так же, как Патти, минус татуировки.

– Твой ужин, брат Бен, – улыбнулась Доун. – Ты есть Бог.

– И ты есть Бог. Спасибо. – Она поцеловала его, поставила тарелки для себя и Джил, села справа от него и принялась за еду. Бен искренне жалел, что она не сидит там, где он мог бы получше ее разглядеть. Ее сложение заставляло вспомнить о богинях.

– Нет, – согласилась Доун, – пока еще нет, Джил. Но ожидание заполнится.

– Вот, например, я, – продолжала Джил, – взяла перерыв на еду. Но Майк не ел с позавчерашнего дня… и не будет, пока это не станет необходимо. Тогда он будет есть, кик удав, и это поддержит его столько, сколько надо. Кроме того, мы с Доун устаем. Ведь правда?

– Конечно. Но сейчас я еще не устала, Джиллиан. Давай я проведу эту службу, а ты останешься с Беном. Подай мне эту мантию.

– Ты с ума сошла, любовь моя. Бен, она работала почти столько же, сколько Майк. Мы можем работать подолгу, но мы едим, когда голодны, и иногда нуждаемся в сне. Кстати о мантиях, Доун, это последняя в Седьмом Храме. Я хотела сказать Патти, чтобы она заказала гросс <Гросс – 12 дюжин> или два.

– Уже сделано.

– Мне следовало бы это знать. Эта слегка узковата, – Джил сделала движение бедрами, покоробившее Бена. – Мы прибавили в весе?

– Немного.

– Хорошо. Мы были слишком тощи. Бен, ты заметил, что у нас с Доун одинаковые фигуры? Рост, грудь, талия, бедра, вес – все, за исключением волос. Мы были очень похожи, когда впервые встретились. Теперь, с помощью Майка, мы совершенно одинаковы. Даже наши лица становятся все более похожими, и это происходит от того, что мы думаем об одном и делаем одно и то же. Встань, Доун, и пусть Бен посмотрит на нас.

Доун поставила тарелку и встала в позу, которая напомнила Бену Джил даже более, чем их явное внешнее сходство. Он не сразу понял, что именно так стояла Джил, когда представляла праматерь Еву.

– Видишь, Бен? – с набитым ртом сказала Джил. – Она – это я.

– С одной только маленькой разницей, Джиллиан, – засмеялась Доун.

– К сожалению. Бен, мне так жаль, что наши лица должны различаться. Это очень удобно, что мы такие похожие. Мы должны иметь двух верховных жриц, и обе они должны работать в полном контакте с Майком. И кроме того, – добавила она, – если Доун покупает платье, оно подходит и мне. Мне не надо бегать по магазинам.

– Я был уверен, – медленно проговорил Бен, – что вы не носите одежду. За исключением этих мантий. Джил удивленно поглядела на него.

– Разве можно в этом пойти на танцы? Это наш излюбленный прием, когда очень хочется спать. Садись и доедай свой ужин. Бен уже насмотрелся на нас. Бен, в этой выпускной группе есть парень, он изумительный танцор. А в городе полно ночных дансингов. Мы с Доун затаскали бедного парнишку по танцам настолько, что пришлось помогать ему не спать на уроках марсианского. Но вообще-то он молодец. Когда достигаешь Восьмого Круга, не очень-то нуждаешься в сне. А почему ты решил, что мы никогда не одеваемся?

– Ну… – Бен не знал, как ему высказать свои соображения. Джил, смотревшая на него во все глаза, вдруг прыснула, но моментально спохватилась.

– Я поняла. Милый, я одета в эту мантию только потому, что должна участвовать в проповеди. Если б я грокнула, что это смутит тебя, я сняла бы ее прежде, чем войти. Мы так привыкли ходить одетыми или раздетыми в зависимости от предстоящих занятий… Я и забыла, что это может быть неприличным. Бен, ты можешь снять эти свои трусы или оставить – лишь бы тебе было удобно.

– Но…

– Только не мучайся. – Джил улыбнулась. – Это напоминает мне, как Майк первый раз попал на пляж. Помнишь, Доун?

– Я ничего не забываю!

– Бен, ну ты знаешь, каков Майк. Мне пришлось учить его буквально всему. Он не видел никакого смысла в одежде, пока не грокнул, к величайшему своему удивлению, что мы обязаны одеваться. Марсиане не знают, что такое стесняться собственной наготы. Майк грокнул, что одежда – это украшение, только после того, как мы начали экспериментировать с костюмами в своих представлениях.

Майк делал всегда то, что я говорила ему, независимо от того, грокал это или нет. Но ты представить себе не можешь, как много мелочей делают человека человеком. Мы учимся этому двадцать, а то и больше, лет. Майк учился почти каждую ночь. И все же была бездна всякого, чего он еще не знал. Он совершал поступки, несвойственные людям. Мы все учили его, все, кроме Патти, которая была уверена, будто все, что делает Майкл – превосходно. Он до сих пор грокает одежду. Он грокает, что она – неправильность, разъединяющая людей, перекрывающая пути, которыми любовь сближает их. Позднее он понял, что барьер все-таки нужен… для непосвященных. Но долгое время Майк одевался только тогда, когда я напоминала ему об этом.

А однажды я этого не сделала. Мы были на Калифорнийском побережье. Как раз тогда мы встретили… точнее, снова встретили Доун. Мы с Майком поздно вечером остановились в прибрежном отеле и он так стремился грокнуть океан, что наутро, не разбудив меня, самостоятельно отправился на первое свидание с морем.

Бедный Майк! Он вышел на берег, сбросил одежду и вошел в воду. Он выглядел, как греческий бог, и был так же не осведомлен о приличиях. Поднялся крик, я проснулась и помчалась спасать его от тюрьмы. – Джил посмотрела отсутствующим взглядом. – Я нужна ему сейчас. Поцелуй меня, Бен. Утром увидимся.

– Тебя не будет всю ночь?

– Возможно. Это очень большой выпускной класс. – Она поднялась, потянув его за собой, и очутилась в его объятиях. Через некоторое время она мурлыкнула:

– Бен, милый, тебе надо подучиться.

– Мне? Я сделал все, на что способен.

– Я тоже. И я вовсе не упрекаю тебя, просто подумала, что Доркас поможет тебе попрактиковаться в поцелуях.

– Привереда.

– Класс подождет. Поцелуй меня еще разок. Я постараюсь быть Доркас.

– Будь собой.

– Мне этого так или иначе не избежать. Майк говорит, что Доркас целует более полно – «больше грокает поцелуй», чем кто-либо другой.

– Перестань болтать.

Что она и сделала.

Через какое-то время Джил вздохнула:

– Выпускной класс, пора бежать… – И убежала, сияя, словно светлячок. – Позаботься о нем, Доун.

– Непременно.

– Поцелуй его, и поймешь, что я имела в виду!

– Я так и хотела.

– Бен, будь паинькой и делай то, что говорит Доун. – Она покинула комнату, без спешки, но бегом.

И Доун приникла к нему.

* * *

Джубал поднял бровь.

– Ты хочешь сказать, что в тот момент ты еще сомневался в чем-то?

– У меня не было выбора. Я, ну… смирился с неизбежным.

Джубал кивнул.

– Ты попался. Лучшее, что может сделать мужчина, это попытаться достигнуть мира путем переговоров.

### Глава 32

– Джубал, – откровенно признался Бен, – я ни слова не сказал бы о Доун. Я вообще не стал бы об этом говорить, не будь это так важно для того, чтобы понять, что же меня в них во всех беспокоит. И в Дюке, и в Майке, и в Доун, и в Джил, и в других жертвах Майка. Майк их зачаровал. Он производит сильное впечатление. Самоуверенный, очень похожий на коммивояжера, но умеющий подчинять. И Доркас тоже умеет подчинять… на свой лад. Утром я проснулся, теша себя мыслью, что все в порядке. Немножко странно, но весело…

* * *

Бен Кэкстон проснулся, не сразу сообразив, где он. Было темно. Он лежал на чем-то мягком, но не на кровати.

Перед его глазами промелькнули события этой ночи. Последнее, что он помнил отчетливо: он лежит на мягком полу Внутреннего Храма, тихо и доверительно говоря с Доун. Это она привела его туда. Они погрузились в бассейн, разделили воду, стали ближе…

Он лихорадочно ощупал место вокруг себя. Никого.

– Доун!

Появился тусклый свет, стал ярче, разогнал тьму.

– Я здесь, Бен.

– Фу-у! Я уж думал, ты ушла.

– Я не хотела будить тебя. – Она была одета (к его неожиданному неудовольствию) в деловое платье. – Мне пора начинать службу восходопоклонников. Джиллиан еще не вернулась. Как ты знаешь, это был большой класс.

Ее слова заставили его вспомнить то, что она говорила ему этой ночью… слова, которых не принимала душа, несмотря на мягкость, с какой они говорились… и она внушала ему истины, пока он не стал соглашаться с ними. Он пока еще не грокнул этого… Но да, Джил была занята ритуалом в качестве верховной жрицы – работой, точнее, высоким долгом, который Доун предложила исполнить вместо нее. Бен чувствовал: он должен сожалеть, что Джил отказалась…

Но он не испытывал сожаления.

– Доун… тебе обязательно надо идти? – Он поднялся и положил руки ей на плечи.

– Я должна, Бен, милый… милый Бен. – Она приникла к нему.

– Прямо сейчас?

– Никогда, не следует, – мягко проговорила она, – слишком торопиться.

Платье больше не разделяло их, но он был слишком поглощен предстоящим, чтобы подумать, куда оно делось.

* * *

Он проснулся во второй раз и обнаружил, что в «гнездышке» зажигается свет, стоит ему встать. Он потянулся, ощутил, что прекрасно себя чувствует, и оглянулся в поисках трусов. Он попытался припомнить, где мог их оставить, и обнаружил, что не помнит, чтобы снимал их. В бассейне он был уже без них. Наверное, валяются где-нибудь там. Он вышел и отыскал ванную.

Некоторое время спустя, побритый, умывшийся и посвежевший, он заглянул во Внутренний Храм, не нашел там своих трусов и подумал, что кто-нибудь повесил их в прихожей, где хранится вся уличная одежда. «Ну и черт с ними», – решил он и ухмыльнулся от того, что разрешил-таки проблему: носить их или не носить. Здесь, в Гнезде, они были нужны ему, как зайцу стоп-сигнал.

Не было и следа похмелья, хотя выпили они с Доун изрядно. Доун, похоже, спиртное вообще не брало. Вот, наверное, почему он и превысил свою обычную норму. Доун… ай да женщина! Она не выказала никакого раздражения, когда он невзначай назвал ее Джил. Ей было вроде бы даже и приятно.

В просторной комнате никого не было, и он подумал, сколько же сейчас времени. Не то, чтобы его интересовало само время, просто хотелось есть. Он пошел на кухню посмотреть, не удастся ли там чем поживиться.

Стоящий у плиты человек обернулся.

– Бен!

– Вот это да! Привет, Дюк!

Дюк подал ему кружку пива.

– Господи, как я рад видеть тебя. Ты есть Бог. Хочешь яичницу?

– Ты есть Бог. А ты здесь поваром?

– Только когда не удается отвертеться. Обычно это дело Тони. Мы все этим понемногу занимаемся. Даже Майк, если Тони не перехватит его. Майк самый плохой повар в мире. – Дюк принялся разбивать яйца.

Бен подошел поближе.

– Тогда следи за кофе и тостами. Здесь есть вустерширский соус?

– Вы выбираете – Патти приносит. Держи. – Дюк помолчал. – Я глянул на тебя несколько минут тому назад, но ты вовсю храпел. То я был занят, то ты, пока вот тут не встретились.

– Что ты здесь делаешь, Дюк?

– Ну… я дьякон. Когда-нибудь стану священником. Я тугодум… но это не имеет значения. Я учу марсианский… как и все тут. И всем все починяю, как у Джубала.

– Чтобы чинить здешние штучки, нужна, наверное, целая бригада.

– Бен, ты удивишься, как мало здесь механики. Ты должен видеть, как Майк здорово придумал с герметичным туалетом. Мне не так уж и часто приходится работать водопроводчиком. Помимо водопроводных дел здесь на кухне есть девять-десять машинок, и они гораздо проще, чем у Джубала.

– Наверное, у вас есть какая-нибудь сложная техника для храмов?

– Освещение, больше ничего. Вообще-то, – ухмыльнулся Дюк, – моя основная работа не физическая. Я – пожарный инспектор.

– Что?

– Я помощник начальника пожарной охраны, дипломированный и все такое прочее. То же самое касается инспектора по санитарии и безопасности. Мы не позволяем приходить сюда посторонним. Они могут посещать внешний круг, но никогда не пройдут дальше, если только их не отберет Майк.

Они разложили еду по тарелкам и расселись.

– Бен, ты остаешься? – спросил Дюк.

– Я не могу, Дюк.

– Вот как? Я тоже просто пришел в гости… потом ушел и примерно месяц хандрил, пока не сказал Джубалу, что ухожу от него. Не думай ни о чем. Ты вернешься. Не принимай пока никаких решений. Сегодня вечером у тебя Деление Воды.

– Что ты имеешь в виду?

– Доун не говорила тебе?

– Хм… пожалуй, нет.

– Лучше бы объяснил Майк. Нет, люди будут говорить об этом весь день. Деление воды ты грокаешь, ты Первопризванный.

– Первопризванный? Доун тоже говорила это слово.

– Те, кто стал водными братьями Майка, не изучая марсианского. Другие обычно не делят воду и не участвуют в сближении, пока не пройдут Восьмой Круг. К тому времени они начинают думать по-марсиански… черт, некоторые из них чешут по-марсиански лучше меня. Не запрещается – не запрещается ничего – разделить воду и с тем, кто не готов к Восьмому Кругу. Черт, я могу подцепить девочку в баре, разделить с ней воду, затащить в постель, а потом привести в Храм. Но я этого не сделаю, в том-то все и дело. Я никогда этого не захочу. Бен, я сделаю одно предсказание. Тебе доводилось спать с изумительными девушками…

– Ну… иногда.

– Я точно знаю, что доводилось. Но ты никогда больше не ляжешь в постель с той, которая не является твоим водным братом.

– Хм…

– Через год скажешь сам. Ладно, пошли дальше. Майк может решить, что кто-то готов, раньше, чем тот достигнет даже Седьмого Круга. Одной паре Майк предложил воду, когда они были на Третьем. А теперь он жрец, а она жрица… Сэм и Рут.

– Не знаю таких.

– Еще узнаешь. Но Майк единственный, кто может так четко избрать. Очень редко Доун или Патти отбирают кого-нибудь, но они никогда не, заходят дальше Третьего Круга. И они всегда советуются с Майком. Не то, чтобы они должны были так делать. Так или иначе, деление воды и сближение начинаются с Восьмого Круга. Потом Девятый Круг, само Гнездо… и та выпускная служба, которую мы имеем в виду, когда говорим «Деление Воды», хотя мы делим воду каждый день. Присутствует все Гнездо, и новый брат навеки становится частью Гнезда. В твоем случае ты уже принадлежишь к Гнезду, но мы никогда не пропускаем такого случая, так что сегодня вечером все отодвинуто в сторону, чтобы приветствовать тебя. Для меня делали то же самое. Бен, это самое приятное, что только может быть в мире.

– Я все-таки не знаю, что это такое, Дюк.

– Ну… это много всего сразу. Ты когда-нибудь присутствовал на настоящей оргии из тех, на которые устраиваются полицейские облавы и которые кончаются одним-двумя разводами?

– Ну-у… да.

– Братец, ты был на пикнике воскресной школы! Это один аспект. Ты когда-нибудь был женат?

– Нет.

– Ты уже женат. После сегодняшнего вечера у тебя не будет сомнений. – Дюк выглядел счастливым и несчастным одновременно. – Бен, я женился до прихода сюда… Поначалу это здорово, а потом начинается сущий ад. А теперь мне нравится, что я женат, все время нравится. Я не имею в виду только то, что просто здорово возиться с оравой очаровательных детишек. Я люблю их, всех моих братьев обоего пола. Возьмем Патти – она нам словно мать. Не думаю, что кто-то может не нуждаться в этом. Она напоминает мне Джубала… и хорошо бы этот старикан появился здесь и сказал свое слово! И я думаю, это не только потому, что Патти женщина. Нет, я не поджимаю хвост…

– Кто тут поджимает хвост? – перебило его глубокое контральто. Дюк обернулся.

– Уж конечно не я, гибкая левантийская блудница! Заходи, детка, поцелуй своего брата Бена.

– Никогда в жизни от этого не отказывалась, – провозгласила женщина, подходя к ним. – Всегда старалась опередить подобные предложения. – Она основательно и умело поцеловала Бена. – Ты есть Бог, Брат.

– Ты есть Бог. Разделим же воду.

– Да не мучает тебя жажда. Не обращай внимания на Дюка. Из того, как он со мной обращается, я заключаю, что это дитя бутылки. – Она поцеловала Дюка даже более продолжительно, чем целовала Бена. Дюк в это время поглаживал ее по весьма основательному заду. Она была низенькой пухлой смуглой брюнеткой с гривой иссиня-черных волос, которые спускались почти до пояса. – Дюк, это ты уволок «Женский журнал»? – Она взяла вилку и принялась за яичницу-болтунью. – Ммм… хорошо. Это не ты готовил, Дюк.

– Это Бен. С чего это мне смотреть «Женский журнал»?

– Бен, разбей еще пару дюжин, а я их поджарю. Там статья, которую я хотела показать Патти.

– О'кей, – согласился Бен.

– Только не надо ничего менять в кухне! И оставь мне поесть! Ты думаешь, что мы, мужчины, способны работать натощак?

– Ну, ну, Дюк, миленький. Вода разделенная – вода приумноженная. Бен, все эти его стенания ровным счетом ничего не значат… поскольку по части женщин он выполняет две нормы, а по части еды – три, и он просто кисонька. – Она подцепила на вилку кусок яичницы и положила Дюку в рот. – Не корчи рожи, братец. Я сготовлю тебе второй завтрак. Или это для тебя уже третий?

– Даже еще и не первый. Ты все слопала. Рут, я как раз рассказывал Бену, как вы с Сэмом совершили прыжок с шестом на Девятый. Его мучают сомнения по поводу сегодняшнего Деления Воды.

Рут прикончила последний кусок с тарелки Дюка, поднялась и занялась готовкой.

– Дюк, я пришлю тебе что-нибудь посущественнее яичницы. Держи свой кофе и проваливай. Бен, я тоже страшно волновалась. Но ты не беспокойся: Майкл не делает ошибок. Ты принадлежишь нам, иначе бы тебя здесь не было. Ты останешься?

– Я не могу. Что, кофе готов?

– Да, наливай. Ты вернешься. И когда-нибудь останешься. Дюк прав… мы с Сэмом совершили прыжок с шестом. Это было слишком быстро для чопорной и благопристойной домохозяйки средних лет.

– Средних лет?

– Бен, одно из преимуществ учения в том, что по мере того, как оно выправляет твою душу, выправляется и твое тело. В этом смысле христианские ученые правы. Ты заметил в ванных хоть какие-нибудь пузырьки с лекарствами?

– Нет.

– И не удивительно. Мы обходимся без них. Сколько людей поцеловали тебя?

– Не знаю точно. Несколько.

– В качестве жрицы я целую каждый день более, чем «нескольких», но в Гнезде не бывает даже легкого насморка. Раньше я относилась к тем женщинам, что постоянно хнычут, что постоянно не в настроении и склонны к женским недомоганиям. – Она улыбнулась. – Теперь я более женщина, чем когда-либо, но я на двадцать фунтов легче, на несколько лет моложе, и мне не на что жаловаться. Мне нравится быть женщиной. Дюк польстил мне, называя левантийской блудницей, но я еще гибче: когда я учусь, я сижу в позе лотоса, а раньше единственное, что я могла – это нагнуться вперед.

Но это случилось быстро, – продолжила Рут. – Сэм был профессором-востоковедом. Он стал посещать церковь, потому что это был единственный способ выучить марсианский. Педантичный профессионал, он не интересовался самой церковью. Я пришла, чтобы держать его под наблюдением. Я была ревнива. Даже очень ревнива.

Так мы дошли до Третьего Круга. Сэм учился быстро. Я угрюмо смотрела на его успехи, но изо всех сил старалась не отставать, чтобы не выпускать его из поля зрения. А потом – бабах! Случилось чудо. Мы начали думать по-марсиански, правда, совсем немного поначалу. А Майкл почувствовал это. Он попросил нас однажды вечером остаться после службы… и Майкл и Джиллиан предложили нам воду. После этого я вдруг поняла, что была всем, что так ненавидела в других женщинах, что презирала мужа за то, что он позволил мне быть такой, и ненавидела за то, что он сделал. Все это на английском с отвратительными вставками на иврите. Поэтому я плакала, стонала и была настоящей обузой Сэму… вместо, того, чтобы подождать, поделиться с ним своими мыслями и снова стать ближе.

После этого все было проще, но не слишком просто, потому что нас протащили через круги экспрессом. Майкл знал, что мы нуждаемся в помощи, и хотел привести нас под защиту Гнезда. Когда пришло время Деления Воды, я еще не могла обходиться без помощи. Я хотела войти в Гнездо… но не была уверена, что смогу присоединиться к семерым его обитателям. Я боялась, как последняя дурочка. По пути к Храму я едва не начала умолять Сэма вернуться домой.

Она подняла глаза, и, хотя она не улыбалась, на лице ее было написано блаженство: пухлый ангелочек с большой вилкой в руке.

– Мы вошли во Внутренний Храм, и свет залил меня, а платье мое исчезло… и все они звали нас из бассейна по-марсиански прийти и разделить воду жизни… и я ринулась в воду, и погрузилась в нее, и навеки осталась там!

И мне это по сердцу. Не трусь, Бен, ты тоже выучишь язык, осилишь учение, и всегда тебе с любовью придут на помощь. Сегодня вечером ты прыгнешь в этот бассейн, и я протяну руки, чтобы встретить тебя. И так сделает каждый из нас, приглашая тебя домой. Возьми, отдай это Дюку и скажи, что он поросенок… но очень миленький. А это тебе. Нет-нет, ты вполне осилишь столько. Поцелуй меня и иди: у Рутти есть дела.

Вен принял поцелуй, послание и тарелку. Выйдя, он обнаружил на одной из кушеток спящую Джил. Он присел в сторонке, глядя на нее, наслаждаясь прекрасной картиной и думая о том, что Доун и Джил более схожи, чем он считал раньше. Загар Джил был сплошным и казался тенью загара Доун. Их пропорции были идентичны. В добавление ко всему даже черты их лиц были похожи.

Он на секунду поднял взгляд! а когда вновь опустил, то увидел, что Джил лежит с открытыми глазами и улыбается.

– Ты есть Бог, милый, и это прекрасно пахнет.

– Ты отлично выглядишь. Я не хотел будить тебя. – Он подошел к ней, присел рядом и поднес кусочек к ее губам. – Это я готовил. С помощью Рут.

– Вкусно. Ты не разбудил меня. Я просто лежала с закрытыми глазами. Я всю ночь не спала.

– Совсем?

– Ни минутки. Но я прекрасно чувствую себя. Только голодна. Это намек.

Пришлось ему покормить ее. Она не стала отказываться от его помощи.

– А ты-то поспал? – спросила она, заморив червячка.

– Немножко.

– А Доун? Часа два поспала?

– О, даже больше.

– Ну, тогда она в порядке. Два часа – это словно раньше восемь. Я знаю, что за прекрасную ночь ты провел… вы оба… но я беспокоилась, что ей могло не хватить времени на отдых.

– Что ж, это была прекрасная ночь, – согласился Бей, – хотя я и был, ну… удивлен тем, как ты подсунула ее мне.

– Ты хотел сказать «шокирован». Я ведь знаю тебя, Бен. У меня было искушение самой провести с тобой эту ночь… я действительно этого хотела! Но ты пришел с ревностью, которая так и лезла из тебя. Думаю, сейчас она исчезла. Так?

– Думаю, да.

– Ты есть Бог. У меня тоже была прекрасная ночь, свободная от забот, потому что ты был в надежных руках. В хороших руках. Лучших, чем мои.

– Не говори глупостей, Джил!

– Да? Я грокаю, немножко ревности все-таки осталось, но мы ее выгоним. – Она села, коснулась его щеки и спокойно сказала: – До вечера, милый. Потому что я не хочу, чтобы твое Деление Воды было менее чем превосходим.

– Но… – Бен остановился.

– Ожидание, – сказала она и потянулась к краю кушетки. Бену показалось, что пачка сигарет прыгнула в ее ладонь. Обрадованный тем, что может сменить предмет разговора, он сказал:

– Ты тут тоже поднаучилась всяким фокусам.

– Не слишком многому, – улыбнулась Джил. – «Я только яйцо», если цитировать моего учителя.

– Но как ты это сделала?

– Ну, я ей свистнула по-марсиански. Сначала ты грокаешь предмет, потом грокаешь, для чего он тебе нужен… Майк! – Она помахала рукой. – Мы здесь, милый!

– Иду. – Человек с Марса подошел к Бену, поднял его на ноги. – Дай-ка взглянуть на тебя, Бен! Как приятно вновь увидеть тебя!

– Приятно увидеть тебя. И быть здесь.

– Как насчет трех дней? Да, именно трех?

– Я ведь работаю, Майк.

– Посмотрим. Девушки все в восторге, они готовятся к твоему Приему. Впрочем, ладно, ни к чему о них и упоминать.

– Патти сменила расписание, – сказала Джил Майку. – Доун, Рут и Сэм позаботятся обо всем, что нужно. Патти взяла на себя matinee <Мatinee (фр.) – утренний спектакль или концерт>, так что у тебя весь день свободен.

– Хорошие новости! – Майк сел, положил голову Джил себе на колени, усадил рядом с собой Бена, положил руку ему на плечо и вздохнул. Он был одет так же, как на службе для аутсайдеров: в модный тропический деловой костюм. – Бен, не ругай меня. Я мотался целые сутки, делал то одно, то другое, объясняя людям, почему они никогда не должны спешить. Я должен тебе, а также Джил и Джубалу больше, чем кому-либо на этой планете… и все же только сейчас я выкроил время поздороваться с тобой. Ну, как ты? Выглядишь подходяще. Доун говорила, что ты в хорошей форме.

Бен почувствовал, что краснеет.

– Я в порядке.

– Это хорошо. Этой ночью хищники выйдут на охоту. Я близко грокнул и поддержу тебя. К концу ты будешь более свежим, чем вначале. Так, Маленький Брат?

– Да, – согласилась Джил. – Бен, Майк может влить в тебя новые силы… физические и моральные. Я могу лишь немного, а Майк – в полной мере.

– У Джил тоже большие способности, – Майк погладил ее. – Маленький Брат – это кладезь силы для каждого. Прошлой ночью так оно и было. – Он улыбнулся ей и пропел:


Таких вот девушек, как Джил —

Одна на миллион.

Желанна каждому она,

И всяк в нее влюблен.


…разве не так. Маленький Брат?

– Ну… – ответила явно довольная Джил, положив свою ладонь на его, – Доун совершенно такая же, как я. И так же желанна.

– Но Доун стоит внизу, извлекая полезные сведения из светской болтовни. Она занята, а ты – нет. Это существенная разница, верно, Бен?

– Возможно. – Кэкстона смущало их поведение, несмотря на атмосферу раскованности. Лучше бы они либо перестали обниматься, либо дали ему повод уйти.

Майк продолжал обнимать Джил, не снимая руки с плеча Бена… и Бен вынужден был признать, что Джил поощряет его к этому. Майк очень серьезно сказал:

– Бен, такие ночи, как прошлая, когда целая группа совершила прыжок на Восьмой Круг, сильно возбуждают меня. Давай я расскажу тебе кое-что из уроков Шестого Круга. Мы, люди, имеем нечто, о чем воспитавший меня народ не может даже и мечтать. Я должен сказать тебе, насколько это ценно… и я знаю, насколько это исключительно… поскольку знаю, что значит быть без этого. Блаженство быть мужчиной и женщиной. И сотворил Он Мужчину и Женщину. Величайшее сокровище из тех, что открыли Мы-Кто-Есть-Бог. Ты хочешь что-то сказать, Джил?

– Это прекрасно и правильно, Майк. И Бен знает, что это Истина. Но сочини песенку и о Доун, милый.

– О'кей:


Зарей называют прекрасную Ардент,

И Бен это грокнул во взгляде ее.

Она что ни день, то меняет наряды,

На нижнее, впрочем, не тратясь белье.


О'кей?

Джил хихикнула.

– Ты уже спел ей это?

– Да, а она дала мне кусок сыра… и просила передать Бену, что целует его. Кстати, есть кто-нибудь на кухне? Я только что вспомнил, что не ел пару дней. Или лет.

– Я думаю, там Рут, – сказал Бен, поднимаясь.

Майк удержал его.

– Эй, Дюк! Посмотри, не найдешь ли кого-нибудь, кто напек бы мне побольше пшеничных лепешек и нацедил галлон кленового сиропа.

– Конечно, – откликнулся Дюк, – я сделаю это сам.

– Нет уж, я не настолько голоден. Найди Тони. Или Рут. – Майк привлек к себе Бена. – Бен, я грокаю, что ты не совсем счастлив.

– Что? О, нет, мне тут хорошо.

Майк поглядел ему в глаза.

– Жаль, что ты не знаешь языка, Бен. Я чувствую, что тебя что-то смущает, но не могу видеть твои мысли.

– Майк… – вмешалась Джил.

Человек с Марса взглянул на нее, потом опять на Бена, и медленно проговорил:

– Джил сейчас рассказала мне о твоих проблемах, Бен… и это то, чего я пока еще не могу грокнуть полностью. – Он выглядел обеспокоенным и колебался так же долго, как в те времена, когда еще только учил английский. – Но я грокнул, что мы не можем проводить сегодня ночью Деление Воды. Ожидание. – Майк покачал головой. – Мне очень жаль. Но ожидание заполнится.

Джил села.

– Нет, Майк. Мы не можем отпустить Бена без этого. Кого угодно, но не Бена.

– Я не грокнул этого, Маленький Брат, – медленно проговорил Майк. Последовала длительная пауза – молчание, более напряженное, чем разговор. Наконец Майк с сомнением спросил Джил: – Ты говоришь верно?

– Вот увидишь! – Джил внезапно вскочила, села рядом с Беном и обняла его. – Бен, поцелуй меня и перестань беспокоиться.

Она поцеловала его первой. Бен почувствовал, как куда-то ушло все его беспокойство. Внутри словно разлился какой-то свет, не оставляющий места для недопонимания. Майк еще сильнее привлек к себе Бена и мягко сказал:

– Мы грокнем ближе. Сейчас, Джил?

– Сейчас! Прямо здесь и прямо сейчас… разделите воду, милые мои!

Бен повернул голову… и крайнее удивление выбило из него эйфорию: Человек с Марса каким-то образом умудрился остаться без следа одежды.

### Глава 33

– Ну? – спросил Джубал. – Так ты принял их приглашение?

– Ха! Я стрелой помчался прочь! Схватил одежду, проигнорировал надпись на двери и помчался к подъемке, держа одежду в обеих руках.

– Вот как? Полагаю, если бы я был Джил, я бы обиделся.

Кэкстон покраснел.

– Я должен был уйти, Джубал.

– Хм… И что было дальше?

– Ну, я в темпе оделся, обнаружил, что забыл сумку, но не стал возвращаться. Я прыгнул в подъем к у и едва не разбился. Знаете, как работают эти обычные подъемки…

– Не знаю.

– Да? Ну, в общем, если не нажимать кнопку подъема, то медленно опускаешься. Но я не опускался. Я падал – с шестого этажа. Когда я уже понял, что разобьюсь, что-то подхватило меня. Не сеть безопасности, а какое-то поле. Ко всему прочему я еще и чертовски перепугался.

– Ну так верь побольше в эту механику. Я вот больше доверяю лестницам, И уж только если это неизбежно, воспользуюсь эскалатором.

– Ну, возможно, в подъемке и не было поломок. Дюк отвечает там за безопасность, но что ни скажет Майк – для Дюка это словно евангелие – Майк загипнотизировал его. Он всех там загипнотизировал. Когда придет крах, это будет пострашнее, чем любая бракованная подъемка. Джубал, что мы можем сделать? Я чертовски беспокоюсь.

Джубал выпятил губы.

– И какой же именно аспект тебя тревожит?

– Да все!

– Вот как? Я-то понял, что ты наслаждался этим визитом… вплоть до того момента, когда повел себя, словно напуганный кролик.

– Ну… да, именно так. Майк и меня загипнотизировал. – На лице Бена было написано полнейшее замешательство. – Я не убежал бы, не случись этой последней вещи. Джубал, Майк сидел рядом со мной, его рука все время была на моем плече. У него не было возможности раздеться.

Джубал пожал плечами.

– Ты был занят другим. Не заметил бы и землетрясения.

– Глупости! Я же не закрывал глаза, словно школьница-малолетка. Как он это сделал?

– Это к делу не относится. Или ты хочешь сказать, что тебя шокировала нагота Майка?

– Да, и еще как.

– И это в то время, как сам ты сидел без ничего?

– Нет-нет! Джубал, у меня просто желудок не приспособлен для групповых оргий. У меня завтрак чуть не полез обратно. – Кэкстон поморщился. – Как бы вы себя почувствовали, если б посреди вашей комнаты люди стали себя вести, словно мартышки в клетке?

Джубал сплел пальцы.

– Вот тут какое дело, Бен. Это была не наша комната. В чужой монастырь со своим уставом не ходят. Таково универсальное правило всякого цивилизованного человека.

– И вы не находите такое поведение шокирующим?

– А это уже другой вопрос. Публичное соитие я нахожу безвкусицей, но это просто отражает то, что было вбито в меня в молодые годы. Значительная часть человечества не разделяет моей точки зрения. У оргий довольно древняя история. Но шокироваться? Сэр, меня шокирует только то, что задевает мои этические принципы.

– Вы считаете, что это – всего лишь дело вкуса?

– И ничего более. И мой вкус не более священен, чем прямо противоположный вкус Нерона. Даже менее священен: Нерон был богом, а я нет.

– Будь я проклят!

– Может и будешь… если проклятье вообще возможно. Но, Бей, это же не было публичным соитием.

– Что?

– Ты говорил, что все эти ребята состоят в групповом браке. Случай групповой теогамии, так это можно назвать. Вследствие этого все, что там происходило… или должно было произойти – тут ты был невнятен – не было публичным. «Ведь здесь нет никого, кроме нас, богов», так как же кто-то может быть оскорблен?

– Я был оскорблен.

– Твой апофеоз был неполным. Ты сам сбил их с толку. Ты сам спровоцировал их на это.

– Я? Джубал, я не делал ничего подобного.

– Ну ты и жук! У тебя был случай все понять, едва ты вошел туда. Ты сразу увидел, что их обычаи – не твои. Но ты остался, насладился благосклонностью одной из богинь, вел себя с нею как бог. Ты знал цену, и они знали, что это ты знал. Их ошибка была в том, что они приняли твое лицемерие за чистую монету. Нет, Бен, Майк и Джил вели себя пристойно. Это ты их оскорбил.

– Проклятье, Джубал, вы все ставите с ног на голову! Я совсем запутался… Я сбежал, потому что должен был это сделать! Меня чуть не вырвало!

– Теперь ты заговорил о рефлексах? Любой человек старше двенадцати в таком случае стиснул бы челюсти, нашел бы ванную, и после того, как полегчает, вернулся бы и извинился перед компанией. Это не было рефлексом. Рефлекс выворачивает желудок, а не указывает дорогу ногам, не заставляет хватать вещи, не проводит сквозь двери и не толкает в дыру подъемки. Страх, Бен. Почему ты испугался?

Кэкстон долго молчал. Наконец он вздохнул и сказал:

– Я знал, что вы докопаетесь до этого… Я – ханжа.

Джубал покачал головой.

– Ханжа считает, что его понятия о приличиях естественны для всех. Это не подходит к тебе. Ты приспосабливаешься ко многому, что не отвечает твоим понятиям о приличиях, тогда как истинный ханжа нанес бы оскорбление этой прекрасной татуированной леди и вышел бы вон. Копай глубже.

– Все это выбило меня из колеи.

– Я знаю, Бен, и от души сочувствую. Давай-ка рассмотрим одну гипотетическую ситуацию. Ты упоминал женщину по имени Рут. Предположим, что Джиллиан бы не было. Допустим, с тобой были бы Майк и Рут, и они предложили бы тебе то же самое. Ты был бы шокирован? – Да, конечно. Это шокирующая ситуация, хотя вы и утверждаете, что это дело вкуса.

– Насколько ты был бы шокирован? Дошло бы до тошноты? До панического бегства?

Кэкстон призадумался.

– Черт вас возьми, Джубал. Хорошо, я просто нашел бы удобный предлог, чтобы выйти на кухню или еще куда, а потом ушел бы из Гнезда как можно быстрее.

– Очень хорошо, Бен. Вот мы и докопались до причины твоего бегства.

– Как это?

– Какой элемент изменился?

Бен довольно долго сидел с несчастным видом, потом признался:

– Вы правы, Джубал. Это все из-за Джил. Потому что я люблю ее.

– Близко, Бен. Но не в десятку.

– Почему?

– Не любовь заставила тебя бежать сломя голову. Что такое любовь, Бен?

– Ну уж, избавьте! Каждый, от Шекспира до Фрейда, сунул в это нос, и никто еще до сих пор не смог толком ответить. Я знаю только, что она причиняет боль.

Джубал покачал головой.

– Я дам точное определение. Любовь – это такое состояние, когда счастье другого человека становится необходимым условием твоего счастья.

– Я принимаю это… – медленно проговорил Бен, – потому что именно так я отношусь к Джил.

– Хорошо. И после этого ты утверждаешь, что у тебя выворачивает желудок, а сам ты спасаешься бегством лишь потому, что предстоит сделать Джил счастливой?

– Эй, погодите! Я не говорил…

– Или это было какое-то другое чувство?

– Я просто сказал… – Кэкстон остановился. – О'кей, это была ревность! Но я готов поклясться, что тогда я ее не чувствовал. Я знал, что Джил потеряна для меня, я давно с этим смирился… Черт, из-за этого я не люблю Майка меньше. Ревность ни к чему не ведет.

– Ни к чему хорошему, это точно. Ревность – это болезнь, тогда как любовь – здоровье. Незрелый разум часто путает одно с другим или полагает, что чем сильнее ревность, тем сильнее любовь, тогда как они просто несовместимы. Одно чувство практически не оставляет места для другого. Каждое может вдруг ударить в голову… и я грокаю, что так и случилось с тобой. Когда твоя ревность поднялась на дыбы, ты не смог посмотреть ей в глаза… и сбежал, как последний трус.

– Просто так сложились обстоятельства, Джубал! Этот гарем выбил меня из колеи… Не поймите меня неправильно, я любил бы Джил, будь она даже грошовой шлюхой, а она не такая. С ее точки зрения она поступает вполне морально.

Джубал кивнул.

– Я знаю. Джил исключительно невинна, и просто не может из-за этого поступать аморально. – Он нахмурился. – Бен, я боюсь, что ты… да и я тоже… что мы потеряли ангельскую невинность из-за столкновений с моралью, по которой живут люди.

Бен озадаченно посмотрел на него.

– Вы думаете, что такого сорта вещи моральны? Я хочу сказать: Джил просто не знает, что поступает плохо. Майк заморочил ей голову. И Майк не знает, что поступает плохо. Он Человек с Марса и не получил правильного воспитания в детстве.

Джубал посерьезнел.

– Да, я думаю, что все эти люди (все Гнездо, а не только наши дети) поступают морально. Я не вникал в детали… но да, все, что там происходит, морально: вакханалии, бесстыдный обмен партнерами, свободная любовь и анархистские порывы – все.

– Джубал. вы огорошили меня. Если вы так рассуждаете, почему бы вам не присоединиться к ним? Они ждут вас. Они устроят настоящее празднество. Доун с радостью будет целовать вам ноги и с удовольствием обслужит вас. Я не преувеличиваю.

Джубал вздохнул.

– Нет. Лет пятьдесят тому назад… Но сейчас? Бен, брат мой, во мне нет больше сил для такой невинности. Я слишком долго носил свою каинову печать, чтобы сейчас очиститься в их воде жизни и снова стать невинным. Если только я когда-нибудь был им.

– Майк считает, что у вас эта «невинность», хотя он и не называет это так, есть в полной мере. Доун так и сказала, разговаривая со мной ex officio <Еx officio – дословно: по должности, официально>.

– Тогда не стоит разрушать их иллюзии. Майк видит во мне свое собственное отражение… ведь я по профессии – зеркало.

– Джубал, вы цыпленок.

– Точно так, сэр. Но меня беспокоит не их мораль, а опасность, грозящая извне.

– Ну, с этим-то у них не будет проблем.

– Ты так думаешь? Если ты отловишь макаку и сунешь ее в клетку к бабуинам, ее разорвут на куски. Эти невинные могут стать мучениками.

– Не слишком ли вы мелодраматичны, Джубал?

Джубал вспыхнув.

– Если даже так, то разве это опровергает мои слова? Не так уж давно святых сжигали на кострах. Их муки ты тоже назовешь мелодрамой?

– Я не собирался вас сердить. Я просто хотел сказать, что такого рода опасность им не грозит. Сейчас не Средние Века.

– В самом деле? Я не заметил разницы. Бен, подобные вещи предлагались этому ничтожному миру уже не раз, и всегда это заканчивалось крахом. Колония Одэна очень походила на Гнездо Майка… и она просуществовала какое-то время лишь потому, что находилась в глуши, где было мало соседей. Или возьмем ранних христиан: анархия, коммунизм, групповые браки, даже этот поцелуй братства… Майк многое позаимствовал у них. Хм… если он взял этот поцелуй у них, то скоро повсюду мужчины будут целовать мужчин.

Бен недоуменно посмотрел на него.

– Я, может, неверно понял, но их поцелуи не имеют ничего общего с поцелуями «голубых».

– То же самое относилось к ранним христианам. Ты думаешь, я дурак?

– Никогда так не думал.

– Спасибо. Я не стал бы предлагать братский поцелуй пастору какой-нибудь из сегодняшних бульварных церквей. Примитивного христианства больше нет. Снова и снова повторяется та же грустная история: план полного взаимопонимания и совершенной любви, славные надежды и высокие идеалы, а затем – гонения и крах. – Джубал вздохнул. – Я боялся за Майка. Теперь я боюсь за всех них.

– А что, вы думаете, испытываю я? Джубал, я не могу принять вашу прекраснодушную теорию. То, что они делают – это плохо!

– Это ты никак не оправишься после последнего инцидента.

– Ну… не совсем так.

– В основном, так. Бен, этика сексуальных отношений – запутанная проблема. Каждый из нас вынужден нащупывать то решение, которое его устраивает… перед лицом абсурдного, неработоспособного и враждебного кодекса поведения, который называется моралью. Большинство из нас знает, что этот кодекс плох, и почти каждый нарушает его. Но мы платим ему дань, испытывая вину и пускаясь в неискренние словоизлияния. Этот мертвящий кодекс так или иначе управляет нами.

Ты, Бен, воображаешь себя свободным и ломаешь этот враждебный тебе кодекс. Но столкнувшись с новой для тебя проблемой из области этики сексуальных отношений, ты меряешь ее той же христиано-иудейской моралью… настолько автоматически, что твой желудок начинает бунтовать, а ты сам принимаешь это за подтверждение своей правоты. Тьфу! На мой взгляд, лучше уж испытание огнем и водой. Твой желудок реагирует на предрассудок, вбитый в тебя раньше, чем ты приобрел способность рассуждать.

– А что вы скажете о своем желудке?

– Мой желудок тоже глуп… но я не позволяю ему управлять мозгом. Я вижу красоту попытки Майка изобрести идеальную этику и аплодирую, когда он признает, что подобное должно начинаться с критики существующей сексуальной морали и введения новой. Большинству философов не хватало духа на это. Они оставляли основы существующей морали – моногамию, семью, целомудренность, телесные табу и тому подобное – и возились с деталями… выясняли частности, обсуждали, является ли непристойным вид женской груди!

Но они говорили о том, как следовать этой морали, игнорируя тот факт, что большинство трагедий, происходящих в мире, коренится в самой морали, а не в неумении придерживаться ее.

И вот появляется Человек с Марса, глядит на эту закоснелую мораль свежим взглядом… и отвергает ее. Я не знаю подробностей морали, которой придерживается Майк, но она явно идет вразрез с законами всех крупных наций и способна возмутить «правоверных» всех основных вер… а также большинство агностиков и атеистов. И все же бедный мальчик…

– Джубал, он не мальчик, он взрослый человек.

– А человек ли? Этот бедный эрзац марсианина говорит, что секс – это путь к счастью. Секс должен быть средством достижения счастья. Бен, мы используем секс, чтобы сделать больно другому, а это хуже всего. Он никогда не должен причинять боль. Он должен приносить счастье или, на худой конец, удовольствие.

Мораль говорит: не возжелай жены ближнего своего. А результат? Вынужденная девственность, прелюбодеяния, ревность, горечь, драки и даже убийства, сломанные судьбы, брошенные дети… тайные встречи, унижающие мужчину и женщину. Выполнялась ли когда-нибудь эта заповедь? Если человек клянется на Библии, что он не желает жену соседа лишь потому, что мораль запрещает это, он или обманщик, или импотент. Любой мужчина, достаточно зрелый, чтобы иметь детей, желает много женщин независимо от того, доходит ли до дела.

Но вот приходит Майк и говорит: "Нет нужды желать мою жену… люби ее! Нет предела ее любви, мы только выигрываем от этого и ничего не теряем, кроме страха, вины, ненависти и ревности". Невероятное предложение. Насколько я знаю, только эскимосы были так наивны, да и то пока к ним не пришла цивилизация. Но они были так изолированы, что вполне могли сойти за людей с Марса. Но мы дали им наши «добродетели», и теперь они познают девственность и прелюбодеяние, как и все мы. Бен, что они выиграли?

– Я не собираюсь становиться эскимосом.

– Я тоже. Тухлая рыба вызывает у меня разлитие желчи.

– Я имел в виду мыло и воду. Боюсь, что я слишком изнежен.

– Я тоже, Бен. Я родился в доме, где было столько же удобств, сколько в эскимосском иглу <Иглу – эскимосское жилище из снега>. Этот мне больше по душе. Тем не менее, эскимосов описывали как счастливейших людей. Те несчастья, которые им приходилось претерпевать, не были вызваны ревностью. Они даже не знали такого слова. Они брали себе жен для ведения хозяйства и для удовольствия, а это не могло приносить несчастья. Так кто же, спрашивается, чокнутый? Взгляни на этот мрачный мир, что окружает тебя, и ответь: последователи Майка кажутся тебе более счастливыми или менее счастливыми, чем остальные люди?

– Я не говорил со всеми, Джубал. Но… да, они счастливы. Настолько, что кажутся идеально счастливыми. Но где-то должен быть подвох.

– Может быть, этот подвох в тебе?

– Как это?

– Очень жаль, что твои вкусы были в молодости направлены по неверному пути. Даже три дня того, что тебе предлагали, ты бы с удовольствием вспоминал потом, достигнув моего возраста. А ты, юный идиот, позволил ревности увести себя оттуда! В твоем возрасте я не поколебался бы сделаться эскимосом… Знаешь, я настолько раздражен, что единственное мое утешение – это твердая уверенность, что ты раскаешься. Годы не прибавляют мудрости, Бен, но открывают перспективу… и грустнее всего видеть далеко-далеко позади искушения, которые ты отверг. Мне есть о чем жалеть… но в моей жизни не было ничего похожего на то чудовищное бремя, которое теперь предстоит нести тебе.

– Джубал, сколько можно!

– Терпение, человече! Или ты жалкий червь? Я просто стараюсь наставить тебя на путь истинный. Что это ты орешь на пожилого человека? Я бы на твоем месте сейчас летел в Гнездо, словно почтовый голубь! Черт, да будь я на двадцать лет моложе, я бы немедленно присоединился к церкви Майка.

– Не горячитесь, Джубал. А что вы на самом деле думаете о его церкви?

– Ты сам сказал, что это, в основном, обучение языку.

– Да и нет. Предполагается, что это Истина с большой буквы "И", поскольку Майк взял идею у марсианских Старших.

– Старшие? Для меня это пустой звук.

– Майк верит в них.

– Бен, я знавал промышленника, который верил, что советуется с духом Александра Гамильтона <Александр Гамильтон – лидер партии федералистов с 1789 г., к 1789-95 г.г. министр финансов США в правительстве Вашингтона, его секретарь во время Войны за независимость в Северной Америке>. Однако… черт, почему это я должен быть адвокатом дьявола?

– Что вас не устраивает на этот раз?

– Бен, самый отвратительный грешник изо всех – это лицемер, извлекающий доход из религии. Но пусть дьявол делает свое дело. Майк верит и учит истине, которую видит. Что же до Старших, то я не знаю, что их не существует. Мне просто трудно переварить эту идею. Что же касается кредо Ты-Есть-Бог, оно заслуживает не большего и не меньшего доверия, чем любое другое. Придет Судный День, и мы можем обнаружить, что конголезский божок Мумбо-Юмбо и есть Большой Босс.

– Ну что вы городите, Джубал!

– Как знать, Бен, чье имя вытащат из шляпы. Уж так устроен человек, что он не может представить собственную смерть. Поэтому люди придумывают все новые религии. Хотя это убеждение никоим образом не доказывает бессмертия, возникающие при этом вопросы чрезвычайно важны. Природа жизни, как в теле появляется сознание, проблемы самого сознания и почему каждый человек кажется себе центром Вселенной, смысл жизни, смысл Вселенной – все это вопросы величайшей важности, Бен, их никак нельзя назвать тривиальными. Наука не может ответить на них… и кто я такой, чтобы насмехаться над религией за ее попытки ответить, как бы неубедителен для меня ни был ответ? Старик Мумбо-Юмбо запросто может слопать меня. Я не могу отвергнута его только потому, что он не имеет прекрасных соборов. И точно так же я не могу отвергнуть одного парнишку-богоборца, проповедующего культ секса на каком-то там чердаке. Он вполне может оказаться мессией. Вот единственное религиозное убеждение, которое я считаю верным: самосознание – это не только ворох аминокислот, связанных друг с другом!

– Фью! Джубал, вам бы быть проповедником.

– По счастью, я упустил такую возможность. Если Майк способен показать нам лучший способ жизни на этой протухшей планете, его сексуальные обычаи не нуждаются а оправдании. Гениям простительно презрительное отношение к мнению низших. Они часто бывают равнодушны к племенным сексуальным обычаям. Они устанавливают свои собственные правила. Майк – гений. Поэтому он игнорирует миссис Гранди <Миссис Гранди – персонаж пьесы Мортона, олицетворение общественного мнения в вопросах приличии (русский вариант – «княгиня Марья Алексеевна»)> и делает то, что удобно ему.

Но с теологической точки зрения сексуальное поведение Майка так же ортодоксально, как Санта Клаус. Он проповедует, будто все живые существа – это совокупный Бог… что делает Майка и его последователей единственными богами этой планеты, имеющими самосознание… и это дает ему полное право на брачный союз по правилам, принятым между богами. Тем правилам, что всегда дозволяли богам сексуальную свободу, ограниченную только лишь их собственным здравым смыслом.

Хочешь примеры? Леда и лебедь. Похищение Европы. Осирис, Изида и Гор. Кровосмешение норвежских богов. Не буду упоминать восточные религии. Тамошние боги вытворяли такое, что способно смутить даже смотрителя зоопарка. Но рассмотрим триединство, характерное для большинства уважаемых западных религий. Единственный способ примирить это религиозное утверждение с взаимоотношениями того, что принято называть монотеизмом, заключается в том, чтобы принять, что божеские правила воспитания отличаются от правил воспитания простых смертных. Но большинство людей не думают об этом. Они укрывают такие вещи от посторонних глаз и вешают табличку: «Святое. Не трогать».

Майку вполне позволены все милости, позволенные другим богам. Один бог распадается по крайней мере, на две части, которые затем совокупляются. Не только Иегова, а все они. Группа богов совокупляется подобно кроликам и так же мало уделяет внимания человеческим приличиям. Как только Майк включился в эти божественные дела, оргии стали так же предсказуемы, как восход солнца. Так что забудь о местных стандартах и суди их по морали Олимпа.

Джубал сердито посмотрел на Бена.

– Но для того, чтобы это понять, ты должен начать с признания их искренности.

– Это-то я признаю! Я как раз…

– Так ли? Ты начал с предположения, что они неправы, и судил их посредством той самой морали, которую отвергаешь сам. Лучше примени логику, Бен: это «сближение» посредством сексуального единения, это превращение множественности в единство логически не оставляет места для моногамии. Поскольку свободная любовь является основой этого кредо (факт, который делает твой отчет кристально ясным), то почему она должна быть скрываема? Скрывают то, чего стыдятся. Они же этого не стыдятся, а наоборот, прославляют. Прятаться да закрытыми дверями – значит следовать той самой морали, которую они отвергают… или заявлять во всеуслышание, что ты – посторонний, которого никогда не признают равным.

– Может, я и не собираюсь становиться равным.

– Это очевидно. И Майк явно это предчувствовал. Но Джиллиан настаивала. Так?

– Это только ухудшило дело!

– Вот как? Она хотела, чтобы ты стал одним из них «во всей полноте», как сказал бы Майк. Она любит тебя – и не ревнует. Но ты ревнуешь ее… и хотя утверждаешь, будто любишь, твое поведение доказывает обратное.

– Проклятье, но я люблю ее!

– Вот как? Возможно, ты просто не понял те олимпийские почести, которые тебе предложили.

– Пожалуй, да, – мрачно признался Бен.

– Я предлагаю тебе выход. Ты, помнится, удивился, как это Майк избавился от одежды. Хочешь, я скажу тебе?

– И как?

– Это было чудо.

– Господи!

– Это всего лишь гипотеза. Ставлю тысячу долларов, что это было чудо. Иди и спроси Майка. Пусть он покажет тебе. Потом пришлешь мне деньги.

– Джубал, я вовсе не хочу облегчать ваш кошелек.

– Тебе это и не удастся. Спорим?

– Джубал, вы пойдете выяснять это. Я не могу туда вернуться.

– Они примут тебя с распростертыми объятиями и не станут спрашивать, почему ты сбежал. Тысячу долларов и на это предсказание. Бен, ты пробыл там меньше суток. Ты провел тщательное расследование, какое обычно проводишь, прежде чем вскрыть в своей колонке очередной гнойник общественной жизни?

– Но…

– Да или нет?

– Нет, но…

– Господи, Бен! Ты твердишь, что любишь Джил… а сам не даешь ей ни единого мгновения на объяснения, хотя позволяешь оправдаться даже прожженнейшим политиканам. Ты не делаешь и десятой доли тех усилий, которые прилагает она, чтобы помочь тебе выбраться из затруднительного положения. Что бы стало с тобой, если бы она вела себя так же вяло? Скорее всего, ты жарился бы в аду. Ты скулишь из-за того, что твои друзья вступили в интимные отношения. Знаешь, что страшит меня?

– Что?

– Христос был распят за свои проповеди безо всякого ордера. Подумай-ка лучше над этим!

Кэкстон молча пососал палец и вдруг поднялся.

– Я пошел.

– После ленча.

– Сейчас.

Двадцать четыре часа спустя Бен перевел Джубалу две тысячи долларов. Через неделю Джубал, не получив от него никаких других известий, послал на адрес его офиса открытку: «Черт бы тебя взял, чем это ты так занят?» С некоторой задержкой пришел ответ: «Учу марсианский. Ваш водный брат Бен».

## ЧАСТЬ 5. ЕГО СЧАСТЛИВАЯ УЧАСТЬ

### Глава 34

Фостер оторвался от работы.

– Юноша!

– Сэр?

– Этот молодой человек… он теперь свободен. Марсиане отступились от него.

Дигби удивленно посмотрел на него.

– Прошу прощения. Есть какое-то молодое существо, для которого я должен что-то сделать?

Фостер ангельски улыбнулся. Никогда нет надобности в чудесах. С точки зрения Истины псевдопонятие «чудо» само себе противоречит. Но эта молодежь должна сама понять это.

– Не обращайте внимания, – ответил он мягко, – это маленькое мученичество, я присмотрю за ним сам. И знаете, юноша…

– Да, сэр?

– Называйте меня просто Фос, церемонии хороши в официальной обстановке, но не нужны в кабинете. И напоминайте, чтобы я не называл вас юношей. Вы прекрасно справились с предыдущей работой. Какое имя вы себе выбираете?

– У меня есть другое имя? – недоуменно спросил ассистент.

– Тысячи. Какое предпочитаете?

– Ну, за эту эру я и не выберу.

– А как вам нравится имя Дигби?

– О, очень хорошее имя. Спасибо!

– Не благодарите меня. Вы вполне заслужили его.

Архангел Фостер вернулся к работе, не забывая о маленьком деле, которое взял на себя. Он быстро прикинул, каким образом эта чаша может миновать маленькую Патрицию… и отругал себя за эту непрофессиональную, почти человеческую мысль. Ангел не должен ведать жалости; ангельское терпение не оставляет места для нее.

Марсианские Старшие достигли наконец элегантного решения своей главной эстетической проблемы и отложили ее в сторонку на несколько полных троек, чтобы не мешать появлению новых проблем. К этому времени птенец-чужак кончил докладывать (без спешки и почти бесстрастно) о том, чему он научился у своего народа, был удостоен похвалы и брошен, поскольку не представлял интереса для их дальнейших замыслов.

Они приняли накопленные им сведения и, ввиду того, что следовало проверить принимаемый вердикт, начали решать вопрос об исследовании эстетических параметров, включающих артистическую необходимость уничтожения Земли. Но эта проблема требовала большого ожидания.

Дайбуцу в Камакуре <Камакура – город на о.Хонсю. Известен гигантской статуей Будды (13 в.)> снова был смыт гигантской волной, порожденной сейсмическим толчком в 280 км от Хонсю. Волна убила 13 000 человек и забросила маленького мальчика внутрь головы Будды, где он был обнаружен и спасен выжившими монахами. Мальчик прожил еще 67 земных лет после бедствия, лишившего его родителей, и не оставил после себя ни потомков, ни чего-либо заслуживающего внимания, за исключением рассказов о чудесном спасении. Синтия Дюшес ушла в монастырь, оповестив об этом весь мир. Спустя три дня она покинула его, но уже без фанфар. Бывший Генеральный Секретарь Дуглас перенес удар, парализовавший его левую руку, но не способность хранить доверенное ему достояние. Компания «Лунные Предприятия Лтд.» опубликовала сообщения о планах выпуска облигаций дочерней корпорации «Арес Чендлер». Исследовательский корабль с лайл-двигателем «Мэри Джейн Смит» совершил посадку на Плутон.

Епископ Окстон из храма на Нью-Гранд Авеню прочел проповедь на основе текста: «Ибо восстанут лжехристы и лжепророки и дадут великие знамения и чудеса, чтобы прельстить, если возможно, и избранных» (Матф., 24, 24). Он дал понять, что его обличение не направлено против мормонов, христианских ученых, католиков и фостеритов (особенно против последних), а равно странствующих проповедников, чьи добрые дела значат больше, нежели незначительные отличия в верованиях и обрядах, но на новоявленных еретиков, которые соблазняют истинно верующих отказаться от веры отцов. В субтропическом курортном городе в той же стране трое истцов под присягой сообщили сведения, содержащие обвинение в публичном разврате пастыря, трех его помощниц, плюс обвинение в содержании публичного дома. Окружной прокурор не нашел нужным возбуждать судебное преследование, поскольку в его картотеке хранилась уже дюжина подобных исков, однако свидетели никогда не являлись на разбирательства. Он указал на это обстоятельство, но представитель истцов заявил:

– На этот раз у вас будут свидетельства. Верховный епископ Шорт объявил, что этот антихрист не должен больше мутить воду.

Прокурор не очень интересовался антихристами… но близились выборы.

– Хорошо, но помните: без поддержки я мало что смогу сделать.

– Поддержка будет.

* * *

Доктор Джубал Харшоу ничего не знал об этом случае, но был осведомлен о многих других и поэтому беспокоился. Он поддался самому коварному пороку: чтению новостей. В своем грехопадении он зашел так далеко, что стал абонентом клип-службы <Служба, делающая вырезки из газет на заказанную клиентом тему> по темам «Человек с Марса», «В.М.Смит», «Церковь Всех Планет» и «Бен Кэкстон». Но все равно на душе скребли кошки. Дважды он отбрасывал мысль приказать Ларри подключить чертову грохоталку.

Черт возьми, отчего эти ребята не могут черкануть ему письмецо вместо того, чтобы заставлять его волноваться.

– Ко мне!

Тут же появилась Энн, но он продолжал смотреть на снег и опустевший бассейн.

– Энн, – произнес он наконец, – арендуй нам тропический атолл и объяви о продаже этого мавзолея.

– Да, босс.

– Но аренда должна быть оформлена раньше, чем ты вернешь это добро индейцам. Я терпеть не могу отелей. Когда я последний раз писал что-нибудь для журнала?

– Сорок три дня назад.

– Пусть это будет тебе уроком. Начинай: «Предсмертная песнь дикого жеребенка» <Здесь и далее перевод стихов А.Молокина>.


Бездны моих желаний нынче промерзли до дна,

Из-под осколков согласий кровоточит моя душа.

Тень былого экстаза хранит глухая стена

И ветры меж горизонтов клочками надежд шуршат.

Лохмотья изломанной плоти, слипшиеся кое-как,

В вывихнутых ключицах пульсирует крови ток.

Мертвеют мои глаза под колкой волной песка,

Не прорастая взглядом сквозь давящий их песок.

Зыбкий огонь лихорадки ясный лик окаймляет твой,

Мне нечем тебя услышать, но голос звенит в мозгу.

Что из того, что буду покрыт подступающей тьмой?

Я не смерть, я разлуку с тобой перенести не могу.


– Сойдет, – сказал он хрипло. – Подпиши «Луиза М.Элькот» и отошли в журнал «Единство».

– Босс, это так вы понимаете стихотворение для журнала?

– Что? Его оценят позднее. Положи его в архив, и пусть мой душеприказчик использует его при организации моих похорон. В творчестве есть своего рода ловушка: работа более всего ценится тогда, когда автору уже нельзя заплатить. Литературная работа… Черт! Она состоит в том, чтобы гладить кошку, пока она не замурлыкает.

– Бедный Джубал! И никто-то его не пожалеет, вот он и жалеет сам себя.

– Опять сарказм. Ничего удивительного, что у меня работа ни как не идет.

– Не сарказм, босс. Только надев башмак, узнаешь, где он жмет.

– Тогда прошу прощения. Олл райт, вот это пойдет в журнал. Заголовок: «Один на дороге».


Забыться можно и в петле

И прикорнуть на плахе

Но яд дает отпущенье грехов, убивая и страсти, и страхи.

Кончает выстрел на лету

И обморок после допроса,

Но склянка на столике у ночника решает любые вопросы,

Вулкан согреет и сожжет,

Душу газ успокоит,

Но в дежурной аптеке тебе продадут забвенье с любой упаковке.

Тебя схоронит монастырь,

Коли от правды тошно,

Но яд, что поднес дружелюбный врач – как посошок на дорожку.

ХОР: Шепот выдохом стерт; вопль обрублен у рта…

Смерть шипит, как змея, иль грохочет, как танк.

Но приятней всего, завершая свой круг

Выпить чашу веселья из дружеских рук.


– Джубал, – тревожно спросила Энн, – это у вас расстройство желудка?

– Как всегда.

– Это тоже для архива?

– Что? Это для «Нью-Йоркера».

– Они это не возьмут.

– Возьмут, да еще как. Оно же чудовищно. Они купят.

– Кроме того, в нем не все ладно с размером.

– Конечно! Всегда надо дать возможность редактору хоть что-то изменить, иначе он расстроится. А после того, как он чуть его почеркает, он лучше почувствует его аромат и купит. Милая моя, я стал избегать честной работы раньше, чем ты родилась, так что не учи дедушку. Слушай, давай я понянчусь с Абигайль, пока ты отсылаешь его в «Нью-Йоркер»? Эй! Так ведь время кормить Абигайль! Не ты должна была приходить, а Доркас.

– Ничего, Абби потерпит. Доркас лежит. Утреннее недомогание.

– Чепуха. Энн, я могу увидеть беременность на две недели раньше, чем простой человек. И ты знаешь это.

– Джубал, оставьте ее в покое! Она боится, что не беременна… и хочет думать, что беременна, пока не станет очевидным обратное. Разве вы не все знаете о женщинах?

– Хм… это надо обдумать… нет. Олл райт, я не буду ее тревожить. А почему ты не принесла с собой нашего ангелочка?

– Рада, что не принесла, потому что она могла понять, что вы тут говорили…

– Значит, по-твоему, я развращаю малолетних, так?

– Она слишком еще мала, чтобы разглядеть за вашими словами алтеевый <Алтей – лекарственное растение> сироп, босс. Но если бы я принесла ее, вы не стали бы работать. Вы бы только тетешкались с ней, и все.

– А ты можешь придумать лучший способ заполнять пустые часы?

– Джубал, я ценю, что вы до безумия любите мою дочь. Я и сама думаю, что они прелесть. Но вы же все время только, тем и заняты. что либо играете с Аби… либо хандрите.

– Когда мы поедем отдыхать…

– Не в этом дело, босс. Если вы не пишите рассказы, у вас начинается душевный запор. И тут мы с Доркас и Ларри начинаем грызть ногти… а когда вы орете: «Ко мне!», мы вздыхаем с облегчением. Но чаще всего это ложная тревога.

– Пока есть деньги, чтобы платить по счетам, стоит ли беспокоиться?

– Босс, но что тревожит вас?

Джубал задумался. Сказать ей? Никаких сомнений относительно отца Абигайль у него больше не было. Энн колебалась между Абигайль и Зепобией, а потом решила дать ребенку оба имени. Энн никогда не говорила о смысле этих имен… и, видимо, считала, что он не догадается.

– Вы никого не одурачите, Джубал, – решительно продолжила Энн. – Доркас, Ларри и я – все мы знаем, что Майк может постоять за себя. Но вы так нервозно…

– Я? «Нервозно»?

– Ларри установил в своей комнате стереобак, и кто-нибудь из нас постоянно смотрит все новости, каждую передачу. Не потому что мы беспокоимся, а только из-за вас. Но когда Майк появляется в новостях, – а это бывает нередко, – мы узнаем об этом раньше, чем эти дурацкие вырезки приходят к вам. Не стоит их читать.

– Откуда вы узнали про вырезки? Я таился, как мог.

– Босс, – устало ответила Энн, – кто-то должен вытряхивать корзину для бумаг. Вы думаете, что Ларри неграмотен?

– Ясно. Этот дурацкий зиндан <Зиндан – в Азии – яма для преступников, закрытая сверху крышкой с люком. Джубал, конечно, говорит о мусоропроводе> для мусора перестал работать, как только ушел Дюк. Ничего вообще больше не работает!

– Позвони Майку – и Дюк мигом будет здесь.

– Ты знаешь, что я этого не сделаю. – Его вдруг потрясло, что сказанное ею – почти наверняка правда. И вслед за этим пришло подозрение. – Энн! Скажи, ты здесь только потому что тебе велел Майк?

– Я здесь потому, что хочу этого, – спокойно ответила она.

– Хм… Не уверен, что это ответ.

– Джубал, иногда я жалею, что не могу отшлепать вас. Можно мне договорить?

– Имеешь полное право. – Остался ли бы хоть один из них здесь? Вышла бы Мириам за Стинки и уехали бы они в Бейрут, если бы этого не одобрил Майк? Имя Фатима Мишель могло быть подтверждением принятия новой веры плюс желание ее мужа сделать приятное ближайшему другу… или же кодом, таким же, как двойное имя Аби. Если так, то не было ли Стинки известно о его рогах? И не носил ли он их со смиренной гордостью, как Иосиф? Знал ли Стинки о своей гурии все до мельчайших подробностей? Водное братство не позволяло держать такие важные вещи в тайне. Если только такие вещи действительно важны, в чем Джубал, будучи врачом и агностиком, здорово сомневался. Но для них возможно…

– Вы не слушаете.

– Прошу прощения. Задумался. – Так что хватит, противный старикан, выискивать тайный смысл в именах, которые матери дают своим детям! А то потом ты займешься нумерологией… а затем астрологией… затем спиритизмом… пока маразм не зайдет настолько далеко, что останется одно – присмотр сиделок за телом, слишком слабоумным, чтобы рассоединиться с достоинством. Иди-ка к аптечке, запертому ящичку номер девять, код «Лета», да прими две таблетки, хотя и одной будет более чем достаточно…

– Нет нужды в этих вырезках, поскольку мы смотрим все новости, касающиеся Майка. И Бен дал водное обещание сообщать нам сразу же любые тайные сведения. Но Джубал, Майку невозможно причинить зло. Если бы вы погостили в Гнезде, как мы, вы бы в этом убедились.

– Меня никто не приглашал.

– Нас тоже. Разве надо приглашать в собственный дом? И вообще, это все отговорки. Бен приглашал вас, и Дюк, и Доун.

– Но Майк меня не приглашал.

– Босс, Гнездо принадлежит мне и вам в той же степени, что и Майку. Майк там первый среди равных… точно так же, как вы – здесь. Может Аби считать этот дом своим?

– Может, – ответил Джубал, – она имеет официальное право на пожизненную аренду.

Джубал изменил свое завещание, зная, что завещание Майка делает необязательным обеспечение средствами всех водных братьев Человека с Марса. Но не будучи уверенным в «водном», статусе этого птенца (несмотря на то, что она постоянно была мокрой), он сделал некоторые распоряжения относительно ее доли и доли наследников еще нескольких определенных людей.

– Я не собирался говорить тебе, но и от того, что ты узнала, не будет никакого вреда.

– Джубал… иногда вы заставляете меня плакать. И я совсем было забыла то, что хотела сказать. Но я скажу, потому что должна. Майк не будет торопить вас, вы это знаете. Я грокаю, что он ждет полноты… и я грокаю, что вы тоже.

– Мм… я грокаю, ты говоришь верно.

– Хорошо. Я думаю, что сегодня вы особенно мрачны потому, что Майка снова арестовали. Но это случалось много…

– Арестовали? Я еще не слышал об этом! – Он помолчал. – Черт возьми, девушка…

– Джубал, Джубал! Бен не звонит – значит, ничего страшного. Вы знаете, сколько раз Манка арестовывали: и в армии, и когда он был артистом, и полдюжины раз только за проповеди. Он никогда никому не причиняет зла. Он позволяет им делать все, что они хотят. Его не могут признать виновным, и он выходит оттуда, когда захочет.

– Что на этот раз?

– Обычная чепуха: публичный разврат, нарушение законов, выманивание денег, содержание публичного дома, пособничество в растлении малолетних, нарушение закона о прогулах школьников…

– Что?

– Их лицензия на организацию приходской школы была отменена, но дети не вернулись в общую школу. Не имеет значения, Джубал. Все это не имеет никакого значения. Единственное, в чем их можно, в принципе, обвинить, не может быть доказано. Джубал, если бы вы видели Гнездо, вы бы знали, что даже ФСБ <ФСБ – Федеральная Служба Безопасности> не может подкинуть туда ни одного крохотного клопика. После большого шума этот иск будет отклонен, и прихожан будет больше, чем когда-либо.

– Хм… Энн, а не устроил ли Майк это представление сам? Она озадаченно поглядела на него.

– Ну-у… я никогда не рассматривала такую возможность, Джубал. Вы же знаете, что Майк не может лгать.

– А где здесь ложь? Положим, он просто пустил слух? Но такой, что наверняка не может быть доказан на суде?

– Вы думаете, что Майкл способен на такое?

– Не знаю. Я знаю, что самый отвратительный способ лгать – это сказать точно отмеренное количество правды и замолчать. И это не первый случай, когда расследование начинается только затем, чтобы попасть в газетные заголовки. Олл райт, я забуду об этом, если только не окажется, что он сам не в силах справиться с тем, что затеял. Ты все еще ждешь моих распоряжений?

– Если вы обещаете не щекотать Аби под подбородочком и не лопотать «агу-агусеньки» и прочие слова, за которые нельзя получить деньги, я принесу ее. Иначе я позову Доркас.

– Неси Аби. Я собираюсь сделать честную попытку написать слова, за которые можно получить деньги. И сюжет свежайший: мальчик встречает девочку.

– Да, сюжет хорош. Просто удивительно, как это никто не додумался до него раньше?

Она вышла.

Джубал сдержал слово. Менее одной минуты активности, которая не принесла ни цента, но зато способствовала появлению на личике Абигайль счастливейшей улыбки, и затем Энн уселась и покормила дочку.

– Заглавие, – начал Джубал, – «Девочки – совсем как мальчики, даже более того». Начало. «Генри М.Хавершам-четвертый получил прекрасное воспитание. Он считал, что существует два вида девочек: те, что находятся перед глазами в данный момент, и все прочие. Лучше он относился к последним, особенно если они таковыми и оставались». Абзац. «Он не был представлен юной леди, упавшей ему на колени, и не принял во внимание всеобщую беду, равную по…» Черт бы тебя взял, чего тебе здесь надо?

– Босс… – начал Ларри.

– Закрой дверь и…

– Босс! Сожгли церковь Майка!

Все поспешно бросились к стереобаку: Джубал, сразу же значительно отставший от Ларри, Энн с одиннадцатью поспешно завернутыми фунтами и в хвосте – Доркас, которую поднял топот ног.

«…в прошлую полночь. Вы видите то, что было центральным входом храма. Так это выглядело сразу же после взрыва. Общительный Собеседник – специально для утреннего выпуска Программы Новый Мир. Не отключайтесь, потому что здесь крайне тревожно. А теперь буквально минутку для нашего спонсора…» Экран замерцал, и появилось изображение домохозяйки с кукольным личиком.

– Проклятье! Ларри, отсоедини эту штуковину и перекати в кабинет. Энн… нет, Доркас. Позвони Бену.

Энн запротестовала:

– Вы же знаете, что в Храме нет телефона. Куда она позвонит?

– Тогда пошли кого-нибудь разузнать… Нет, в Храме сейчас никого нет… ага, позвони тамошнему шефу полиции. Нет, окружному прокурору. Последний раз говорили, что Майк в тюрьме?

– Да.

– Надеюсь, что он еще там. И все остальные.

– Я тоже. Доркас, унеси Аби. Я все сделаю.

Когда они вернулись в кабинет, на панели телефона мерцала лампочка «Секретный разговор». Джубал, выругавшись, нажал клавишу, собираясь послать звонившего куда подальше, кто бы это ни был.

Это оказался Бен Кэкстон.

– Привет, Джубал.

– Бен! Черт бы тебя подрал, что там у вас творится?

– А, значит, вы уже видели передачу… Я потому и звоню. У нас все в порядке.

– А пожар? Кто-нибудь пострадал?

– Да нет, полный порядок. Майк просил сказать…

– Полный порядок?? Я только что видел репортаж. Это похоже на полное…

– А-а, это… – Бен пожал плечами. – Джубал, пожалуйста выслушайте. Мне нужно еще кое-куда позвонить. Вы же не единственный человек, которого надо успокоить. Но Майк велел позвонить вам первому.

– Хм… Хорошо, сэр.

– Никто не пострадал, ни у кого нет даже ожогов. Ну, там что-то около пары миллионов ущерба. Подожгли со знанием дела. Но Майк все равно собирался вскоре оттуда перебираться. Конечно, дом был построен по всем противопожарным правилам, да ведь что угодно загорится, если имеется достаточно пороха и динамита.

– Так значит, все-таки поджог?

– Джубал, пожалуйста, послушайте. Они арестовали восьмерых из нас – всех, кого смогли схватить в Девятом Круге. Предъявили ордера. Майк вытащил нас через пару часов, а сам остался. Он в каталажке.

– Я еду к нему!

– Успокойтесь. Майк сказал, что если захотите – приезжайте, но особой нужды в этом нет. Я согласен с ним. Поджог случился прошлой ночью, когда Храм был пуст: все было отменено из-за арестов. Он был пуст за исключением Гнезда. Все наши, кроме Майка, были во Внутреннем Храме, проводили Деление Воды в его честь. Вот тогда-то и рвануло, а потом пошло полыхать. Поэтому мы перешли в аварийное Гнездо.

– Судя по тому, что я видел, вам крупно повезло, что удалось выбраться.

– Мы были отрезаны, Джубал. Мы все мертвы…

– Что?!

– Мы все значимся погибшими и пропавшими без вести. Видите ли, никто не покидал здания после того, как началось это светопреставление… ни через один известный выход.

– Ага… тайный ход?

– Джубал, Майк умеет делать кое-какие вещи… не хочу обсуждать это по телефону.

– Ты сказал, он был в тюрьме?

– Именно. Он и сейчас там.

– Но…

– Я сказал достаточно. Если соберетесь к Майку – не ходите в Храм. Ему капут. Я не буду говорить, где мы сейчас находимся… И я звоню не оттуда. Если вы приедете… а я не вижу в этом смысла, вы ничего не сможете сделать… ничего не предпринимайте, мы вас сами найдем.

– Но…

– Это все. До свидания. Энн, Доркас, Ларри… и вы тоже, Джубал и малютка. Пейте всегда досыта. Вы есть Бог. – Экран погас. Джубал выругался.

– Так и знал! Всегда так бывает, когда связываешься с религией. Доркас, закажи такси. Энн… нет, корми дочь. Ларри, собери мне сумку. Энн, я забираю все наличные, пусть Ларри завтра сходит в банк.

– Босс, – запротестовал Ларри, – мы все поедем.

– Конечно, – поддержала его Энн.

– Молчи, Энн. Доркас, закрой рот. Сейчас женщины не имеют права голоса. Этот город – передовая, там всякое может случиться. Ларри, ты остаешься здесь и защищаешь женщин и малютку. В банк не ходи, потому что никто из вас не сунется на улицу, пока я не вернусь. Кто-то затеял крутую игру, а между этим домом и церковью достаточно очевидная связь, так что этот кто-то может попробовать наведаться и сюда. Ларри, на ночь включай прожектора, пусти ток по изгороди, стреляй без колебаний. И при необходимости лезьте в подвал… Перенесите туда кроватку Аби прямо сейчас. Принимайтесь за дело… а я пойду переоденусь.

Через полчаса, когда Джубал, одетый для дороги, сидел в кабинете, к нему вошел Ларри.

– Босс, такси приземляется.

– Иди, встреть, – отозвался он и повернулся к «Упавшей Кариатиде». В глазах его появились слезы. – Ты ведь стараешься, верно, девочка? Но этот камень всегда был слишком тяжел… слишком тяжел, для любого.

Он ласково тронул скульптуру, повернулся и вышел.

### Глава 35

Такси подтвердило то, что Джубал всегда думал о машинах. Оно сломалось по дороге и было отправлено в ремонт. Джубал оказался в Нью-Йорке во извинченном состоянии и как никогда ранее далекий от цели полета. Оказалось, что рейсовый челнок может доставить его на место быстрее такси. Спустя несколько часов, которые Джубал провел глядя стерео в окружении совершенно незнакомых людей, он прибыл на место.

Он просмотрел вставку, в которой Верховный епископ Шорт объявлял священную войну против антихриста, то есть Майка, видел множество снимков полностью разрушенного здания (совершенно непонятно, как кто-то мог выбраться оттуда живым). Август Гривз вел передачу с явной тревогой, однако подчеркнул, что если в воровском притоне вспыхивает драка, значит, ее спровоцировал один из дерущихся, и пространно изложил свое мнение, что так называемый Человек с Марса допустил роковую ошибку.

Наконец Джубал прибыл на место. Он вышел из челнока… и сразу же взмок в зимней одежде. Он отметил, что пальмы по-прежнему представляют жалкую пародию на метелочки из перьев, которыми хозяйки смахивают пыль, кинул рассеянный взгляд на море, виднеющееся за деревьями, подумал, что это всего лишь неспокойная водная масса, загрязненная грейпфрутовыми корками и человеческими экскрементами, и задумался, что же делать дальше.

Рядом появился человек в форменной фуражке.

– Такси, сэр?

– Да. – Надо было поехать в отель, собрать корреспондентов и дать интервью, которое подскажет Бену, где его искать.

– Сюда, сэр. – Водитель повел его к побитому такси. Когда он ставил рядом с усевшимся Джубалом его сумку, то сказал, наклонившись: – Я предлагаю вам воду жизни.

– А? Да не мучит вас жажда.

– Вы есть Бог. – Водитель закрыл дверцу и сел за руль.

Они приземлились на служебной стоянке большого прибрежного отеля. Стоянка для постояльцев располагалась с противоположной стороны. Водитель запер машину, взял у Джубала сумку и повел в отель.

– Не ходите через главный вход, – сказал он, – потому что в фойе полным-полно змей. Если захотите на улицу, позовите кого-нибудь. Например, меня. Меня зовут Тим.

– Меня зовут Джубал Харшоу.

– Я знаю, брат Джубал. Сюда. Осторожно, порог. Они вошли в гостиничный номер, огромный и чрезвычайно роскошный, прошли в спальню.

– Это ваш, – сказал Тим, поставил сумку и вышел. На столе Джубал обнаружил воду, стаканы, кубики льда и бренди – его любимый сорт. Он плеснул в стакан бренди, бросил пару кубиков льда, отпил и вздохнул, снимая теплый пуловер.

Вошла женщина, неся поднос с бутербродами. Взглянув на ее одежду, Джубал решил, что такова форма здешних горничных, хотя она ничуть не напоминала шорты, платья на бретелях, саронги и тому подобные вещи, призванные скорее демонстрировать, нежели скрывать, что было характерно для этого курорта. Однако она улыбнулась ему и сказала:

– Пейте досыта, и да не мучает вас жажда, брат. – Она поставила поднос, прошла в ванную, пустила воду и огляделась вокруг. – Что-нибудь еще, Джубал?

– Мне? Нет-нет, все прекрасно. Бен Кэкстон здесь?

– Да. Он сказал, что вы захотите сперва вымыться и переодеться. Если что-нибудь надо, скажите. Кому угодно. Или позовите меня. Меня зовут Патти.

– О! Житие архангела Фостера?

Она улыбнулась и неожиданно показалась моложе тридцати с небольшим, которые он дал ей вначале.

– Да.

– Мне бы очень хотелось посмотреть. Я очень интересуюсь религиозным искусством.

– Сейчас? Нет, я грокаю, вам нужна ванна. Вам помочь?

Джубал припомнил то, что много раз делала его японская подружка после подобного предложения. Ему же просто хотелось смыть с себя грязь и облачиться в одежду полегче.

– Нет, спасибо, Патти. Но я хотел бы взглянуть на ваши рисунки, когда будет можно.

– В любое время. Нет нужды в спешке. – Она вышла, не торопясь, но очень быстро.

Джубал решил не рассиживаться зря. Она наскоро просмотрел содержимое уложенной Ларри сумки и недовольно хмыкнул, не найдя широких летних брюк. Он остановился на сандалиях, шортах и светлой рубашке – они сделали его похожим на забрызганного краской страуса и выставили напоказ тощие волосатые ноги. Но Джубала подобные вещи не волновали уже много лет. Вот если бы пришлось идти на улицу… или в суд, тогда дело другое. Интересно, местные бары получают товар из Пенсильвании?

Он вышел в огромную переднюю, несущую отпечаток обезличенного комфорта гостиничных номеров. Несколько человек смотрели стереобак. Джубалу никогда не приходилось видеть такой громадный. Один из них поднял голову.

– Привет, Джубал.

– Привет, Бен. Как обстоят дела? Майк все еще в тюрьме?

– Нет. Он вышел оттуда вскоре после нашего разговора.

– Предварительное слушание назначили?

Бен улыбнулся.

– Все немножко не так, Джубал. Майка не выпустили, он сбежал.

Джубал поморщился.

– Это глупо. Теперь защищать его будет в десять раз труднее.

– Джубал, я же сказал, что волноваться не надо. Все мы числимся погибшими, а Майк – пропавшим без вести. Мы уедем из этого города, нет проблем. Переберемся куда-нибудь.

– Его выдадут как преступника.

– Не бойтесь. Не смогут.

– Ну… Где он? Мне надо переговорить с ним.

– Он парой этажей ниже. Но он сейчас медитирует. Он просил передать, чтобы вы не предпринимали никаких действий. Если настаиваете, можете поговорить с ним, Джил разбудит его. Но лучше бы не надо. Незачем спешить.

Джубалу чертовски не терпелось переговорить с Майком… и отшлепать его за то, что он заварил всю эту кашу… Но беспокоить Майка сейчас было еще хуже, чем трогать Джубала, когда он диктовал рассказ. Мальчик всегда выходил из этого самогипноза, когда «грокал полноту» чего-либо, над чем думал. Если же нет, ему требовалось продолжать свой транс. В общем, тревожить его было все равно, что медведя во время спячки.

– Хорошо. Но я хочу поговорить с ним, когда он очнется.

– Обязательно. А теперь расслабьтесь и забудьте свой перелет. – Бен подвел его к сидящим. Энн подняла голову.

– Хэлло, босс. – Она похлопала рукой по креслу рядом особой. – Садитесь.

Джубал опустился в кресло.

– Могу я спросить, что ты-то здесь делаешь?

– То же, что и вы: ничего. Джубал, пожалуйста, не пускайте в ход руки. Мы не меньше вашего привязаны к Майку. Но вы были слишком взбудоражены, чтобы с вами спорить. Поэтому успокойтесь и слушайте, что о нас говорят. Шериф объявил, что намерен изгнать всех шлюх из города. – Она улыбнулась. – Мена никогда раньше не изгоняли из города. Интересно, шлюх вывозят по железной дороге? Или мне придется идти пешком?

– Не думаю, что будет соблюдаться протокол. Вы все здесь?

– Да, но только не злитесь. Мы с Ларри с год назад договорились с ребятами Мак-Клинтоков… так, на всякий случай. Они знают, как работает изгородь, где выключатели и все такое прочее. Все в порядке.

– Хм! Я начинаю думать, что я тут просто нахлебник.

– Вы хотели, чтобы мы охраняли дом и не тревожили вас. Но просто стыд, что вы не взяли нас с собой. Мы уже давно здесь… Наверное, с вами что-то случилось по дороге.

– Случилось. Энн, как только я вернусь домой, я больше шагу и него не сделаю. И я непременно выброшу телефон и вдребезги разобью бубнилку.

– Да, босс.

– И эту тоже. – Он кивнул взгляд на стереобак. – Передают по ней что-нибудь, кроме рекламы? Где моя крестная дочь? Не говорите только, что оставили ее с этими юными идиотами Мак-Клинтокамн!

– Конечно, нет. Она здесь. У нее даже своя нянюшка.

– Я хочу видеть ее.

– Патти проводит вас. Я устала от нее…. она ужасно вела себя в дороге. Патти, милая! Джубал хочет видеть Аби.

Патриция стремительно, но не торопясь, пересекла комнату.

– Конечно, Джубал. Я как раз не занята. Сюда, пожалуйста.

– Дети в моей комнате, – пояснила она по дороге Джубалу, едва поспевавшему за ней, – поэтому Лапушка присматривает за ними.

Джубал был не слишком удивлен, когда увидал, что имела а виду Патриция. На кровати лежал удав, свившись петлями, которые образовывали гнездо. Двойное гнездо, если быть точным, так как хвост змеи делил прямоугольник пополам, образуя два кармана размером с детскую кроватку, застеленные одеяльцами, в каждом из которых копошилось по грудничку.

При их появлении удав вопросительно поднял голову. Патти погладила его и сказала:

– Все хорошо, милая. Папа Джубал пришел взглянуть на девочек. Погладьте ее, и пусть она грокнет вас, чтобы в следующий раз узнать.

Джубал показал козу лучшей в мире девочке, которая таращилась на него и пускала пузыри, а потом погладил удава. Это был самый прекрасный экземпляр Boidae из всех, что ему доводилось видеть. Джубал прикинул, что он гораздо длиннее тех, что можно встретить в зоопарках. На его коже четко выделялись перекрещивающиеся полосы, и окраска на хвосте была просто кричащей. Он позавидовал, что у Патти есть такой питомец, и пожалел, что недостаток времени не позволит ему подружиться с удавом.

Змея потерлась головой о его ладонь, совсем как кошка. Патти взяла Аби и сказала:

– Лапушка, почему ты не сказала мне? Она всегда говорит, если кто-то из них в ней запутывается или когда нужна какая-нибудь помощь: она ведь может разве только не дать им выбраться наружу. Но она никак не грокнет, что если ребенок мокренький, его надо переодеть в сухое. Лапушка не видит в этом ничего плохого. Впрочем, как и Аби.

– Я знаю. А кто эта другая пышка?

– Это Фатима Мишель. Я думала, вы знаете.

– И они здесь? Я считал, что они в Бейруте.

– Нет, они прибыли из каких-то чужих краев. Мариам говорила, но для меня это пустой звук: я мало где бывала. Я грокаю, что все города похожи: кругом одни люди. Вы не подержите Абигайль, пока я переодену Фатиму?

Джубал сделал это с радостью, заверив Аби, что она самая прекрасная девочка в мире. Затем он в том же заверил Фатиму. Оба раза он был искренен, и обе девочки поверили ему. Джубал говорил эти слова бесчисленное множество раз с тех еще времен, когда начал работать в администрации Хардинга, всегда говорил это искренне, и всегда ему верили.

Он с большим сожалением покинул эту комнату, погладив на прощанье Лапушку и сказав ей те же слова.

Они отправились к матери Фатимы.

– Босс, солнышко! – она поцеловала его и похлопала по животу. – Я вижу, кормят вас как следует.

– Не всегда. Я видел твою дочь. Чистый ангел.

– Хорошенькая девочка, правда? Мы хотим продать ее в Рио.

– Я думал, что в Бейруте рынок лучше.

– Стинки говорит, что нет. Продадим ее, чтобы освободить место. – Она приложила его ладонь к своему животу. – Чувствуете? Мы со Стинки сделали мальчика. Сейчас не время для дочерей.

– Мариам, – осуждающе сказала Патти, – нельзя так говорить.

– Прости, Патти. О твоем сыне я так говорить не буду. Тетушка Патти – леди, и грокает, что я – нет.

– Я тоже это грокаю, маленький чертенок. Но если вы соберетесь продавать Фатиму, я дам в два раза больше, чем тебе предложат.

– Обговорите это с тетушкой Патти. Единственное, что мне разрешили, это видеть ее иногда.

– И ты вовсе не беременна, так что смело можешь оставлять ее у себя. Дай-ка мне поглядеть в твои глаза. Хм… возможно.

– Не возможно, а так оно и есть. Майк грокнул это очень тщательно и сказал Стинки, что он сделал мальчика.

– Откуда ему знать? Я, например, не совсем уверен в твоей беременности.

– Она правду говорит, Джубал, – заверила его Патриция. Мириам поглядела на него с бесконечным терпением во взоре.

– Прежний скептицизм, босс? Майк грокнул это, еще когда мы были в Бейруте, раньше, чем мы со Стинки поняли, что у нас получилось. Майк позвонил нам. Поэтому Стинки взял в университете саббатикал <Subbatical (англ.) – каждый седьмой год, когда профессор университета свободен от лекций>, и вот мы здесь.

– И что вы тут делаете?

– Работаем. Тяжелее, чем мне приходилось у вас, босс. Мой муж – сущий рабовладелец.

– А что за работа?

– Они пишут марсианский словарь, – ответила Патти.

– Марсианско-английский? Полагаю, это непросто.

– Нет-нет! Это было бы просто невозможно. Марсианский словарь на марсианском. У марсиан никогда не было словарей. Они им не нужны. Моя работа – чисто механическая. Я пишу то, что они говорят. Майк и Стинки – в основном, Стинки – разработали знаки для обозначения марсианских фонем, – всего восемьдесят один знак. Мы переделали пишущую машинку IBM, используя и нижний, и верхний регистры… Босс, милый, как секретарша я теперь ни к черту не гожусь. Я уже привыкла к марсианскому расположению букв на машинке. Любите вы меня такую? Если вы крикните «Ко мне!» – я примчусь, но ничего не смогу сделать. Но я могу готовить… и у меня есть другие таланты.

– Я буду диктовать на марсианском.

– Вы сможете, когда Майк и Стинки с вами позанимаются. Я грокаю. Да, Патти?

– Ты верно говоришь, мой брат.

Они вернулись в номер Джубала. Кэкстон предложил перейти в более тихое место и повел Джубала за собой.

– Похоже, вы сняли чуть не весь этаж.

– Весь отель, – ответил Бен. – Номера четырех классов: секретарские, президентские, королевские и одноместные, соединенные вместе. Попасть в них можно только с нашей посадочной площадки или через фойе… но это небезопасно. Вас предупредили?

– Да.

– Сейчас нам не нужно так много места, но как знать… люди прибывают.

– Бен, как это вы прячетесь так открыто? Персонал отеля вышвырнет вас вон.

– Персонал сюда не ходит. Видите ли, Майк купил этот отель.

– Я думаю, это вовсе никуда не годится.

– Ничего страшного, если только наш пончик шеф полиции не сделал мистера Дугласа своим платным агентом. Майк сделал это через четвертые руки, и Дуглас не стал совать свой нос в это дело. Я думаю, что с тех пор, как Килгаллен завладел моей колонкой, Дуглас перестал ненавидеть меня, хотя и не перестал за мною присматривать. Юридический владелец отеля – один из наших людей Девятого Круга. Он забрал этот этаж в свое распоряжение на весь сезон, и управляющий не стал спрашивать, зачем: он дорожит своим местом. Это прекрасное укрытие. Пока Майк не грокнет, куда мы пойдем.

– Похоже, что Майк предчувствует такую необходимость.

– Я в этом уверен. Две недели тому назад Майк удалил всех из гнезда птенцов, за исключением Мариам и ее дочери. Мариам пока нужна здесь. Майк отослал родителей с детьми в разные города. Я думаю, туда, где он намерен открыть новые храмы. И когда придет время, их будет около десятка. Все очень просто.

– Но ведь вам не на что жить. Вы же потеряли все имущество!

– Нет, все важное сохранено. И ленты с записями Стинки, и хитрая пишущая машинка Мариам… Даже эта ваша дурацкая голова из храма. А еще Майк прихватил одежду и часть денег.

– Ты говоришь, Майк это сделал? – перебил Джубал. – Но ведь он был в тюрьме, разве нет?

– Его тело было в тюрьме, скрюченное в трансе. А сам он был с нами. Понимаете?

– Не грокнул.

– Связь. По большей части он был в голове Джил, но мы все были с ним тесно связаны. Я не могу объяснить, это надо сделать. Когда произошел взрыв, он перетащил нас сюда. Потом вернулся и перетащил все остальное.

Джубал почесал затылок.

– Телепортация, – нетерпеливо сказал Кэкстон. – Что тут так трудно грокнуть, Джубал? Вы же сами говорили, что я должен открыть глаза, когда увижу чудо, и понять его. Я так и сделал, и другие тоже. Только это не более чудесно, чем радио. Вы грокаете радио? Или стереовидение? Или компьютеры?

– Я? Нет.

– Я тоже. Но я мог бы, появись у меня время и желание, выучить язык электроники. Это сложно, но чудом и не пахнет. Телепортация – это просто, если знаешь язык. Вот язык – это действительно трудно.

– Бен, ты тоже можешь телепортировать предметы?

– Я? Этому не учат в детском садике. Я дьякон только потому, что отношусь к Первопризванным. Практически же я не поднялся выше Четвертого Круга. Я только начинаю учиться управлять своим телом. Патти единственная, кто регулярно пользуется тслепортацией… и я не уверен, что она хоть раз сделала это без помощи Майка. Майк говорит, что она и сама может это делать, но она слишком наивна и робка при всей своей одаренности и слишком привыкла прибегать к его помощи. Чего ей, кстати, не следует делать. Джубал, вот что я грокнул: на самом деле нам не нужен Майк… Вы могли бы быть Человеком с Марса. Или я. Майк – это словно первый человек, добывший огонь. Огонь существовал и раньше. После того, как он показал, его уже мог добыть любой, у кого хватало ума уберечься от ожогов. Понимаете меня?

– Я грокнул отчасти.

– Майк – наш Прометей. Но и только. Майк всегда это подчеркивает. Ты есть бог, я есть Бог, он есть Бог. Все, что грокает. Майк – человек, как и все мы. Незаурядный человек. Человек заурядный, научившись тому, что умеют марсиане, объявил бы себя божеством. Майк выше подобных вещей. Прометей… но не более того.

– Прометей заплатил высокую цену за то, что принес людям огонь, – медленно произнес Джубал.

– Не думайте, что Майк не платит! Он платит тем, что работает двадцать четыре часа в сутки и семь дней в неделю, стараясь научить нас тому, как обращаться со спичками и не обжечься. Задолго до того, как я здесь появился, Джил и Патти попытались уменьшить его нагрузку, заставив его не работать одну ночь в неделю. – Бен улыбнулся. – Но Майка нельзя остановить. Этот город наводнен игорными притонами. Как правило, это обираловки, действующие в обход закона. Поэтому Майк проводит эту свободную ночь, играя против шулеров… и выигрывая. Его пытались ограбить, его пытались убить, ему подливали всякого рода зелья, к нему подсылали мускулистых парней. Но это только подняло его репутацию самого везучего человека… и привело толпы людей в Храм. Они попробовали не пускать его туда. Опять ошибка. Карты не тасовались, колеса не вращались, кости выпадали одной и той же стороной. Наконец они отступились, попросив его не выигрывать много за раз. Он согласился бы на это и раньше, попроси они его по-хорошему.

Кэкстон помолчал.

– Теперь против нас действует новая сила. Не только фостериты и прочие церкви… но еще «синдикат» и городские власти. Думаю, что взрыв в Храме – работа профессионалов. Сомневаюсь, чтобы к этому имели отношение штурмовые отряды фостеритов.

Во время их разговора люди входили с комнату, собирались в группы. Джубалу бросилось в глаза их странное состояние: неспешное спокойствие в сочетании с нарастающим напряжением. Никто не казался возбужденным, не было никакой спешки… и все, что они делали, казалось целенаправленным, даже такие очевидно непреднамеренные действия, как встреча вновь приходящих, сопровождаемая поцелуями или приветствиями. У Джубала возникло ощущение, будто каждое движение было заранее продуманно неким хореографом.

Спокойствие и нарастающее напряжение… точнее, ожидание, решил он. Люди были напряжены, но ни в коей мере не скованы. Все это напоминало Джубалу что-то уже виденное. Хирургическую операцию? Когда дело делает мастер, и нет ни шума, ни лишних движений.

И тут он вспомнил. Давным-давно, когда для исследования космоса еще применялись ракеты с химическим горючим, он наблюдал стартовый отсчет в центре управления полетом. Он припомнил такие же негромкие голоса, спокойные, разные, но скоординированные, действия, то же самое торжественное ожидание. Они «ждали полноты», это было очевидно. Но полноты чего? И почему они были так счастливы? Их Храм и все, что они построили, было разрушено. И вместе с тем они были похожи на детишек в ночь перед рождеством.

Джубал сразу же, как появился здесь, заметил, что нагота, которая смутила Бена во время его первого визита в Гнездо, здесь, казалось, не практиковалась, хотя для этого были все условия. Он не видел пока ни одного раздетого человека. Впрочем, он был в каком-то «семейном» настроении, когда не обращаешь внимания, одет ли человек или раздет.

Когда он заметил то, чего ждал, то в глаза бросилась не кожа, а густейший и прекраснейший водопад черных волос, каких ему в жизни не доводилось видеть. Это богатство принадлежало молодой женщине, которая вошла в комнату, перебросилась с кем-то парой слов, поцеловала Бена, серьезно поглядела на Джубала и вышла. Джубал проводил ее глазами, оценив взглядом знатока эту струящуюся массу цвета полуночного неба. И только когда она вышла, он осознал, что на ней не было иной одежды, кроме царственного величия… и что она была не первой из братьев, встреченных им сегодня в таком виде.

Бен перехватил его взгляд.

– Это Рут, – сказал он, – новая верховная жрица. Они с мужем были на другом побережье… я думаю, готовились открывать филиал храма. Я рад, что они здесь. Это похоже на семью, собравшуюся в отчем доме.

– Прекрасные волосы. Жаль, что она не задержалась.

– Почему же вы не окликнули ее?

– Как?

– Рут наверняка зашла сюда, чтобы взглянуть на вас. Они, должно быть, только-только прибыли. Вы заметили, что нас с вами как бы чуть сторонятся?

– Хм… да. – Вообще-то Джубал приготовился к тому, что придется отражать попытки интимной близости… Но оказалось, что никто ничего такого предпринимать не собирается. С ним обходились гостеприимно, но это скорее походило на вежливую ласковость кошки, нежели на чрезмерное дружелюбие пса.

– Они очень интересуются вами… но еще побаиваются.

– Меня?

– Я же говорил вам прошлым летом. Вы – миф, который не обязательно должен быть реальным и который живет дольше, чем человек. Майк говорил им, что вы – единственный известный ему человек, который может «грокнуть в полноте», не зная марсианского. Большинство из них подозревает, что вы читаете мысли так же легко, как сам Майк.

– Что за чепуха! Я надеюсь, ты разуверил их?

– Кто я такой, чтобы разрушать миф? Если вы это сделаете, значит у вас есть свои причины отрицать ваши способности. Они слегка побаиваются вас: вы едите на завтрак младенцев, а когда ревете, то трясется земля. Любой из них был бы рад, окликни вы его… Но никто не станет специально обращать на себя ваше внимание. Они знают, что даже Майк слушает, когда вы говорите.

Джубал выразил отношение ко всему сказанному одним-единственным словом.

– Конечно, – согласился Бен. – И у Майка есть свои слабости. Я же говорил, что он был человеком. Но вы – святой покровитель, и тут уж ничего не попишешь.

– Ладно… а, вон там вошел кое-кто знакомый. Джил! Обернись-ка, детка!

Женщина, поколебавшись, обернулась.

– Я Доун. Но благодарю вас. – Она подошла, и Джубал подумал, что она собирается поцеловать его. Однако она опустилась на колено и поцеловала ему руку. – Отец Джубал! Мы приветствуем вас и пьем от вас глубокими глотками.

Джубал поспешно выдернул руку.

– Боже мой, что ты делаешь, детка! Ну-ка поднимись и сядь рядышком. Разделим воду.

– Да, отец Джубал.

– Что? Зови меня просто Джубал. И скажи всем, что я не люблю, когда со мной обращаются, словно с прокаженным. Я в родной семье… надеюсь.

– Да… Джубал.

– Поэтому я ожидаю, что все здесь будут звать меня Джубалом и относиться ко мне, как к водному брату – не больше и не меньше. Первый, кто обратится ко мне с излишним уважением, останется после уроков. Грокаешь?

– Да, Джубал, – согласилась она, – я уже сказала им.

– Что?

– Доун имеет в виду, – пояснил Бен, – что она сказала об этом, скорее всего – Патти, и Патти сейчас говорит это всем, кто может слышать… внутренним слухом. А они скажут тем, кто слегка глуховат, как я.

– Верно, – сказала Доун. – За исключением того, что я сказала и Джил. Патти сейчас на улице, – ее зачем-то послал Майк. Джубал, вы смотрели стерео? Мы все так взволнованы.

– Я? Нет.

– Ты говоришь о разрушении тюрьмы, Доун?

– Да, Бен.

– Мы еще не говорили об этом. Джубал, Майк не просто проломил стену и вышел вон. Он выкинул чудо, которое им непросто будет переварить. Он разметал в окружной тюрьме все двери, все запоры, когда уходил… и то же самое сделал с тюрьмой штата. Она там рядом. А затем разоружил всю полицию. Частично для того, чтобы прибавить им хлопот… частично потому, что Майк просто не выносит, когда человека запирают, какова бы ни была причина. Он грокает, что это величайшая неправильность.

– Все правильно, – согласился Джубал. – Майк кроток. Если кого-то запирают, это причиняет ему боль. Я согласен с ним.

Бен покачал головой.

– Майк не так уж кроток, Джубал. Он не колеблется, убивая людей. Но он совершеннейший анархист: запереть человека – это неправильность. Свобода личности – и полная ответственность личности за поступки. Ты есть Бог.

– И где же вы тут видите противоречие, сэр? Убийство человека может быть необходимым. Но тюремное заключение – это преступление против личности данного человека… и твоей собственной.

Бен взглянул на него.

– Майк прав: вы грокаете в полноте… в его стиле. Я далек от совершенства… Я еще только учусь. – Он обернулся к Доун. – И как они это восприняли?

Она тихонько прыснула.

– В осиное гнездо сунули палку. Мэр кипит. Он запросил подмогу у штата и Федерации… и получил ее. Мы видели приземление крупных сил полиции. Но стоило им выбраться из машин, как Майк лишил их всей амуниции, включая ботинки.

– Я грокаю, – сказал Бен, – он останется в трансе, пока они не пойдут на попятный. Чтобы работать с такой массой деталей, он должен растягивать время до бесконечности.

– Не думаю. – Доун покачала головой. – Я не обошлась бы без транса, доведись мне делать десятую часть того, что делает Майк. Но я грокаю, что Майкл мог бы делать это, даже раскатывая на велосипеде вниз головой.

– Хм… Не знаю, я пока еще делаю песочные куличики. – Он поднялся.

– У меня от ваших чудес иной раз голова кругом, идет, золотко. Пойду-ка посмотрю стерео. – Он задержался, чтобы поцеловать ее. – А ты развлекай старого Папу Джубала. Он любит маленьких девочек. – Кэкстон пошел к двери, и пачка сигарет, догнав его, нырнула ему в карман.

Джубал спросил:

– Это вы сделали? Или Бен?

– Бен. Он всегда забывает свои сигареты. Они летают за ним по всему Гнезду.

– Хм… Неплохие песочные куличики удаются нашему Бену.

– Бен преуспевает больше, чем сам признается. Он очень святой человек.

– Хм… Доун, ведь вы та Доун Ардент, которую я встречал в Храме Фостера, да?

– О, так вы помните! – Она расцвела, как девочка, получившая долгожданный леденец.

– Конечно. Но вы изменились. Вы кажетесь еще прекраснее.

– Это потому, что так оно и есть, – просто сказала она. – Вы по ошибке приняли меня за Джил. Она тоже стала красивее, чем была.

– А где это прелестное дитя? Мне бы хотелось увидеть ее.

– Она работает. – Доун помолчала. – Но я сказала ей, и она сейчас придет. – Она снова помолчала. – Я сменю ее. Если вы позволите.

– Конечно-конечно.

Она поднялась и ушла, и тут же рядом с Джубалом оказался доктор Махмуд.

Джубал сурово поглядел на него.

– Вообще-то тебе следовало бы проявить учтивость и дать мне знать, что вы прибыли, а то вместо этого я вдруг обнаруживаю свою крестную дочь, за которой присматривает змея.

– Ну, Джубал, вы всегда страшно торопитесь.

– Сэр, когда человеку столько лет… – Он остановился, потому что две ладошки легли ему на глаза, и знакомый голос потребовал: – Угадайте, кто?

– Вельзевул?

– Нет.

– Леди Макбет?

– Теплее. Последняя попытка.

– Джиллиан, прекрати и сядь рядышком.

– Да, отец.

– И прекрати называть меня отцом вне стен моего дома. Сэр, как я говорил, когда человеку столько лет, сколько мне, он поневоле должен спешить делать некоторые вещи. Каждый восход солнца – драгоценнейший камень… ибо однажды можно не дождаться его заката.

Махмуд улыбнулся.

– Джубал, вы полагаете, что стоит вам перестать чудить, и мир остановится?

– Точно так, сэр… с моей точки зрения. – Мириам подошла и молча села рядом с Харшоу. Он положил руку ей на плечо. – Поскольку я не слишком жаждал узреть твою противную физиономию… и несколько более приятное личико моей бывшей секретарши…

Мириам прошептала ему в ухо:

– Босс, вам так не терпится получить пинок в живот? Я исключительно прекрасна. И это мнение крупнейшего специалиста.

– Помолчи. Новые крестные дочери – совсем иное дело. Из-за того, что ты не удосужилась черкнуть мне открытку, я чуть было не упустил шанс увидеть Фатиму Мишель. В таком случае моя тень стала бы являться тебе по ночам со словами упрека.

– В таком случае, – парировала Мириам, – и одновременно с этим вы могли бы видеть Микки… размазывающую по волосам тертую морковь. Отвратительное зрелище.

– Я говорил фигурально.

– А я – нет. Она чрезвычайно неряшливо ест.

– Почему, – мягко вмешалась Джил, – вы говорили фигурально, босс?

– Привидение – это концепция, к которой я обращаюсь разве что как к фигуре речи.

– Но это больше, чем просто фигура речи.

– Возможно, возможно. Но я предпочитаю встречать девушек, когда они во плоти. Равно как и я сам.

– Но это как раз то, что я вам говорил, Джубал, – сказал доктор Махмуд. – Ваша смерть еще не близка. Майк грокнул вас. Он говорит, что у вас впереди еще много лет.

Джубал покачал головой.

– Еще давным-давно я установил себе пределом три цифры.

– Какие три цифры, босс? – с невинным видом осведомилась Мириам. – Вы имеете в виду мафусаилов век?

Он пожал плечами.

– Не говори непристойностей.

– Стинки считает, что женщина может говорить, что угодно, лишь бы не настаивала на том, чтобы ее словам следовали.

– Твой муж прав. В тот день, когда мой календарь впервые покажет три цифры, я рассоединюсь. Может, в марсианском стиле, а может, своими собственными грубыми методами. Уж в этом-то вы мне не помешаете. Уйти к тем, кто поставил весь этот спектакль – вот лучшая часть игры.

– Я грокаю, вы говорите верно, Джубал, – медленно проговорила Джил, – насчет того, что это лучшая часть игры. Но не считайте, что это должно произойти так уж скоро. На той неделе Элли составляла ваш гороскоп.

– Гороскоп? Бог ты мой! Кто эта Элли? Как это мило с ее стороны! Покажите мне ее! Уж я уговорю ее перейти работать в Бюро Всеобщего Благоденствия.

– Боюсь, что не уговорите, Джубал, – вмешался доктор Махмуд. – Она работает над нашим словарем. Что же до того, кто она такая, то это мадам Александра Везант.

Джубал просветлел.

– Беки? Она что, тоже в этом сумасшедшем доме?

– Да, это Беки. Мы зовем ее Элли, потому что Беки у нас уже есть. И не смейтесь над ее гороскопами, Джубал. Она имеет Знак.

– Не говорите глупостей, Стинки. Астрология – чушь собачья, и вы это прекрасно знаете.

– Да, конечно. Даже Элли знает это. И большинство астрологов – просто дешевые шарлатаны. И тем не менее, Элли занимается ею, и даже более старательно, чем раньше, используя марсианскую арифметику и марсианскую астрономию… более полную, чем наша. Астрология – ее инструмент, помогающий грокать. Этим инструментом может быть бассейн с водой, хрустальный шар или куриные потроха. Средства не имеют значения. Майк посоветовал ей и далее использовать те символы, к которым она привыкла. Она имеет Знак.

– Что это за Знак, о котором ты все время твердишь, Стинки?

– Способность грокнуть большую часть Вселенной, нежели крохотный кусочек у себя перед носом. Майк научился этому за годы, проведенные на Марсе, Элли была необученным полуадептом. То, что она пользовалась астрологией, не имеет значения. В четках тоже ведь не найдешь смысла… в мусульманских четках – я не собираюсь критиковать конкурентов. – Махмуд сунул руку в карман, вытащил четки и принялся перебирать их. – Если при игре в покер вам везет, когда шляпа у вас надета задом наперед, то так и продолжайте играть. И не важно, что сама ваша шляпа не обладает никакими волшебными силами.

Джубал поглядел на четки в руках Махмуда и решился еще на один вопрос:

– Ты все еще относишь себя к правоверным, Стинки? Я-то думал, что ты теперь полностью принадлежишь церкви Майка, Махмуд отложил бусины.

– Одно другому не мешает.

– Что? Стинки, ведь эти церкви несовместимы!

– Только на первый взгляд. Можно сказать, что Мариам приняла мою веру, а я – ее. Но Джубал, возлюбленный мой брат, я все же смело могу сказать: «Ты есть Бог, я есть Бог, все, что грокает, есть бог». Пророк никогда не настаивал на том, что является последним из пророков, никогда не провозглашал он, что сказал все, что можно сказать. Покорство воле аллаха не означает, что следует стать роботом, неспособным к выбору и, как следствие, к греху. Покорство может включать… и включает полнейшую ответственность за то, каким образом я и каждый из нас переделывает Вселенную. В наших силах сделать ее цветущим садом… или привести к разрухе и запустению. – Он улыбнулся. – «С Богом все может случиться», если позволительно воспользоваться этой фразой, кроме одного Невозможного. Бог не может убежать от Себя. Он не может отречься от своей полной ответственности… Он навеки должен оставаться покорным Своей собственной воле. Ислам остается… Он не может свалить ответственность на другого. Она Его… моя… ваша… Майка.

Джубал подавил зевок.

– Стинки, когда доходит до теологии, я остро чувствую, что это не моя стихия. Где Беки? Последний раз я видел ее вживе, когда ей было двадцать с небольшим. Давненько это было.

– Вы увидите ее. Но сейчас она не может прийти, она диктует. Дайте я объясню. До недавней поры я каждый день проводил какое-то время в мысленной связи с Майком. Буквально несколько секунд, но ощущение было такое, словно это длилось часов восемь. Затем я сразу же надиктовывал все, что он в меня вколачивал, на кассеты. С этих кассет те, кто обучен марсианской фонетике, делали письменные копии. Затем Мариам печатала их на специальной машинке, и эти тексты Майк или я (Майк реже, потому что времени у него всегда в обрез) правили от руки.

Но теперь Майк грокнул, что собирается отослать нас с Мариам, чтобы мы завершили работу. Точнее, он грокнул, что мы грокнем потребность в отъезде. Поэтому Майк решил побыстрее закончить работу, на которую при прежнем методе понадобились бы месяцы, если не годы. Кроме того, мы храним кассеты с лекциями Майка, которые тоже надо будет перевести на бумагу, когда будет закончен словарь.

Я вынужден сказать, что мы с Мариам и в самом деле скоро уедем, потому что Майк сменил метод. Тут есть восемь спален с магнитофонами. Все, кто способен (Патти, Джил, я, Мариам, ваша подружка Элли и некоторые другие), несут вахту в этих комнатах. Майк вводит нас в транс и накачивает марсианскими определениями, идиомами, понятиями за считанные секунды, которые кажутся нам часами… и затем мы сразу же начинаем диктовать, пока ничего не забылось. Но не каждый на такое способен. Нужно обладать четким произношением, способностью поддерживать телепатическую связь и уметь полностью выдать вложенное. Сэм, например, обладает всем этим, кроме произношения. Бог знает как, но он умудряется говорить на марсианском с акцентом Бронкса. Вот чем занята Элли. Она диктует. Для того, чтобы ничего не забыть, она находится в полутрансе, и если ее вывести из этого состояния, пропадет все, что она не успела надиктовать.

– Я грокнул, – согласился Джубал, – хотя Беки Веси в качестве марсианского адепта потрясает меня. Впрочем, она была одним из лучших менталистов в шоу-бизнесе. Она выдавала номера, которые заставляли публику визжать от восторга. Стинки, если ты покидаешь это место в поисках тишины и покоя на время работы, почему бы тебе не вспомнить о доме? В новом крыле полно пустых комнат.

– Возможно, так мы и сделаем. Но подождем.

– Милый, – искренне сказала Мириам, – это пришлось бы мне по душе… если Майк выставит нас из Гнезда.

– Ты хочешь сказать, если мы грокнем покинуть Гнездо.

– Это одно и то же.

– Ты говоришь верно, любимая. Но когда мы наконец поедим? Я испытываю прямо-таки немарсианское нетерпение. В Гнезде обслуживали лучше.

– Не хочешь ли ты, чтобы Патти работала над твоим дурацким словарем, заботилась, чтобы всем было удобно, выполняла поручения Майка, да еще и подавала на стол, едва ты проголодаешься, любовь моя? Джубал, Стинки никогда не заслужит сана. Он раб желудка.

– Я тоже.

– И вы, девушки, могли бы помочь Патти, – прибавил Махмуд.

– Что за грубый намек! Ты же знаешь, мы и так делаем все, что она нам дозволяет. И к тому же Тони вряд ли допустит кого-нибудь на свою кухню. – Она поднялась. – Джубал, идемте взглянем, что там готовится. Тони будет польщен, если вы посетите его кухню.

Джубал отправился за ней. Тони сперва взъярился, но увидев, кого привела с собой Мириам, просиял и с чрезвычайной гордостью показал свое рабочее место, перемежая объяснения проклятиями в адрес, подонков, разрушивших его кухню в Гнезде. Тем временем черпак продолжал совершенно самостоятельно опускаться в горшок с соусом и поливать спагетти на сковородке.

Вскоре обед был готов. Джубал отказался сесть во главе длинного стола, найдя себе место поскромнее. Патти села справа от центрального места, которое осталось свободным… Но Джубал то и дело подавлял ощущение, что там сидит Человек с Марса, и все его видят, кроме него самого.

Напротив него сидел д-р Нельсон.

Джубал подумал, что был бы удивлен, если бы Нельсона здесь не оказалось. Он кивнул ему.

– Привет, Свен.

– Привет, док. Разделим воду.

– Пусть никогда не мучает тебя жажда. Кто ты здесь? Домашний врач?

Нельсон помотал головой:

– Студент.

– Ага. Чему-нибудь научился?

– Я узнал, что можно обойтись без медицины.

– Я ответил бы то же, спроси ты меня. Видел Вана?

– Он будет либо поздно вечером, либо завтра рано утром. Его корабль только-только приземлился.

– Он всегда приходит сюда?

– Он вечный студент. У него нет возможности задерживаться тут надолго.

– Было бы здорово встретиться. Я не видел его год или около того. – Джубал заговорил с соседом справа, а Нельсон – с Доркас, сидящей рядом с ним. Джубал ощущал за столом все то же трепетное ожидание. Оно значительно усилилось, хотя никаких внешних признаков не было заметно. Тихий семейный обед в спокойной обстановке. По кругу была пущена вода. Когда стакан дошел до Джубала, тот отпил глоток и передал его девушке слева от себя – с округлившимися глазами и слишком испуганной, чтобы поддерживать с ним светскую болтовню – и сказал:

– Предлагаю тебе воду.

– Благодарю за воду, – с трудом выдавила она. – О… Джубал. – И это было все, что он услышал от нее за весь обед. Когда стакан обошел весь стол и был поставлен напротив свободного стула, в нем оставалось на мизинец воды. Он поднялся сам собой в воздух, наклонился, и вода из него исчезла. Стакан опустился на стол. Джубал подумал, что он, видимо, принимает участие в Делении Воды во Внутреннем Храме… и, возможно, в свою честь. Хотя это нисколько не напоминало вакхического разгула, который, как он думал, обязательно должен сопутствовать приему нового брата. Было ли это из-за новой для них обстановки? Или же он просто услыхал в неопределенной молве то, что хотел услыхать?

Или же они свернули все из-за того, что он отличается от них?

Это казалось похожим на правду… и огорчало его. Он уверял себя, что это к лучшему: не придется объяснять свой отказ от того, чего он сторонился даже в молодости, а уж теперь и подавно не собирался менять свои вкусы.

И все же… черт бы побрал!

Пусть никто и не заикается о коньках. Бабушка слишком стара и слаба, и это просто невежливо. Хильда, ты принесешь лото, и мы все поиграем. Бабушка любит лото. Мы покатаемся на коньках в другой раз. Хорошо, дети?

Это была обидная мысль. Джубал предпочел бы коньки. Пусть даже ценой сломанного бедра. Он выбросил эту мысль из головы и заговорил с соседом справа. Его звали, насколько он помнил, Сэмом.

– Эта неудача только кажущаяся, – заверил его Сэм. – Птенцы вот-вот вылупятся, и мы растечемся по стране. Конечно, у нас и дальше будут трудности, ибо ни одно общество не позволит безнаказанно бросать вызов его основам. А мы бросаем вызов всему, от святости собственности до святости семьи.

– Собственности тоже?

– Собственности в современном ее виде. До сих пор Майк противостоял лишь нескольким мошенникам. Но что произойдет, когда появятся тысячи, десятки тысяч, сотни тысяч людей, которых не смогут задержать запоры банковских подвалов, и только самодисциплина будет удерживать их от того, чтобы брать все, что захочется? Конечно, эта дисциплина гораздо сильнее, чем любой внешний запрет, но ни один банкир не грокнет этого, пока сам не пройдет тернистый путь учения… и тогда он уже не сможет быть банкиром. Что станется с рынком, если люди будут знать, вверх или вниз пойдут те или иные акции?

– А вы знаете?

Сэм покачал головой.

– Не интересуюсь. Но Сол – вон тот здоровенный еврей, мой двоюродный брат – грокает все эти вещи вместе с Элли. Майк велит им быть осторожными, чтобы не вызывать слишком уж большой паники, и они пользуются десятком фиктивных счетов… Но каждый обученный человек может извлечь любое количество денег из чего угодно: из земли, акций, скачек, азартных игр и так далее, если его соперники – люди неразбуженные. Нет, деньги и собственность не пропадут, Майкл говорит, что они нужны, но эти концепции будут поставлены с ног на голову, и люди либо должны будут выучить новые правила, преодолеть тот тяжелый путь, который мы уже прошли, либо остаться далеко позади. Что произойдет с «Лунными Предприятиями», если главным средством доставки всего чего угодно станет телепортация?

– Мне продавать? Или покупать?

– Спросите Сола. Он может воскресить любую корпорацию, а может привести ее к краху. Или может не трогать ее пару веков. Но возьмите любую другую профессию. Как может учительница дать что-то детям, которые знают больше нее? Что станется с врачами, если все будут здоровы? Что произойдет со швейной промышленностью, если одежда перестанет быть необходимой, а женщины перестанут уделять столько внимания тряпкам (хотя вряд ли когда-нибудь полностью потеряют к ним интерес), и никто тебе и слова не скажет, если ты пройдешься по улице нагишом? Что будет с сельским хозяйством, если человек сможет приказать сорнякам не расти, а урожай убрать без помощи «Интенейшнл Харвестер»? Возьмите любое занятие – наше учение меняет его до неузнаваемости. Вот одно только изменение, которое сотрясет как семью (в ее теперешней форме), так и собственность. Джубал, вы знаете, сколько в год тратится на всевозможные противозачаточные средства?

– Немного представляю, Сэм. Почти миллиард только на путные контрацептивы… и более половины – на абсолютно бесполезные патентованные средства.

– Ах да, вы же врач.

– В прошлом.

– Что станется с этой отраслью… и визгливыми моралистами, когда женщина будет одеваться исключительно по доброй воле, когда она будет иммунна к болезням… и изменится настолько, что будет желать половой близости с искренностью, не снившейся даже Клеопатре? Но любой мужчина, попытавшийся изнасиловать ее, моментально умрет, если она грокнет это, не успев даже понять, что происходит. Когда женщина освободится от комплекса вины и страха… но будет неуязвимой? Я гроша ломаного не дам за фармацевтическую промышленность. А что ожидает другие виды промышленности, законы, институты, убеждения, предрассудки и прочую чепуху?

– Я не грокаю в полноте, – признался Джубал. – Это затрагивает предмет, представляющий для меня весьма слабый интерес.

– Один только институт не будет разрушен. Семья.

– Вот как?

– Именно так. Вместо этого семейные отношения будут очищены, укреплены, они станут терпимыми. Точнее, это будут восхитительные отношения. Видите вон ту особу с длинными черными волосами?

– Да. Я уже имел возможность оценить их красоту.

– Она знает, что красива, и подросла на полтора фута с тех пор, как мы начали посещать церковь. Это моя жена. Чуть больше года тому назад мы грызлись между собой, как две остервенелые собаки. Она ревновала… Я был невнимателен. Она мне надоела. Да мы оба друг другу надоели, и только дети удерживали нас от развода. Они и ее одержимость. Я знал, что она не позволит мне уйти без скандала, и что мне не хватит духа вторично жениться я моем возрасте. Поэтому я прихватывал на стороне, когда бывал случай. У профессора много соблазнов, хотя частенько это выходит боком. Рут тихо бесилась. А иногда – не тихо. А потом мы пришли в церковь. – Он счастливо улыбнулся. – И я влюбился в собственную жену. Сейчас она у меня на первом месте.

Сэм говорил, сидя вполоборота к Джубалу, слова его терялись в шуме. Его жена сидела далеко от него. Вдруг она подняла голову и отчетливо сказала:

– Это преувеличение, Джубал. Я у него месте на шестом.

Муж обернулся к ней.

– Убирайся из моего мозга, красотка! У нас мужской разговор. Удели-ка лучше внимание Ларри. – Он бросил в нее хлебным катышком.

Она остановила его на полпути и метнула назад.

– Я уделю Ларри все внимание, которого он заслуживает… но позднее. Джубал, этот грубиян не дал мне закончить. Шестое место – это прекрасно! Потому что до нашего прихода к Майклу моего имени в его списке вовсе не значилось. За двадцать лет совместной жизни я ни разу не поднималась до шестого места.

– Дело в том, – спокойно сказал Сэм, – что мы теперь истинные супруги, и супружество это куда сильнее, чем могло быть в прежние времена. Мы пришли к этому через обучение, где кульминацией было взаимное сближение с другими такими же обученными. Семейная жизнь каждого из нас ограничена нашей маленькой группой. Обычно супругами бывают официально зарегистрированные пары. Иногда – нет. И если нет, то смена партнеров происходит без сердечной боли и приводит к более теплым отношениям «разошедшихся» супругов, как в постели, так и вне ее. Никаких потерь, обоюдный выигрыш. Черт возьми, пары образуют не только мужчины с женщинами. Возьмем Доун и Джил. Они грокают друг друга почище акробатической команды.

– Хм… Я-то думал о них как о женах Майка.

– Они в равной степени жены каждого из нас. И Майк не более принадлежит им, нежели прочим. Майк делит себя со всеми и обычно бывает слишком занят, чтобы уделять кому-нибудь особое внимание. – Сэм помолчал. – Если уж и говорить о ком-то как о жене Майка, так это Патти. Хотя она всегда настолько занята, что их отношения скорее духовные, нежели физические, Патти с Майком слишком активны, когда приходится уминать матрац.

Патти сидела еще дальше, чем Рут. Однако она подняла голову и возразила:

– Сэм, милый, я не чувствую себя слишком активной.

– Слыхали? – горестно вопросил Сэм. – Единственный минус этой церкви в том, что все всегда все слышат!

Этим он вызвал на себя беглый огонь со стороны своих братьев иного пола. Однако он показал, что умеет защищаться, и умело отражал атаку (пальцем при этом не пошевелив), пока полная тарелка макарон, брошенная, насколько понял Джубал, Доркас, не угодила ему прямо в лицо.

Какое-то время Сэм сидел, словно пораженный в самое сердце. Потом макароны с его лица исчезли сами по себе. Исчезли также и брызги с рубашки Джубала.

– Не давай ей больше, Тони. Она теряет пищу. Пускай поголодает.

– На кухне полно всякой еды, – возразил Тони. – Знаешь, Сэм, ты хорошо смотришься в макаронах. Подливка удалась, правда?

Перед Доркас появилась новая тарелка, полная макарон.

– Очень хорошая подливка, – кивнул Сэм. – Я проглотил то, что попало в рот. Это из чего? Или лучше не спрашивать?

– Вырезка из полисмена, – ответил Тони.

Никто не засмеялся. Джубал даже подумал, шуткой ли была эта шутка. Потом он припомнил, что его братья часто улыбаются, но редко смеются. И кроме того, полисмен был бы неплохой пищей. Но подливка не могла быть приготовлена из «длинной свиньи» <Длинная свинья – название людей, предназначенных в пищу у полинезийских каннибалов>, иначе имела бы привкус свинины. Эта же имела отчетливый вкус говядины.

Он сменил тему.

– Что мне больше всего нравится в этой религии…

– Религии? – перебил его Сэм.

– Ну, можно назвать это церковью.

– Да, – согласился Сэм, – наше учение соответствует всем функциям церкви, и его квазитеология подходит под некоторые существующие религии. Я втянулся, потому что был законченным атеистом… а теперь я верховный жрец и толком не знаю, во что я верю.

– Насколько я понял, вы говорили, что были иудаистом?

– Из потомственных раввинов. Поэтому и стал атеистом. А Сол и моя жена Рут – иудаисты. Поговорите с Солом и вы увидите, что одно другому не помеха. Рут, стоило ей перешагнуть через барьер, стала прогрессировать гораздо быстрее меня. Она стала жрицей задолго до того, как я стал жрецом. Но в ней больше духовности. Она думает гонадами <Гонады – половые железы>. Что до меня, то я проделал весьма тяжкий путь.

– Учение, – повторил Джубал. – Вот, что мне нравится. Вера, на которой меня взрастили, ни от кого не требует никаких знаний. Только исповедуйся вовремя – и будешь спасен. Считай, что ты уже в безопасности в руках Христовых. Человек может быть тупицей, не умеющим считать до десяти, и вместе с тем ему позволительно считаться одним из избранников Божьих, ему гарантировано вечное блаженство. И все потому лишь, что он был «обращен». Он может не понимать Библию и даже не знать о существовании иных книг. Ваша церковь не принимает такого «обращения», насколько а грокаю…

– Вы грокаете верно.

– Человек может начать с одного только желания учиться и, если захочет, пройдет долгий и трудный путь. Я грокаю, это полезно.

– Более чем полезно, – согласился Сэм. – Необходимо. Многие концепции нельзя понять без знания языка. И учение, которое дает множество разнообразнейших знаний – от умения жить без драк до умения доставить удовольствие жене целиком вытекает из концептуальной логики… из понимания того, кто ты есть, почему ты здесь и как ты устроен – и соответствующего поведения. Счастье – это возможность поступать так, как предназначено природой… Но английские слова тавтологичны и пусты. Марсианские же – законченный набор рабочих инструкций. Я говорил, что у меня был рак, когда я пришел сюда?

– Вот как? Нет.

– Я и сам не знал. Это Майк грокнул. И послал меня на рентген, чтобы я убедился. А потом мы стали работать. «Веролечение». «Чудо». В клинике это назвали бы «спонтанной ремиссией». А для себя я это понял так: «мне стало лучше».

Джубал кивнул.

– Обычная профессиональная болтовня. Иногда рак рассасывается неизвестно почему.

– Почему рассосался этот, мне известно. К тому времени я уже начал контролировать свое тело. С помощью Майка я починил «поломку».

Теперь я делаю такие вещи без посторонней помощи. Хотите, остановлю сердце?

– Спасибо, я уже видел, как это делает Майк. Мой уважаемый коллега, Хрипун Нельсон, не был бы здесь, если бы то, о чем вы говорили, было бы просто веротерапией. Это волевой контроль. Я грокаю.

– Простите. Мы все знаем эту вашу способность.

– Хм… Я не могу сказать, что Майк обманщик, потому что он не умеет лгать. Парень просто слегка предвзято ко мне относится.

Сэм покачал головой.

– Я говорил с вами довольно-таки долго. Хотел проверить сам, что бы там Майк ни говорил. Вы грокаете. Я представить себе не могу, на что бы вы оказались способны, возьмись вы выучить язык.

– Ни на что. Я старый человек, и способности мои невелики.

– Я все-таки останусь при своем мнении. Другим Первопризванным для того, чтобы достигнуть реального прогресса пришлось учить язык. Даже те трое, что постоянно жили с вами, обучались, когда появились у нас – под гипнозом. Все, кроме вас… но вам это и не требуется. Разве что вы захотите смахивать с лица макароны, не пользуясь полотенцем. А это, как я грокаю, вряд ли вас заинтересует.

– Предпочитаю смотреть на это со стороны.

За столом почти никого не осталось. Люди уходили, когда кому хотелось, безо всяких церемоний. Рядом с Сэмом остановилась Рут.

– Вы собираетесь сидеть здесь всю ночь? Или вас вынести вместе с грязной посудой?

– Чувствуете, кто в семье главный? Идемте, Джубал. – Сэм на секунду задержался, чтобы поцеловать жену.

Они вернулись в комнату со стереобаком.

– Есть что-нибудь новенькое? – поинтересовался Сэм.

– Прокурор округа, – отозвался кто-то, – распространяется, что сегодняшние бедствия – наших рук дело… Но не признается, что не знает, каким образом нам это удалось.

– Бедняга. Он сломал свою деревянную ногу, да и зубки болят, – сказал Сэм. – Как я говорил, мы ожидали, что встретим подобные трудности. Будет и хуже, пока мы не сформируем благоприятное общественное мнение. Но Майк не спешит. Мы закрываем Церковь Всех Планет. Она уже закрыта. Мы перебираемся в другое место и открываем Конгрегацию Единой Веры – и нас снова вышибают. Тогда мы открываем где-нибудь Храм Великой Пирамиды, а в нашу паству валом валят полные и полнеющие женщины и некоторые из них перестают быть как толстыми, так и глупыми. А если Медицинская Ассоциация, местный бар, газеты и политики начинают наступать нам на пятки – что ж, мы открываем Братство Баптистов еще в каком-нибудь городке. И каждый раз наши ряды пополняются обученными людьми, которым нельзя причинить зло. Когда Майк начал около двух лет назад, он ни в чем не был уверен, и ему помогала лишь одна неопытная жрица. Теперь у нас крепкое Гнездо… и умелые пилигримы, которых мы задействуем позднее. Однажды мы станем слишком сильными, чтобы заводить на нас дело.

– Что ж, – согласился Джубал. – Иисус наделал немало шума всего лишь с дюжиной апостолов.

Сэм расплылся в счастливой улыбке.

– Еврейский парень. Спасибо, что вы упомянули о Нем. Это лучший человек моего народа, и все мы знаем это, хотя большинство из нас не говорят о Нем. Это был еврейский парень, который делал добро, и я горжусь им. Пожалуйста, заметьте, что Иисус не стремился сделать все за одну среду. Он создал организацию с перспективой роста. Майк тоже терпелив. Терпение – это такая значительная часть учения, что даже не воспринимается как терпение. Все происходит автоматически. Главное – не напрягаться.

– В мое время это была довольно распространенная позиция.

– Не позиция. Действие учения. Джубал, я грокнул, вы устали. Хотите, я сниму усталость? Или предпочитаете поспать? Если нет, наши братья проговорят с вами всю ночь, а вам так и не захочется спать. Вы ведь знаете, как мало мы спим.

Джубал зевнул.

– Предпочитаю хорошую отмочку в горячей ванне и восемь часов сна. Я поговорю с нашими братьями завтра… и в остальные дни.

– И не один раз, – кивнул Сэм.

Джубал отыскал свою комнату. Тут же появилась Патти; она наполнила ванну, разобрала постель, не притронувшись к ней, поставила на столик у кровати его любимые напитки, смешала коктейль и поставила стакан на полочку в ванной. Джубал не спешил ее выпроваживать: ему хотелось разглядеть татуировки. К тому же он достаточно знал о синдроме, который заставляет человека полностью покрывать рисунками свою кожу, и понимал, что обидит Патти, если не попросит ее показать себя.

И он не испытывал того страха, который обуял Бена в подобной ситуации. Он разделся и, усмехаясь про себя, подумал, что сделал это вполне естественно, хотя прошло немало лет с тех пор, как он последний раз раздевался перед женщиной. Патти тоже восприняла это очень естественно. Они лишь коснулась рукой воды, чтобы убедиться, что та не слишком горяча.

Когда Джубал лег в ванну, она очень подробно рассказала, что означает тот или иной рисунок и в какой последовательности их надо рассматривать.

Джубал был ошеломлен и рассыпался в лестных эпитетах, хотя и облек их в форму бесстрастных суждений критика. Это была виртуознейшая из всех работ иглой, какие ему доводилось видеть. Его знакомая японка смотрелась бы рядом с Патти, как дешевенький гобелен рядом с персидским ковром.

– Они немножко изменились, – рассказывала ему Патти. – Взять хотя бы святое рождение. Эта задняя стена сейчас смотрится слегка изогнутой… А кровать становится похожей на хирургический стол. Я думаю, Джордж не обидится. С тех пор, как он отправился на небеса, меня не касалась игла… И если со мной происходят чудесные превращения, тут, наверное, не обошлось без него.

Джубал подумал, что Патти немножко чокнутая, но все равно прелесть. Ему нравились люди с чудинкой. «Соль земли» вызывала в нем скуку. Впрочем, не слишком она и чокнутая, поправился он. Тем временем Патти, не вставая с места, собрала разбросанную им одежду и повесила ее в гардероб. Она была очевидным доказательством того, что человеку не обязательно быть здравомыслящим и общем смысле, чтобы извлекать пользу из учения, которое, видимо, мальчик мог объяснить любому.

Он почувствовал, что ей пора уходить, и пришел на помощь, попросив ее поцеловать за него крестных дочерей: сам он забыл.

– Я устал, Патти.

Она кивнула.

– А меня ждет работа над словарем. – Она нагнулась и быстро, но тепло поцеловала его. – Я передам это девочкам.

– И частичку – Лапушке.

– Да, конечно. Она грокает вас. Джубал. Она знает, что вы любите змей.

– Хорошо. Разделим воду.

– Вы есть Бог, Джубал. – Она вышла. Джубал поудобнее устроился в ванной и с удивлением обнаружил, что совершенно не устал. И ломота в костях прошла. Это Патти – словно тоник. Сгусток счастья. Хотел бы он, чтобы его не мучали сомнения… Впрочем, лучше оставаться таким, как он есть: старым, искренним и снисходительным к себе.

Джубал вымылся, вытерся и решил побриться, чтобы не торопиться перед завтраком. Потом он запер дверь, погасил верхний свет и улегся в постель.

Он оглянулся в поисках чего-нибудь почитать, и, ничего не обнаружив, почувствовал досаду: эта привычка была посильнее прочих. Он изрядно глотнул из стакана и погасил ночник.

Разговор с Патти, похоже, перебил ему весь сон. Он еще не спал, когда пришла Доун.

Он почувствовал чье-то присутствие.

– Кто там?

– Доун <Dаwn (англ.) переводится как восход, заря>.

– Какой еще восход? Сейчас еще только… О!

– Да, Джубал. Это я.

– Проклятье, я думал, что запер дверь. Детка, марш отсюда. Эй! Убирайся с постели! Брысь!

– Хорошо, Джубал. Но сперва я хочу что-то сказать.

– Что?

– Я давно люблю вас. Примерно так же давно, как Джил.

– Что ж, очень… Кончай городить чепуху и тряси своей маленькой попкой за дверью.

– Хорошо, Джубал, – послушно сказала она. – Но пожалуйста, выслушайте сперва кое-что. Про мужчин и женщин.

– Не сейчас. Расскажешь утром.

– Сейчас. Джубал.

– Говори, – вздохнул он. – Но оставайся, где ты есть.

– Джубал… возлюбленный мой брат. Мужчин больше всего заботит, как женщина выглядит. Поэтому мы стараемся выглядеть красивыми, и это хорошо. Вы знаете, что я зарабатывала стриптизом. Мне нравилось, когда мужчины любовались моей красотой, которую они видели во мне. Они получали удовольствие. Но удовольствие получала и я, зная, что могу предложить им то, в чем они нуждаются.

Джубал зевнул.

Но, Джубал, женщины – не мужчины. Нас интересует, что представляет собой мужчина. Иногда нас интересует что-нибудь глупое, типа: здоров ли он? Или: будет ли он заботиться о моих детях, будет ли он добр к ним? Или иногда: добр ли он? Как добры вы, Джубал. Красота, которую мы видим в вас – не та красота, которую вы видите в нас. Вы прекрасны, Джубал.

– Ради бога!

– Я думаю, вы сказали верно. Вы есть Бог, и я есть бог… И вы нужны мне. Я предлагаю вам воду. Согласны вы разделить ее, чтобы мы стали ближе?

– Слушай-ка, девочка, если я верно понял, что ты предлагаешь…

– Вы грокнули, Джубал. Разделить все, что имеем. И себя.

– Я так и думал. Милая моя, тебе-то есть что делить, но… я… Ты пришла слишком, поздно. Я очень жалею, честное слово, поверь мне. Спасибо тебе. Большое спасибо. А теперь уходи и дай старому человеку поспать.

– Вы выспитесь, когда ожидание заполнится. Джубал… я могу влить в вас силы. Но я ясно грокаю, что это не нужно.

"Проклятье, это и не было нужно!"

– Нет, Доун. Спасибо, милая.

Она опустилась на колени и склонилась над ним.

– Еще пару слов. Джил сказала, чтобы я плакала, если вы будете спорить. Должна ли я залить слезами вашу грудь? И разделить с вами воду таким образом?

– Завтра я поставлю Джил в угол!

– Да, Джубал. А я начинаю плакать. – Не было слышно ни звука, но через пару секунд ему на грудь упала крупная теплая слеза… потом вторая, третья… Слезы капали одна за другой, и не было слышно ничего, кроме тихого всхлипывания.

Джубал мысленно выругался, протянул к Доун руки… и смирился с неизбежным.

### Глава 36

Джубал проснулся свежим, отдохнувшем и счастливым. Так хорошо он не чувствовал себя уже, много лет. За последнее время он привык к черным периодам между пробуждением и первой чашкой кофе, когда приходится убеждать себя, что завтра не может не быть немножко лучше.

Этим же утром он поймал себя на, том, что насвистывает. Он пристыдил себя, но через минуту снова свистел какой-то мотив.

Он увидел себя в зеркале, криво ухмыльнулся, но тут же расплылся в широченной улыбке.

– Неисправимый старый развратник! Тебя же скоро на бойню свезут! – Он заметил на груди седой волосок, выдрал его, нимало не заботясь о множестве не менее седых волосков рядом, и вышел взглянуть на мир.

За дверью он сразу же столкнулся с Джил. Случайно? Он больше не доверял никаким совпадениям в этом menage <Мenage (фр.) – жилище>. Здесь все было наперед запрограммировано, как в компьютере.

Она бросилась ему на шею.

– Джубал, как мы все любим вас! Вы есть Бог.

Он возвратил ее поцелуй с тем же теплом, как он был дан, грокнув, что поступить иначе было бы лицемерием, и обнаружив, что целовать Джил было почти то же, что целовать Доун, хотя и было какое-то различие, но его можно было лишь ощутить, а не сформулировать.

Наконец он отстранил Джил.

– Послушай, маленькая Мессалина… это ведь ты все подстроила!

– Джубал, милый… вы были великолепны!

– Хм… откуда, черт побери, ты знаешь, что я смог?

Она с наивнейшим видом посмотрела ему в глаза.

– Ну, я была уверена с тех еще пор, когда мы с Майком жили у вас. Видите ли, даже тогда, когда Майк спал… находился в трансе… он мог видеть, что творится вокруг, и временами ему требовалось взглянуть на вас… задать вопрос, или еще что… посмотреть, не спите ли вы.

– Но я спал один! Всегда.

– Да. Я не это хотела сказать. Мне часто приходилось объяснять вещи, которые он не понимал.

– Хм!.. – Он решил не продолжать тему. – Но все равно это ты подстроила.

– Я грокаю, что в душе вы не сердитесь. Мы должны были залучить вас в Гнездо. Вы нужны нам. Поскольку вы застенчивы и смиренны в своей доброте, мы сделали все необходимое, чтобы приветствовать вас, не нанося душевного ущерба. И мы не сделали вам зла, как вы грокаете.

– Что значит это «мы»?

– Это было Деление Воды всем Гнездом, как вы грокнули. Вы пришли к нам. Даже Майк проснулся ради этого… и грокнул вместе с вами, и мы все стали ближе.

Джубал поспешно выкинул из головы очередной вопрос.

– Значит, Майк наконец проснулся. Вот отчего у тебя глазки блестят.

– Не только из-за этого. Мы всегда радуемся, когда Майк бодрствует, это большая радость… Но он никогда не бывает не с нами. Джубал, я грокаю, что вы еще не во всей полноте грокаете наше Деление Воды. Но ожидание заполнится. Майк тоже сначала не грокал этого… Он думал, что это нужно только для зарождения яиц, как на Марсе.

– Ну… это основная цель. Дети. А заниматься этим в моем пострепродуктивном возрасте просто глупо.

Она покачала головой.

– Дети – это только одна сторона… но не основная цель. Дети наполняют смыслом будущее, и это хорошо. Только в трех или четырех, реже больше случаях женщина зачинает ребенка… из тысяч раз, когда она может разделить себя. И это – основная цель, ради которой мы и делаем дело так часто. Если бы речь шла только о воспроизведении, мы сходились бы куда реже. Это деление и сближение, навеки и всегда. Джубал, Майк грокнул это, потому что на Марсе две этих вещи – зарождение яиц и сближение – совершенно отдельны… и он грокнул, что наш способ – лучше. Какое счастье не быть марсианином… быть человеком… женщиной!

Он внимательно посмотрел на нее.

– Детка, у тебя будет ребенок?

– Да, Джубал. Я грокнула, что ожидание пришло к концу и я свободна поступать как хочу. Большей части женщин Гнезда не требуется ждать, но мы с Доун постоянно заняты. Но когда мы грокнули, что я достигла развилки, я грокнула, что после нее должно быть ожидание, и вы увидите, что так и будет. Майк не будет восстанавливать Храм, поэтому верховные жрицы смогут без спешки выносить детей. Ожидание всегда заполняется.

Из всего потока высоких слов Джубал выделил основной факт… или уверенность Джил в такой возможности. Что ж, вне всякого сомнения, у нее была сильная поддержка. Он решил понаблюдать за ходом событий и для этого пригласить ее пожить у него. Все эти суперменские методы Майка, конечно, хороши, но не мешает иметь под руками и современное оборудование. Он не мог допустить, чтобы Джил скончалась от эклампсии <Эклампсия – поздний токсикоз беременных> или чего-нибудь подобного. Хотя бы и пришлось обойтись с ребятами невежливо.

Он подумал о другой возможности, но решил не упоминать о ней.

– Где Доун? И где Майк? Что это все будто повымерли? – Вокруг никого не было видно и слышно… и все же странное ощущение ожидания чего-то радостного сделалось еще сильнее. Он ожидал, что после церемонии напряжение ослабнет, но в воздухе чувствовалось напряжение. Ему неожиданно вспомнилось, как он совсем маленьким мальчиком впервые попал в цирк. И вдруг кто-то закричал: «Смотрите, слоны!»

И Джубал почувствовал, что, будь он чуточку повыше, он смог бы увидеть слонов за возбужденной толпой. Но здесь не было никакой толпы.

– Доун просила меня поцеловать вас за нее. Она будет занята часа три. И Майк тоже занят. Он снова в трансе.

– О-о!

– НУ зачем так грустно? Он скоро освободится. Он специально работает сейчас так много, чтобы побыстрее закончить и поговорить с вами. И освободить всех нас. Дюк всю ночь мотался по городу, скупая высокоскоростные диктофоны, которые мы используем для работы. Сейчас все, кто только способен диктовать, под завязку напичканы марсианскими словами и выражениями, так что скоро Майк освободится и придет сюда. Доун как раз сейчас начинает диктовать. Я окончила один этап, заскочила сюда пожелать вам доброго утра, а сейчас мне снова пора бежать, чтобы Майк закачал в меня еще одну порцию марсианского, на этот раз последнюю. Так что меня не будет чуточку дольше, чем Доун. А вот поцелуй Доун… первый был от меня лично. – Она обвила руками его шею и приникли к его губам. Прошло некоторое время, прежде чем она оторвалась от него и воскликнула: – Как хорошо-то! И зачем было столько ждать? До скорого!

В обеденной комнате, куда зашел Джубал, почти никого не было. Дюк поднял голову, улыбнулся, помахал рукой и вновь принялся уписывать еду за обе щеки. Не похоже было, что он всю ночь провел на ногах.

Беки Веси взглянула, кому это машет Дюк, и радостно воскликнула:

– Привет, старый развратник! – Ухватила Джубала за ухо, притянула к себе и прошептала: – Я все знаю… почему вас не было рядом, чтобы утешить меня, когда профессор умер? – и сказала громко: – Садитесь, мы вас немного покормим, а вы тем временем расскажете, какую чертовщину выбрали для своего следующего сюжета.

– Минутку, Беки. – Джубал обогнул стол. – Привет, Шкипер. Как долетели?

– Без проблем. Как за молоком в соседнюю деревню съездил. Я думаю, вы незнакомы с миссис Ван-Тромп. Дорогая, основатель всего этого, единственный и неповторимый Джубал Харшоу. Двоих таких было бы уже много.

Жена капитана была высокой простой женщиной со спокойными глазами, в которых застыло выражение, свойственное всем капитанским женам. Она словно и сейчас ждала возвращения мужа. Миссис Ван-Тромп поднялась, чтобы поцеловать Джубала.

– Вы есть бог.

– И вы есть Бог. – Теперь он мог отнестись к этому спокойно, как к ритуалу… Проклятье, если говорить это слишком часто, можно потихоньку свихнуться и поверить… а мягкое, но прочное кольцо рук уже охватило его. Он решил, что жена шкипера по части поцелуев может кое-чему поучить Джил. Она (как это формулировала Энн?) уделяла поцелую полное внимание, ни на что не отвлекаясь.

– Знаете, Ван, – сказал он, – я не удивился, увидев вас здесь.

– Что ж, – ответил тот, – человек, который регулярно бывает на Марсе, должен уметь разговаривать с аборигенами.

– Вести переговоры, да?

– Есть и другие стороны. – Ван-Тромп потянулся за тостом. Тот сам поднялся и лег ему в ладонь. – Хорошая еда, хорошая компания.

– Не спорю.

– Джубал, – позвала мадам Везант. – Кушать подано! Джубал вернулся на свое место и обнаружил на столе яйца, апельсиновый сок и прочую обычную для завтрака снедь. Беки похлопала его по бедру.

– Неплохое молитвенное собрание, правда, мой бычок?

– Женщина, занимайся своими гороскопами!

– Кстати, о гороскопах. Миленький, мне надо знать точное время вашего рождения.

– У меня три дня рождения: меня пришлось доставать по частям.

Беки произнесла нечто непечатное.

– Я узнаю.

– Здание суда сгорело, когда мне было три года. Как это, интересно, ты узнаешь?

– Есть способы. Хотите поспорить?

– Если будешь и дальше прерывать меня, то увидишь, что не такая уж ты и взрослая, чтобы тебя нельзя было отшлепать. Как ты поживаешь, девочка?

– А как вы думаете? Как я выгляжу?

– Кровь с молоком. Чуток раздалась пониже талии. Покрасилась.

– Ничего подобного. Я уже давно не пользуюсь хной. Оставайтесь с нами; и мы избавим вас от этой чахлой белой растительности, а взамен вырастим свежий газончик.

– Беки, я не собираюсь молодиться. Я прошел трудный путь, стал совсем дряхлым, и собираюсь теперь насладиться этим. Кончай трещать и дай человеку поесть.

– Слушаюсь, сэр. Все равно вы старый развратник.

Джубал как раз вставал из-за стола, когда вошел Человек с Марса.

– Отец! То есть Джубал!

Майк бросился к Харшоу и поцеловал его.

Джубал мягко оттолкнул его.

– Ты уже не мальчик, сынок. Сядь и поешь. Я посижу рядом.

– Я пришел не завтракать, я пришел к тебе. Мы найдем место и поговорим.

– Отлично.

Они нашли свободную комнату, и Майк втащил в нее Джубала. Он вел себя словно маленький мальчик, радующийся, что наконец-то встретил любимого деда. Майк подтащил Джубалу большое кресло, а сам растянулся рядом на кровати. Они были в том крыле отеля, где находилась частная посадочная площадка. На нее выходили высокие французские окна <Французские окна – двустворчатые окна, доходящие до пола> комнаты. Джубал поднялся, чтобы передвинуть кресло так, чтобы не сидеть лицом к свету, и с легкой досадой обнаружил, что кресло двигается куда надо само собой. Перемещение предметов, конечно, экономило силы и деньги (особенно на стирку: его рубашка, забрызганная вчера соусом, была так чиста, что он снова надел ее) и было явно предпочтительнее безмозглых механизмов. И все же Джубал никак не мог привыкнуть к телекинезу без проводов и волн. Он относился к нему так же, как во времена его детства порядочные благопристойные лошади относились к самобеглым экипажам.

Вошел Дюк, принес бренди и стаканы.

– Спасибо, Людоед, – сказал Майк. – Ты что, новый дворецкий?

– Кто-то же должен этим заниматься, Чудовище. Ты же засадил всех, у кого есть мозги, за диктофоны.

– Ну, через пару часиков они освободятся, и ты сможешь вернуться к своему распутству. Дело сделано, Людоед. Финиш.

– Весь чертов марсианский в одной книжке? Знаешь, Чудовище, поищу-ка я у тебя в мозгах сгоревшие кондючки.

– Нет-нет, только простейшие знания, которыми я располагаю… располагал, потому что чувствую себя совершенно выжатым. Верхоглядам вроде Стинки потребовалось бы лет сто торчать на Марсе, чтобы овладеть тем, чего я никогда не учил. Но я на славу поработал. Шесть недель субъективного времени с пяти утра или когда там мы присоединились к делению… И теперь те, кто подюжей, смогут закончить дело, а я тем временем поделюсь. – Майк потянулся и зевнул. – Хорошо. Законченная работа всегда поднимает настроение.

– Ты еще во что-нибудь впряжешься, не успеет окончиться день. Босс, это марсианское чудовище не может сидеть без дела. За два последних месяца сейчас он отдыхает первый раз. Ему остается только записаться в Анонимные Работники. Или же вам надо почаще нас навещать. Вы оказываете на него хорошее влияние.

– Бог уже позабыл, когда я это делал последний раз.

– Иди-ка отсюда, Людоед, и кончай врать.

– Врать! Да я теперь по твоей милости только и делаю, чти говорю правду, и в том притоне, где я живу, от этого сплошные проблемы. – Дюк вышел.

Майк поднял свой стакан.

– Разделим воду, отец.

– Пей до дна, сынок.

– Ты есть Бог.

– Майк, я уже наслушался этого от остальных. Уж ты-то этого мне не говори. Я ведь знал тебя «еще яйцом».

– О'кей, Джубал.

– Вот так-то лучше. Когда это ты научился пить по утрам? Если начинать это в таком возрасте, быстро наживешь язву желудка. И никогда не будешь таким счастливым пьянчужкой, как я.

Майк поглядел на стакан.

– Я пью только чтобы разделить воду. На меня это не оказывает никакого действия, да и на любого из нас, если только мы сами не захотим. Однажды я позволил эффекту проявить себя раньше, чем смог с ним справиться. Странное это ощущение. Я грокнул, что в нем мало хорошего. Просто способ рассоединиться на время, не рассоединяясь по-настоящему. Я могу добиться того же эффекта, даже лучшего и безо всяких последствий, которые потом приходится исправлять с помощью транса.

– Экономично.

– Ага. На спиртное мы практически не тратимся. Фактически, вести весь наш Храм стоит гораздо дешевле, чем тебе вести твой дом. Кроме первоначального вложения и замены в интерьере мы тратились только на кофе и булочки: у нас свои понятия об удовольствии. Нам так мало надо, что мне часто приходится придумывать, куда бы деть поступающие деньги.

– Почему тогда ты собираешь пожертвования?

– Мне приходится это делать, Джубал. Публика не ходит на представление, если за него не надо платить.

– Я это знаю, но удивлен, что и тебе это известно.

– Известно. Я грокаю людей, Джубал. Сначала я стал просто проповедовать. Это не сработало. Мы, люди, должны значительно продвинуться в развитии, прежде чем научимся принимать бесплатные дары и ценить их. Я ничего не даю бесплатно до Шестого Круга. Только тогда они начинают принимать… и это гораздо труднее, чем давать.

– Хм… сынок, возможно тебе стоит написать книгу по психологии людей.

– Я и пишу. Но на марсианском. У Стинки есть ленты. – Майк с видом сибарита отпил из стакана. – Мы иногда употребляем спиртное. Вроде этого. Немногим из нас – Солу, мне, Свену, некоторым другим – это нравится. Я научился делать так, чтобы эффект был слаб, но продолжителен. Эйфория сближения при этом очень походит на транс, и не надо отключаться. – Он сделал новый глоток. – Этим я сегодня и занимаюсь: позволяю голове слегка кружиться и радуюсь встрече с тобой.

Джубал изучающе посмотрел на неги.

– Сынок, что-то не дает тебе покоя.

– Да.

– А ты не хочешь поделиться со мной?

– Да. Отец, мне всегда хорошо с тобой, даже если что-то меня тревожит. Но ты единственный человек, с которым говоришь и знаешь, что он грокнет и не будет поражен. Джил… Джил грокает всегда, но если что-то ранит меня, ее это ранит еще больше. То же самое – Доун и Патти… Да, Патти всегда отведет мою боль, но она делает это, принимая ее на себя. Слишком просто было бы мне принимать боль, деля с остальными то, что я не в силах грокнуть не деля. – Майк задумался. – Необходима исповедь. Католики это знают, и у них есть духовно сильные люди, которые этим занимаются. У фостеритов существует групповая исповедь, они пропускают боль через группу людей, и боль истончается. Я должен ввести исповедь на ранней стадии очищения. Мы практикуем это, но спонтанно, когда пилигрим уже и не нуждается в отпущении. Нам нужны для этого сильные духом люди: «грех» редко связан с реальным злом, но грех это то, что грешник грокает грехом, и когда ты грокаешь с ним, это причиняет боль. Я знаю. – Майк помолчал. – Добро – еще не все, одного добра мало. Это была моя первая ошибка, потому что среди марсиан добро и мудрость – одно и то же. Другое дело мы. Возьмем Джил. Когда я встретил ее, ее понятие добра было превосходно. Тем не менее внутри у нее царил хаос, и я мог повредить ей – и себе, – потому что и во мне царил хаос. И мы не скоро обтесались. Ее бесконечное терпение (вовсе не свойственное всем людям), вот что спасало нас… пока я учился быть человеком, а она училась тому, что знаю я.

Но одного добра никогда не бывает достаточно. Холодная мудрость тоже нужна для добрых поступков. Добро без мудрости всегда порождает зло. – Майк помолчал и абсолютно трезвым голосом сказал: – Вот почему я нуждаюсь в тебе, Отец, так же сильно, как люблю тебя. Я нуждаюсь в твоей мудрости и твоей силе… ибо я должен исповедаться тебе.

Джубал поморщился.

– Ради Бога, Майк, не делай из этого мелодрамы. Расскажи, что гложет тебя, и мы найдем выход.

– Да. Отец.

Однако на этих словах Майк замолчал, и надолго. Наконец Джубал нарушил молчание.

– Ты обвиняешь себя в том, что дал разрушить Храм? Я не виню тебя за это. Сам-то ты не сломлен, ты построишь новый Храм.

– Нет-нет, это меня ни капли не заботит!

– Почему?

– Этот Храм был дневником с исписанными страницами. Время начинать новый дневник, а не писать по старым записям. Огонь не может уничтожить знания… и с точки зрения практической политики, такие эффектные гонения в конечном итоге идут только на пользу. Церкви процветают на мученичествах и преследованиях. Это для них лучшая реклама. Фактически, Джубал, последняя пара дней была радостной отдушиной в привычной рутине. Не нанесено никакого ущерба. – Выражение его лица изменилось. – Отец, недавно выяснилось, что я шпион.

– Что ты хочешь сказать, сынок?

– Для Старших. Я послан сюда шпионить за людьми.

Джубал обдумал услышанное. Потом сказал:

– Майк, я знаю, что ты умнейший человек. Ты обладаешь силами, каких нет во мне и каких я никогда не видывал. Но человек может быть гением и, тем не менее, в чем-то заблуждаться.

– Я знаю. Дай мне объяснить и тогда решай, свихнулся я или нет. Ты знаешь, как действуют разведывательные спутники, которые используют Силы Обороны?

– Нет.

– Я не имею в виду технические подробности, которые интересуют Дюка, я имею в виду общую схему. Они кружат вокруг Земли, собирая данные и накапливая их в памяти. Потом, в определенной точке, по команде срабатывает реле, и телепередатчик транслирует все, что увидел. Именно так поступили и со мной. Ты ведь знаешь, что мы, члены Гнезда, используем то, что называют телепатией.

– Мне пришлось в это поверить.

– Это так и есть. Но разговор всегда идет tete-a-tete, и никому в голову не приходит читать чужие мысли без разрешения. Я вообще не уверен, что мы это можем. Даже прошлой ночью связь шла через мозг Доун, а не через твой.

– Что ж, это, пожалуй, удобно.

– В этом искусстве я «только яйцо». Старшие – истинные мастера. Они связались со мной, не поставив в известность, попросту проигнорировав меня, и помимо моей воли все, что я видел, слышал, чувствовал и грокал, пошло на Марс. Я не хочу сказать, что они все это стерли из моей памяти, они прокрутили ленту и, так сказать, сделали копию. Но момент, когда это началось, я почувствовал. Однако все кончилось раньше, чем я смог воспрепятствовать этому. 3атем они отключили связь. Я не мог даже протестовать.

– Хм… На мой взгляд, они поступили с тобой подло.

– Но не по их меркам. И я не стал бы отказываться… Я с радостью сделал бы это добровольно… знай я об этом до того, как покинул Марс. Но они не хотели, чтобы я знал. Они хотели, чтобы я грокал и чтобы ничто мне не мешало.

– Должен добавить, – сказал Джубал, – что если теперь тебе не грозит это чертово вторжение в мозг, то это только хорошо. Это все равно, как если бы все эти два с половиной года рядом с тобой постоянно торчал марсианин и глазел на тебя. Какой от этого вред?

Майк серьезно поглядел на него.

– Джубал, выслушай одну историю. Выслушай внимательно. – Майк рассказал ему о разрушении пятой от Солнца планеты, чьи обломки были теперь астероидами. – Что ты на это скажешь?

– Напоминает предание о потопе.

– Нет, Джубал. Про потоп ты не можешь сказать наверняка, был он или нет. А что ты скажешь о разрушении Помпеи и Геркуланума?

– Ну, это факт, подтвержденный исследованиями.

– Джубал, разрушение пятой планеты Старшими так же истинно, как то извержение Везувия, и описано во всех подробностях. Это не предание, а факт.

– Предположим. Если я правильно понял, ты боишься, что марсианские Старшие могут и с нами обойтись точно так же? Ты извинишь меня, если я скажу, что мне в это трудновато поверить?

– Джубал, не надо быть Старшим, чтобы сделать это. Это требует только знания, как образуется материя. А также тех способностей, которые я время от времени пускаю в ход. Просто сперва необходимо грокнуть, что ты собираешься делать. Я это могу прямо сейчас. Скажем, есть кусок материи рядом с ядром Земли диаметром в сотню миль. Это много больше, чем нужно, но мы хотим, чтобы все прошло быстро и безболезненно. Скажем, для того, чтобы доставить удовольствие Джил. Надо почувствовать его размеры и место, тщательно грокнуть, как соединяется материя… – Его лицо потеряло всякое выражение, глаза начали закатываться.

– Эй! – испугался Харшоу. – Прекрати! Я не знаю, можешь ты это или нет, но я не желаю, чтобы ты пробовал!

Лицо Человека с Марса приобрело обычное выражение.

– Я никогда не стал бы этого делать. На мой взгляд, это неправильность. Я человек.

– Но не на их взгляд?

– Нет. Старшие могут грокнуть, что это красивое решение проблемы. Не знаю. Я способен сделать это… но не испытываю желания. Джил могла бы это сделать… точнее, придумать верный способ. Но она никогда не сделает этого. Она тоже человек. Это ее планета. Суть нашего учения, во-первых, в уверенности в себе и, во-вторых, в самоконтроле. К тому времени, когда человек получит способность к разрушению своей планеты подобным методом (вместо таких уродливых способов, как кобальтовая бомба), он просто не сможет – я это грокнул полно – захотеть этого. Он скорее рассоединится. И это снимает угрозу разрушения планеты: наши Старшие не имеют привычки толкаться среди людей, как это делают Старшие на Марсе.

– Ммм… Сынок, поскольку я убедился, что ты не страдаешь белой горячкой, давай-ка кое-что выясним. Ты всегда говоришь об этих Старших так же непринужденно, как я о соседской собаке. Но я не очень верю в привидения. Как выглядит Старший?

– Как всякий другой марсианин.

– Тогда откуда ты знаешь, что это не обыкновенный взрослый марсианин? Он что, проходит сквозь стены и выкидывает другие такие фокусы?

– Любой марсианин умеет это. Я сам это делал вчера.

– Может, они светятся в темноте?

– Нет, Ты видишь, слышишь и ощущаешь его. Это словно изображение в стереобаке, но отчетливое и прямо в мозгу. Но… Видишь ли, Джубал, на Марсе вообще глупо обсуждать подобный вопрос, но я донял, что на Земле все по-другому. Если бы ты видел рассоединение… смерть своего друга, потом ел его мясо, а потом увидел бы его дух, говорил бы с ним, касался бы его… Поверил бы ты тогда в духов?

– Ну, разве что в этом случае.

– Хороши. Здесь бы считалось галлюцинацией, если я верно грокнул, что мы слоняемся среди живых после рассоединения. Но на Марсе либо имеет место всепланетная галлюцинация, либо верно более простое объяснение. То, которому меня учили и в которое заставлял меня поверить весь мой опыт. Потому что на Марсе «духи» – наиболее сильная и многочисленная часть населения планеты. Те, кто еще жив, соединенные, рубят дрова и носят воду для Старших. Они их слуги.

Джубал кивнул.

– О'кей. Никогда не буду больше пытаться лицемерно забывать о бритве Оккама <Бритва Оккама – положение философии и логики, которое упрощенно формулируется так: если имеется несколько объяснений одного явления, то наиболее правильное – наиболее простое>. Хотя это и противоречит моему опыту, мой ограничен этой планеткой. Провинциален. Хорошо, сынок. Так ты боишься, что они могут разрушить Землю?

Майк покачал головой.

– Не совсем так. Я думаю… но грокаю, только полагаю… что они могут сделать одно из двух: либо разрушить планету, либо попробовать завоевать нас культурно, переделать нас по своему подобию.

– И тебя не тревожит, что они разрушат Землю? Забавный подход!

– Нет. Конечно, они могут сделать это. Видишь ли, по их меркам мы – сборище больных и калек. То, как мы ведем себя друг с другом, то, что мы не можем понять один другого, наша почти полная неспособность взаимного гроканья, наши войны, болезни, голод, жестокость… С их точки зрения мы душевнобольные. Я знаю. Поэтому я думаю, они могут уничтожить нас просто из милосердия. Но это только предположение: я-то не отношусь к Старшим. Но, Джубал, если они решат сделать это, пройдет… – Майк надолго задумался, – минимум пять сотен лет, скорее, даже пять тысяч, прежде чем они что-либо предпримут.

– Долгонько же нам ждать суда.

– Джубал, величайшее различие между двумя расами состоит в том, что марсиане никогда не спешат. Люди же – всегда. Марсиане предпочитают подумать лишнюю сотню-другую лет, чтобы увериться, что грокнули в полноте.

– В таком случае, сынок, стоит ли волноваться? Если через пять-десять столетий люди не смогут договориться со своими соседями, мы-то с тобой чем можем помочь? Хотя я думаю, они договорятся.

– Я тоже так грокаю, но не в полноте. Я говорил, что не это меня тревожит. Меня больше беспокоит второй вариант. Они могут прийти сюда, чтобы попробовать переделать нас. Джубал, они не смогут. Такая попытка убьет нас, причем смерть эта будет мучительна. Это было бы огромной неправильностью.

Джубал помолчал, прежде чем ответить.

– Но, сынок, разве не то же самое пытаешься сделать ты!

Майк поглядел на него с несчастным видом.

– Я с этого начал. Но сейчас я изменил свои намерения. Отец, я знаю, что ты был разочарован, когда я основал Церковь.

– Это твое дело, сынок.

– Да. Я должен грокнуть каждый узел сам… То же самое касается тебя… и любого другого. Ты есть Бог.

– Я не принимаю этой должности.

– Ты не можешь от этого отказаться. Ты есть бог, и я есть Бог, и все, что грокает, есть Бог, и я есть все, чем я когда-либо был, что когда-либо видел, ощущал, испытывал. Я есть все, что я грокнул. Отец, я видел, в каком ужасном состоянии находится эта планета, и я грокнул, хотя и не полно, что я могу изменить ее. То, чему я должен был научить других, невозможно изучить в школах. Я был вынужден облечь это в форму религии, хотя это никакая не религия, и соблазнить рядового человека испробовать это самостоятельно, играя на его элементарном любопытстве. Частично все прошло так, как я задумывал. Учение так же доступно любому, как и мне, выросшему в марсианском гнезде. Наши братья научились (ты видел, ты разделил это) жить в мире и счастье, без слез, без ревности.

Одно это было триумфом. Деление на мужчин и женщин – это величайший дар из всех, что мы имеем. Романтическая физическая любовь может быть присуща только этой планете. Если это так, то Вселенная гораздо беднее, чем могла бы быть… и я смутно грокаю, что мы, кто есть Бог, сохраним это драгоценное открытие и разнесем его дальше. Соединение тел и единение душ, обоюдный восторг, процесс, в котором каждый и дает, и получает… на Марсе нет ничего даже отдаленно похожего, и я в полноте грокаю, что именно это – источник всего, что делает эту планету такой богатой и чудесной. И, Джубал, пока человек – мужчина ли, женщина ли – наслаждается этим сокровищем, купаясь в волнах обоюдного блаженства душ, соединенных так же тесно, как и тела, человек этот так же невинен, как если бы никогда не знал физической близости. Но я грокаю, что зря говорю тебе это: ты знаешь это сам. Твое нежелание довольствоваться чем-то меньшим доказывает это… И, кроме того, я имею прямое свидетельство. Ты грокаешь. Ты всегда грокал, не прибегая к языку. Доун сказала нам, что ты был так же глубоко в ее сознании, как и в теле.

– Леди преувеличивает.

– Для Доун невозможно говорить об этом что-либо, кроме правды. И… прости меня… мы тоже там были. В ее сознании, не в твоем… и ты был там с нами.

Джубал не стал говорить, что те немногие случаи, когда он чувствовал, будто может читать мысли, приходились как раз на такие ситуации… да и то речь, скорее, шла не о мыслях, а об эмоциях. Он просто пожалел (на этот раз без горечи), что невозможно стать на полвека моложе. В этом случае Доун избавилась бы от теперешнего «мисс» перед фамилией, и он рискнул бы на повторную женитьбу, невзирая на старые шрамы. Вчерашняя ночь стоила всех тех лет, что ему предстояло прожить. По сути Майк был прав.

– Продолжайте, сэр.

– Вот чем мог бы быть союз мужчины и женщины. И чем, как я не сразу грокнул, он редко бывает. Вместо этого ему сопутствуют обоюдное безразличие, механически выполняемые действия, насилие и попытки соблазнения – все как в игре, не лучшей, чем рулетка, но менее честной… проституция, безбрачие – добровольное и вынужденное, – страх, чувство вины, ненависть, дети, выросшие в убеждении, что секс – это плохо и стыдно, что это надо прятать, что ни в коем случае нельзя доверять партнеру. Прекрасный и совершенный дар – разделение людей на мужчин и женщин – поставлен с ног на голову, вывернут наизнанку и от этого безнадежно изуродован.

И любое из тех отвратительных явлений, что я перечислил, венчается ревностью. Джубал, я не могу в это поверить. Я так еще и не грокнул «ревность» в полноте, для меня это синоним сумасшествия. Когда я впервые ощутил этот экстаз, моей первой мыслью было, что я должен немедленно поделиться этим со всеми моими водными братьями. С женщинами – непосредственно, с мужчинами – путем более частого деления воды жизни. Намерение попытаться сдержать этот неиссякающий фонтан напугало бы меня, подумай я об этом. Но такая мысль мне даже и в голову не приходила. И как логическое следствие – я не имел ни малейшего желания разделить это чудо с тем, кому я не доверял, кто не был моим водным братом. Джубал, я физически неспособен любить женщину, которая не разделила со мной воду. И так каждый в Гнезде. Психическая импотенция… если души не гармонируют, как гармонируют тела.

Джубал мрачно подумал, что это прекрасная система… для ангелов. И в этот момент краем глаза заметил, что на площадку садится машина. Он повернул голову. Ее полозья коснулись площадки, и она исчезла.

– Есть проблемы? – спросил он.

– Нет. – Майк покачал головой. – Они заподозрили, что мы здесь. Точнее, что я здесь. Они думают, что остальные мертвы. Я имею в виду Внутренний Храм. Остальные круги они не трогают. – Он усмехнулся. – Город наводнен штурмовиками епископа Шорта, но мы им даром не дадимся.

– Не время ли уводить семью отсюда?

– Джубал, не стоит волноваться. У этой машины не было никакого шанса ни о чем сообщить. Даже по радио. Я охраняю отель. Теперь, когда Джил переменила мнение о «неправильности» рассоединения неправильных людей, это не трудно. Мне приходилось прибегать для защиты к весьма непростым уловкам. Но теперь Джил знает, что я ничего не делаю, пока не грокну в полноте. – Лицо Человека с Марса осветилось совсем мальчишеской улыбкой. – Позапрошлой ночью она выходила со мной на тропу войны, и это не в первый раз.

– Что ты хочешь этим сказать?

– Она довела до конца разрушение тюрьмы. Нескольких человек я не смог отпустить. Они были глубоко порочны. Поэтому я избавился от них и только потом убрал запоры и двери. Но я медленно грокал этот город все то время, что мы здесь живем. Несколько самых плохих людей были не в тюрьме. Я ждал, составляя список, тщательно вес перепроверяя. Поэтому теперь, когда мы оставляем этот город, их больше нет в живых. Они рассоединены и отосланы к началу пути чтобы сделать новую попытку. Между прочим, грокинг помог Джил изменить свое отношение к рассоединению от щепетильности до приятия. Она наконец сумела грокнуть, что невозможно убить человека. То, что мы делаем, больше всего походит на действия рефери, разводящего увлекшихся боксеров.

– Ты не устал играть в Бога, мальчик?

Майк улыбнулся с неприкрытой радостью.

– Я есть Бог. Ты есть Бог… и любой подонок, которого я рассоединяю, тоже есть Бог. Джубал, говорят, что Бог видит каждую пичугу. Так оно и есть. Но по-английски точнее будет сказать, что Бог не может не заметить каждую пичугу, потому что и она есть Бог. И когда кошка хватает воробья, оба они есть Бог, несут Божьи помыслы.

Еще она машина пошла на посадку и исчезла. Джубал воздержался от комментариев.

– Скольких ты вывел сегодня из игры?

– Сотни четыре с половиной, я не считал. Это крупный город. Но через какое-то время он станет в высшей степени приличным. Мы, конечно, никого не собираемся исправлять. Наше учение вообще никого не исправляет. – Майк с несчастным видом поглядел на Джубала. – И вот о чем я должен спросить тебя, отец… Я боюсь, что я ввел в заблуждение наших братьев.

– Как это, Майк?

– Они слишком оптимистичны. Они видят, как хорошо работает мое учение в отношении них. Они знают, как они счастливы, сильны и здоровы, как глубоки их знания, как сильно они любят друг друга. А теперь они считают, что грокнули, будто достижение всем человечеством того же блаженства – всего лишь вопрос времени. Конечно, это будет не завтра, некоторые грокают, что даже две тысячи лет – всего лишь миг для подобной миссии, но будет неизбежно.

И я так сначала думал, Джубал. Я сделал все, чтобы они поверили в это. Но, Джубал, я упустил из виду ключевой момент: «Люди – не марсиане». Я делал эту ошибку снова и снова… поправлял себя, и ошибался опять. То, что действует на марсианина, не обязательно подействует на человека. Конечно, концептуальная логика, которая может быть выражена только на марсианском, подействует и на того и на другого. Логика инвариантна… но различны исходные данные. Поэтому различны и результаты.

Я не мог понять, почему, когда люди голодны, никто из них не вызывается добровольно пожертвовать собой, чтобы накормить остальных. На Марсе это естественный поступок… и высокая честь. Я не мог понять, почему люди так пекутся о детях. На Марсе наши две чудесные девчушки были бы выброшены за дверь, чтобы умереть, либо выжить… и девять из десяти нимф погибают в первый же сезон. Моя логика была верна, но я неверно понял исходные данные: здесь нет конкуренции между детьми. Это дело взрослых. А на Марсе нет конкуренции среди взрослых: они прошли отбор в детстве. Но, так или иначе, всегда имеют место конкуренция и отбор… иначе расу ждет закат. Позднее я начал грокать, что человеческая раса ни в чем не будет помогать мне.

Приоткрылась дверь, и Дюк, не заходя в комнату, спросил:

– Майк, ты и курсе, что творится снаружи? У отеля целая толпа.

– Я знаю, – отозвался Майк. – Скажи остальным, что ожидание еще не закончилось. – Он снова повернулся к Джубалу. – «Ты есть Бог». Это не просто фраза, наполненная радостью и счастьем. Это вызов… И бесстрашное, лишенное стыдливости принятие на себя персональной ответственности. – Он погрустнел. – Но я практически не смог это объяснить. Только очень немногие, те, кто с нами сейчас, наши водные братья, поняли меня и приняли горечь вместе со сладостью, встали и осушили эту чашу… грокнули. Другие, сотни и тысячи других, либо упорно относились к этому как к бесплатному дару, своего рода «обращению», либо попросту игнорировали. Что бы я ни говорил, они продолжали думать о Боге как о ком-то внешнем, кто жаждет прижать к груди каждого полоумного идиота и обеспечить ему безбедное существование. Точку зрения, что они сами должны заботиться о себе… что беды, которые они терпят, это результат их собственных поступков… они не могут или не желают принимать.

Человек с Марса покачал головой.

– Мои промахи так существенно перевешивают успехи, что я подумываю, не покажет ли полное гроканье, что я иду по неверному пути… что люди должны быть разобщены, ненавидя друг друга, постоянно воюя со всеми и сами с собой… просто для того, чтобы происходил отбор, свойственный любой расе. Ответь мне, отец. Ты должен ответить мне.

– Майк, черт бы тебя побрал, с чего ты взял, что я непогрешим?

– Может, я неправ. Но всякий раз, когда мне надо что-то узнать, ты говоришь мне это… и полнота всегда показывала, что ты говорил верно.

– Черт тебя побери, опять ты меня захваливаешь! Но вот что я тебе скажу, сынок. Ты всем вокруг твердишь, что никогда не стоит спешить. «Ожидание заполнится», как ты выражаешься.

– Это верно.

– Теперь ты нарушаешь собственное правило. Ты ждал недолго, совсем чуть-чуть по марсианским меркам – и уже плачешься мне в жилетку. Ты доказал, что твоя система действенна для малой группы людей… и я рад подтвердить это. Я никогда не видал таких счастливых, здоровых и радостных людей. Для такого ничтожного срока этого вполне достаточно. Приходи ко мне, когда у тебя будет в тысячу раз больше последователей, тогда и поговорим. Ну как?

– Ты говоришь верно, отец.

– Я еще не кончил. Ты боишься, что – поскольку тебе не удается убедить девяносто девять человек из ста – человечество не может обойтись без существующих зол, необходимых для отбора. Но, черт возьми, парень, ты способствуешь отбору: ведь те, которые не слушают тебя, оказываются в хвосте. Ты собираешься отменять деньги и собственность?

– Нет-нет! В Гнезде они не нужны нам, но…

– Как и в любой здоровой семье. Но вне дома без них не обойтись. Сэм говорил мне, что наши братья вместо того, чтобы сделаться не от мира сего, становятся весьма ловкими в бизнесе. Верно?

– Да, Это очень простой фокус, когда грокнешь.

– Ты сейчас добавил новое благословение: «Благословенны богатые духом, ибо они делают деньги». Как наши люди выступают в других областях? Хуже или лучше прочих?

– Конечно, лучше. Видишь ли, Джубал, это не вера. Это просто метод действовать в любых обстоятельствах наилучшим образом.

– Вот ты и ответил себе, сынок. Если все, что ты сказал, правда (а я не сужу тебя, я просто задаю вопросы, а ты отвечаешь), то конкуренция, и так весьма далекая от того, чтобы исчезнуть, обостряется с еще большей силой. Если одна десятая процента всего населения способна воспринимать новое, то все, что тебе надо, это показать им это новое, и через несколько поколений дураки перемрут, а твои ученики унаследуют Землю. Когда это случится – через тысячу лет или через десять тысяч, неизвестно, но уже сейчас умные люди должны начинать тренировки, чтобы научиться прыгать повыше. И не принимай близко к сердцу, что только горстка людей превратилась в ангелов за одну ночь. Я не думал, что тебе вообще это удастся. Я думал, что ты сдуру станешь проповедником.

Майк вздохнул и улыбнулся.

– Я тоже начал этого бояться… И того, что отдаляюсь от своих братьев.

– Я бы все-таки хотел, чтобы ты назвал все это Космическим Галитозом <Halitosis – дурной запах изо рта> или чем-нибудь вроде. Но название мало что значит. Если ты владеешь истиной, ты можешь показать ее. Болтовня ничего не доказывает. Лучше один раз увидеть, чем сто раз услышать.

Майк не ответил. Глаза его закрылись, он лежал абсолютно неподвижно, лицо потеряло всякое выражение. Джубал обеспокоенно завозился, боясь, что наговорил слишком много и мальчику пришлось прибегнуть к трансу.

Через какое-то время глада Майка открылись, и он радостно улыбнулся.

– Ты все расставил по местам, отец. Теперь я готов показывать… я грокнул в полноте. – Человек с Марса поднялся. – Ожидание закончилось.

### Глава 37

Джубал и Человек с Марса вошли в комнату с большим стереобаком. Около него собралось все Гнездо. В стерео бурлила плотная толпа, кое-как сдерживаемая полисменами. Лицо Майка осветилось радостной улыбкой.

– Они пришли. Полнота настала.

Чувство радостного ожидания, которое, по ощущениям Джубала, постоянно нарастало со времени его появления, взметнулось мощной волной, хотя никто при этом не пошевелился.

– Это очень большая толпа, – согласилась Джил.

– И многие готовы к обращению. – добавила Патти.

– Мне следует получше одеться для этого, – сказал Майк. – Есть на этой свалке приличная одежда?

– Вокруг тебя полно ее, Майкл. – отозвалась Патти.

Джубал вздохнул:

– Сынок, эта орава мне не нравится. Ты уверен, что именно сейчас стоит говорить с ними?

– Да, конечно, – ответил Майк. – Они пришли увидеть меня… поэтому я сейчас спущусь и встречусь с ними. – Он замолчал, обводя взглядом комнату, и нужные предметы одежды устремились к нему со всех сторон. Он начал одеваться с головокружительной быстротой. Женщины стали помогать ему, но эта помощь была чисто символической. Каждый предмет, казалось, знал, где он должен находиться и как располагаться. – Эта работа приносит не только привилегии, но и обязанности. Звезда не может не выйти на сцену… грокаешь меня? Публика ждет.

Вмешался Дюк:

– Майк знает, что делает, босс.

– Что ж… но я не доверяю толпам.

– В этой толпе, по большей части, лишь любопытствующие ищущие, как всегда. Конечно, там есть фостериты и тому подобные, у которых вырос на нас зуб… Но Майк справится с любой толпой. Вот увидишь. Верно, Майк?

– Вернехонько, Людоед. Сперва собери толпу, а потом дай ей зрелище. Где моя шляпа? Не могу ходить по такому солнцепеку без шляпы. – Дорогая панама, на ленте которой были цвета одного из спортивных клубов, проплыла по воздуху и опустилась ему на голову. Он слегка сбил ее на затылок. – Вот так! Как я смотрюсь?

Он был одет, как обычно одевался на выход: отлично пошитый и отутюженный белый деловой костюм, ботинки в тон, белоснежная рубашка и роскошный галстук.

Бен сказал:

– Единственное, чего тебе не хватает, так это кейса, – сказал Бен.

– Ты грокаешь, что он мне нужен? Патти, у нас есть кейс?

Джил шагнула к нему.

– Бен дурачится, милый. Ты – само совершенство. – Она поправила ему галстук, поцеловала его, и Джубал ощутил этот поцелуй. – Иди, поговори с ними.

– Ага. Время обратить их. Энн? Дюк?

– Мы готовы, Майк. – Энн была в одежде Беспристрастного Свидетеля и держалась с обычным в таких случаях достоинством. Дюк являл прямо противоположное зрелище: неряшливо одетый, со свисающей из угла рта сигаретой, со сбитой на затылок видавшей виды шляпой с карточкой «ПРЕССА» на ленте, и весь увешанный фотокамерами и кофрами.

Они подошли к двери, ведущей в холл. Только Джубал последовал за ними. Остальные, человек тридцать или больше, остались у стереобака. Майк остановился у двери. Рядом стоял столик. На нем был графин с водой, стаканы, поднос с фруктами и нож.

– Лучше не ходи дальше, – сказал он, обращаясь к Джубалу, – или я скажу Патти, чтобы она потом провела тебя обратно между своими любимцами.

Майк налил воды в стакан, отпил.

– От проповедей здорово пересыхает горло. – Он передал стакан Энн, взял нож и отрезал кусок яблока.

Джубалу показалось, что Майк отхватил себе палец… но его внимание отвлек Дюк, передавший ему стакан. Рука Майка не кровоточила, а Джубал уже начал привыкать к подобным фокусам, поэтому он ничего не сказал, взял стакан и допил оставшуюся воду, обнаружив, что у него самого пересохло горло.

Майк тронул его за руку и улыбнулся.

– Не бойся. Это займет всего несколько минут. Скоро увидимся, отец. – Они прошли между охраняющими вход кобрами, и дверь закрылась. Джубал вернулся к остальным, все еще держа в руке стакан. Кто-то взял его у него. Он не заметил, кто, потому что во все глаза смотрел на экран.

Толпа сгустилась, но се еще сдерживали полисмены, вооруженные только дубинками. Слышались отдельные выкрики, перекрывающие гудение толпы.

Кто-то спросил:

– Где они сейчас. Патти?

– Спускаются по подъемке. Майкл немного впереди, Дюк остановился, чтобы помочь выйти Энн. Они выходят в вестибюль. Майкл останавливается, Дюк делает снимки.

Толпу в стереобаке сменило изображение огромной головы весело настроенного комментатора:

– Это ПНМ – Программа Новый Мир. Мы подаем вам новости, пока они еще не остыли. Вас приветствует Счастливый Холидей. Как нам только что стало известно, лжемессия, известный как Человек с Марса, должен выбраться из своего убежища – комнаты отеля в прекрасном Сент-Питерсберге, Городе, Где Есть Все Для Греха. Очевидно, Смит собирается померяться силами со властями. Вчера он совершил побег из тюрьмы, использовав сильную взрывчатку. Но плотный кордон вокруг города, видимо, оказался ему не по силам. Пока мы не знаем… Повторяю, пока мы не знаем, поэтому смотрите нас, вам Новый Мир сюрприз припас… А теперь слово нашему спонсору, который расскажет о том, что пришли перемены и новые цены.

– Спасибо, Счастливый Холидей, и вам, добрые люди, смотрящие ПНМ! Сколько стоит рай? Удивительно мало! Приходите к нам, в Райский Уголок, и убедитесь сами. Жилье для клиентов со средним достатком. Земли, отвоеванные у теплых вод великолепнейшего Залива <Мексиканского>, каждый участок по крайней мере на 18 дюймов выше самого высокого прилива и чисто символическая плата… потом, потом, друзья… Звоните нам десять-два-восемь-два-восемь!

– Спасибо вам, Джек Моррис, и всем, кто собрался возделывать Райский Уголок! Кажется, сейчас что-то произойдет! Да, сэр, я думаю…

– Они вышли из центральных дверей, – тихо сказала Патти. – Толпа пока не заметила Майкла.

– Возможно, не сейчас… но вот-вот. Вы сейчас видите центральный вход отеля «Сан-Суси», жемчужины Залива, чья дирекция ни в коей мере не отвечает за укрывшегося здесь беглеца и, по заявлению шефа полиции Дениса, сотрудничает с властями. А сейчас, пока мы ожидаем событий, несколько эпизодов из странной биографии этого получеловека, выросшего на Марсе…

В стереобаке появились быстро сменяющие друг друга отрывки: старт «Посланца», бесшумный взлет «Победителя», марсиане на Марсе, триумфальное возвращение «Победителя», кусок интервью с лже-Человеком с Марса: «Что вы думаете о наших земных девушках?» – «Ууу!»; эпизоды присуждения степени доктора философии; все в сопровождении кратких комментариев.

– Что там, Патти?

– Майкл на верху лестницы, толпа в сотне ярдов ее не пускают на территорию отеля. Дюк сделал несколько снимков, а Майк ждет, пока он сменит объектив. Он не спешит.

Стереокамера снова переключилась на толпу, давая панорамный обзор, и Счастливый Холидей снова зачастил:

– Вы понимаете, друзья, что этот чудесный город поставлен сейчас в необычные условия. Происходит нечто странное, и люди не намерены шутить. Их законы нарушены, к их силам правопорядка отнеслись с презрением, они разгневаны, и это справедливо. Фанатичные последователи этого новоявленного антихриста ни перед чем не остановятся, чтобы возбудить беспорядки в тщетной надежде вырвать своего лидера из рук правосудия. Может случиться все, что угодно… Все что угодно! – Голос комментатора зазвучал громче. – Да, вот он выходит… Он идет к людям! – Картина в стереобаке сменилась. Майк шел прямо на камеру, Энн и Дюк шли сзади, но все больше отставали. – Вот оно! Вот оно! Коронный номер!

Майк продолжал неспешно идти. Его изображение в стереобаке все увеличивалось и достигло натуральных размеров, словно он был в комнате со своими водными братьями. Он остановился на лужайке перед отелем, в нескольких футах от толпы.

– Вы звали меня?

Ответом ему был рев.

Небо было затянуто облаками, и в этот самый момент из-за одного из них выглянуло солнце, и луч упал на Майка.

Одежда его исчезла. Он стоял перед ними, облитый золотистым светом, и кожа была его одеждой, единственной, но прекрасной. И эта красота заставила сжаться сердце Джубала, подумавшего, что Микеланджело даже в зените славы спустился бы ради нее со своих лесов, чтобы сохранить ее для неродившихся поколений.

– Взгляните на меня, – мягко сказал Майк. – Я сын человеческий.

Изображение Майка сменила рекламная вставка: шеренги девиц лихо отплясывали канкан под куплет:


"Эй, хозяйки, налетайте,

Наше мыло раскупайте.

Знает каждый с юных лет:

Лучше мыла в мире нет".


Стереобак заполнился стирающимся бельем, послышался радостный женский смех, и снова возобновился репортаж.

– Пусть проклятье божье падет на тебя! – Половинка кирпича ударила Майка по ребрам. Он повернулся к бросившему ее человеку.

– Но ты и сам Бог. Ты можешь проклинать лишь себя… и тебе никогда не убежать от себя. – Богохульник! – Камень попал Майку в лицо пониже левого глаза, выступила кровь.

Майк спокойно сказал:

– Бросая в меня камни, вы попадаете в себя… ибо вы есть Бог… и я есть Бог… и все, что грокает, – Бог, иное невозможно.

Новые камни полетели в него, и каждый ранил до крови.

– Слушайте Истину. Нет нужды враждовать, нет нужды драться, нет нужды бояться. Я предлагаю вам воду жизни… – В руке у него появился бокал воды, сверкнувший на солнце. – И вы можете разделить ее, когда захотите… и идти далее все вместе, мирно и счастливо.

Камень попал в бокал и разбил его. Другой камень угодил Майку по губам.

Он улыбнулся им разбитыми кровоточащими губами, глядя прямо в камеру, и на лице его была нежность, словно он встретил лучших друзей. Благодаря солнечному свету и какому-то эффекта съемки над головой его разлилось сияние.

– О братья мои, я так люблю вас! Пейте же досыта. Вечно делите воду жизни и становитесь ближе друг другу. Вы есть Бог.

Джубал прошептал вслед за ним последние слова. Снова появилась рекламная вставка: "Кагуенга – лучшая пещера! Ночной клуб с настоящим смогом Лос-Анджелеса, который обновляют ежедневно. Шесть экзотических танцовщиц".

– Линчуйте его! Этот ублюдок хуже негра! – Кто-то почти в упор выстрелил из крупнокалиберного пистолета, и правая рука Майка отлетела у локтя. Она мягко опустилась на прохладную траву. Пальцы еще хранили приветственный жест.

– Ну-ка еще разок, Шорти, да целься получше! – В толпе засмеялись и зааплодировали. Кирпич разбил Майку нос, несколько камней угодили в лоб, ссадины образовали кровавый венец.

– Истина проста, но труден Путь Человека. Вначале вы должны научиться управлять собой. Остальное придет само. Благословен тот, кто знает себя и управляет собой, ибо мир принадлежит ему, и счастье, мир и любовь приходят с ним.

Еще один выстрел, потом еще два. Пуля сорок пятого калибра угодила Майку рядом с сердцем, раздробив шестое ребро. Еще один выстрел – и пуля прошла через левую берцовую кость пятью дюймами ниже коленной чашечки. Перебитая малая берцовая кость торчала под углом, белея на фоне красной раны.

Майк слегка пошатнулся и засмеялся, продолжая говорить. Слова были отчетливы, голос спокоен.

– Вы есть Бог. Знайте это, и Врата для вас откроются.

– Проклятье! Заставьте его прекратить поминать имя Господне всуе! Кто здесь мужчины – сюда! Прикончим его! – Толпа ринулась вперед, ведомая человеком с клюшкой для гольфа. На Майка обрушились кулаки и камни, а когда он упал, его принялись топтать ногами. Он продолжал говорить, пока ему ломали ребра и терзали его золотистое тело, ломали кости и напрочь оторвали ухо. Наконец кто-то крикнул:

– Ну-ка, посторонитесь, у нас тут керосин!

Толпа слегка подалась назад, и камера наехала, показывая крупным планом голову и плечи Майка. Человек с Марса улыбнулся своим братьям и снова сказал, мягко и отчетливо:

– Я люблю вас.

Неосторожный кузнечик, трепеща крылышками, опустился на траву в нескольких дюймах от его лица. Майк повернул голову и посмотрел на кузнечика.

– Ты есть Бог, – сказал он счастливо и рассоединился.

### Глава 38

Пламя и клубы дыма заполнили стереобак.

– Вот это да! – благоговейно воскликнула Патти. – Это лучшая концовка из всех, что я видела.

– Да, – рассудительно произнесла Бекки. – Сам Профессор никогда не мечтал о лучшей.

Ван-Тромп проговорил очень тихо, словно самому себе:

– Отличный стиль. Изящно и мастерски… парень знает свое дело.

Джубал обвел взглядом своих братьев. Неужели он единственный что-то чувствовал? Джил и Доун сидели, тесно прижавшись друг к другу, но они всегда так сидели, когда были вместе. Никто, казалось, не был потрясен. Даже Доркас сидела спокойно и с сухими глазами.

Адское пламя на экране сменилось смеющимся Счастливым Холидеем.

– А теперь, ребята, – зачастил он, – несколько минут для наших друзей из Райского Уголка, которые так щедро отдали… – Патти выключила стерео.

– Энн и Дюк возвращаются, – сказала она. – Я проведу их через фойе, а потом нас ждет ленч. – Она поднялась, чтобы уйти.

Джубал остановил ее:

– Патти, ты знала, что Майк собирается сделать?

Вопрос, видимо, озадачил ее.

– Я? Конечно нет, Джубал. Для полноты необходимо было ожидание. Никто из нас не знал. – Она вышла из комнаты.

– Джубал… – Он поднял голову и встретился взглядом с Джил. – Джубал, возлюбленный наш отец… пожалуйста, остановитесь и грокайте полноту. Майк не умер. Как может он умереть, если никто не может быть убит? Он не может даже уйти от нас, тех, кто грокнул его. Ты есть Бог.

– Ты есть Бог, – механически повторил он.

– Вот так-то лучше. Сядьте между мной и Доун.

– Нет. Дайте мне побыть одному. – Почти ничего не видя, он добрел до своей комнаты, вошел, запер за собой дверь и тяжело оперся обеими руками о спинку кровати. – Мой сын, о мой сын! Лучше бы я умер вместо тебя! Тебе ради столького стоило жить… а старый осел, которому ты слишком доверял, довел тебя до бесполезной мученической смерти. Если бы ты дал им что-нибудь большое… типа стерео или бинго… но ты дал им Истину. Или часть Истины. А кому она нужна?

Он горько рассмеялся сквозь слезы.

Только через какое-то время он сумел справиться и с тем, и с другим: с прожигающими сердце слезами, и с горьким смехом – и принялся рыться в своей сумке. Он всегда брал с собой все, что могло вдруг понадобиться. Еще с той поры, когда хвативший Джо Дугласа удар напомнил ему, что ничто на свете не вечно, он держал в несессере необходимые медикаменты.

Теперь удар грозил ему, и он испугался. Он достал сразу три таблетки, чтобы помогло наверняка, проглотил их, запив большим глотком воды, и быстро лег на постель. Вскоре боль ушла.

Откуда-то издали донесся голос:

– Джубал…

– Отстаньте… Я отдыхаю.

– Джубал… отец!

– Майк?.. Слушаю тебя.

– Проснись! Полнота еще но наступила. Вставай, я помогу тебе.

Джубал вздохнул:

– О'кей, Майк. – С его помощью он добрался до ванной, где его вырвало, принял поданный ему стакан воды и прополоскал рот.

– Теперь лучше?

– О'кей, сынок. Спасибо.

– Тогда я займусь своими делами. Я люблю тебя, отец. Ты есть Бог.

– И я люблю тебя, Майк. Ты есть Бог. – Он немного побродил по комнате, приходя в себя, переоделся, выпил бренди, чтобы перебить горьковатый привкус во рту, и вышел из комнаты, чтобы присоединиться к остальным.

Патти одиноко сидела перед выключенным стереобаком. Увидев Джубала, она подняла голову.

– Теперь поедите, Джубал?

– Да, спасибо.

Она встала и подошла к нему.

– Это хорошо. Я боюсь, что наши уже поели и смотались. Но каждый из них оставил для вас поцелуй. Передаю вам все за один раз. – И она передала ему всю вложенную в нее любовь вместе со своей собственной. Джубал почувствовал, что это придало ему сил. Теперь он разделил спокойствие Патти, а горечь исчезла.

– Идемте в кухню, – сказала Патти. – Тони уехал, поэтому все сидят там. Впрочем, никто и никогда не принимал всерьез его ворчанья. – Она остановилась и, выворачивая шею, попыталась разглядеть свою спину. – Та, финальная сцена, разве она не изменилась чуть-чуть? Не появился дым?

Джубал важно согласился, что и сам так думает. На его взгляд, ничего не изменилось… но он не собирался лечить манию Патти. Она кивнула.

– Я этого ожидала. Я хорошо вижу все вокруг… но только не себя. Мне по-прежнему нужно два зеркала, чтобы разглядеть спину. Майк говорит, что мой Взгляд обретет, в конечном итоге, и такую возможность.

В кухне сидело человек двенадцать – за столом и поодаль. Дюк стоял у плиты, помешивая ложкой в кастрюльке с подливкой.

– Привет, босс. Я заказал двадцатиместный автобус. Больший на нашей площадке не сядет. И нам нужен еще один примерно такой же для наших девчушек и змей Патти. О'кей?

– О'кей. Все отправляются ко мне? – Если не хватит спален, девушки могут устроить временный ночлег в других комнатах… эта толпа, кстати, по крайней мере удвоится. Если подумать, то ему могут просто не позволить спать в одиночку… Он мысленно смирился и с этим. Так приятно, когда ночью под боком есть кто-то теплый, пусть даже твои притязания не так уж велики. Господи, он уже и забывать начал, как это приятно! Становиться ближе…

– Не все. Тим отвезет нас, потом вернет автобус и отправится в Техас. Шкипер, Беатрис и Свен собираются остановиться в Нью-Джерси.

Сэм поднял голову.

– Мы с Рут вернемся к детям. Сол тоже собирается с нами.

– Вы не сможете погостить сперва у меня денек-другой?

– Может быть. Надо поговорить с Рут.

– Босс, – вмешался Дюк. – когда мы сможем наполнить бассейн?

– Ну, раньше мы это делали в начале апреля. Но сейчас поставлены новые подогреватели, так что… в любое время. – Джубал помолчал. – Но у нас пока стоит плохая погода. Вчера еще лежал снег.

– Босс, дайте-ка я объясню. Эта орава способна ходить по пояс в снегу и не замечать этого… и они готовы на это, лишь бы искупаться. Кроме того, есть более дешевые способы не дать воде замерзнуть, чем огромные нагреватели.

– Джубал!

– Да, Рут?

– Мы погостим денек или подольше. Дети не обидятся на меня… Так или иначе, я не рвусь брать на себя материнские обязанности, пока Патти не сможет их учить. Джубал, вы не видели меня по-настоящему, пока не увидите в воде с распущенными волосами, словно миссис Делайте-Что-Вам-Хочется.

– Считай, что я назначил тебе свиданье. Где Квадратноголовый и Датчанин? Беатрис ни разу не была у меня дома, пусть тоже погостит.

– Я скажу им, босс.

– Патти. как твои змеи отнесутся к чистому теплому подвалу, пока мы не придумаем чего-нибудь получше? Я не имею в виду Лапушку – она человек. Но не думаю, что кобрам можно ползать по дому.

– Конечно, Джубал.

– Ммм… – Джубал огляделся. – Доун, ты знаешь стенографию?

– Ей это нужно, – вмешалась Энн, – не более, чем мне верхнее «си».

– Я и сам мог бы это сообразить. Печатаешь?

– Я научусь, если вы пожелаете, – ответила Доун.

– Считай, что я тебя нанял… пока где-нибудь не освободится место верховной жрицы. Джил, мы кого-нибудь забыли?

– Нет, босс. А те, кто уже уехал, свободны нанести визит, когда захотят. А они захотят.

– Это понятно. Гнездо номер два всегда к их и вашим услугам. – Он подошел к плите и заглянул и кастрюльку, над которой колдовал Дюк. Там было немного подливки. – Хм… Майк?

– Ага. – Дюк ткнул вилкой в мясо, попробовал. – Недосолено.

– Да, Майк так и не просолил свою шкуру. – Джубал взял вилку и попробовал мясо. Дюк был прав. Оно было сладковато и требовало соли. – Но давайте грокнем его таким, как он есть. Кто еще не пробовал?

– Только вы. Тони настрого приказал мне помешивать подливку, добавлять при необходимости воду и ждать вас. И не давать мясу подгореть.

– Тогда тащи пару чашек. Мы разделим остаток и грокнем вместе.

– Правильно, босс. – Две пиалы слетели в полки и приземлились рядом с кастрюлькой. – Майк проиграл пари: он все время клялся, что переживет меня и подготовит мое тело для Благодарения. А может, это я проиграл: ведь я не могу получить с него выигрыш.

– Ты выиграл только по недоразумению. Дели поровну.

Дюк разложил мясо, полив его бульоном. Джубал взял свою пиалу.

– Становимся еще ближе.

Они медленно отхлебывали подливку прямо через край, растягивая удовольствие, смакуя, благодаря и грокая жертвователя. Джубал с удивлением обнаружил, что на место былого отчаяния пришло спокойное счастье. Каким чудным неуклюжим щенком был его сын, когда он впервые увидел его… таким старательным в желании понравиться, таким наивным в своих небольших промахах… и каким сильным он стал, не утеряв при этом ангельской невинности. Наконец-то я грокнул тебя, сынок, и я не подведу тебя!

Патти подала ему ленч. Он уселся и с жадностью набросился на еду, чувствуя, что со времени завтрака прошло много дней. До него донеслись слова Сэма:

– Я говорил Солу, что не грокаю необходимости менять планы. Мы продолжаем делать все, как раньше. Если у тебя хороший бизнес, то он процветает, даже если его покидает основатель.

– С этим я не спорю, возразил Сол. – Вы с Рут откроете новый храм… а мы откроем свой. Но нам теперь нужно время, чтобы скопить капитал. Ведь нам нужна не церквуха на углу и не пустующий магазин, , где можно организовать молельню. Храм требует декораций и определенного реквизита, а на это нужны деньги. Не говоря уже о таких вещах, как полет Стинки и Мариам года на два на Марс… и это только самое необходимое.

– Все верно! Кто спорит? Мы дождемся полноты… и вперед!

Джубал вмешался в их разговор:

– Деньги – не проблема.

– Почему, Джубал?

– Как адвокат я не должен бы говорить… но как водный брат я делаю то, что грокаю. Минутку. Энн!

– Да, босс.

– Купи это место. То, где погиб Майк. И все в радиусе ста футов.

– Босс, ведь там муниципальная стоянка. А стофутовый круг захватывает кусок дороги и земли отеля.

– Не спорь.

– Я не спорю. Я говорю то, что есть.

– Прошу прощения. Они продадут. И перенесут дорогу. Если им с умом выкрутить руки, они даже подарят эту землю. Выкручивать, я думаю, будет Джо Дуглас. И если Дуглас велит отдать нам из морга то, что осталось, после того, как эти подонки расправились с ним, мы похороним его на этом самом месте… скажем, через год, и весь город будет в трауре, а полицейские, что не защитили его сегодня, будут нести караул.

Какой памятник поставить ему? «Упавшую Кариатиду»? Нет, Майк был достаточно крепок для своей ноши. «Русалочка» подошла бы больше, но этого не поймут. Может быть, его собственное изображение? Каким он был, когда сказал: «Взгляните на меня. Я сын человеческий». Если у Дюка нет такого снимка, он есть у Нового Мира. А может, среди братьев найдется новый Роден, который сделает все как надо, без лишнего украшательства.

– Мы похороним его здесь, – сказал Джубал, – но не станем зарывать. Пусть черви и ласковые дожди грокнут его. Я грокаю, Майку понравилось бы это. Энн, я хочу поговорить с Джо Дугласом, как только мы окажемся дома.

– Да, босс. Мы грокаем с вами.

– Теперь об остальном. – Он рассказал о завещании Майка. – Как видите, каждый из вас, самое малое, миллионер. Точных цифр я сейчас назвать не могу, но даже после вычета налогов каждому остается не один миллион. И никто посторонний не протянет к этим деньгам лапы. Я грокаю, что вы можете тратить сколько угодно на храмы и прочие нужды. Но ничто не мешает вам покупать и яхты, если захотите. Ах, да! Джо Дуглас по-прежнему остается управляющим в том случае, если кто-то не трогает свой напитал. Плата старая. Но я грокаю, что Джо не протянет долго, а посему управление будет передано Бэну Кэкстону. Как, Бен?

Тот пожал плечами.

– Пусть это делается от моего имени. Я найму настоящего бизнесмена по имени Сол.

– Годится. Немного придется подождать, но никто не осмелится оспорить это завещание. Майк позаботился об этом. Сами увидите. Когда можно отправляться? Счет оплачен?

– Джубал, – ответил ему Бен, – мы владеем этим отелем.

Вскоре они были в воздухе. Полиция не чинила никаких препятствий: город утих так же быстро, как и всколыхнулся. Джубал сидел впереди со Стинки Махмудом и отдыхал. Он с удивлением обнаружил, что не чувствует себя ни уставшим, ни несчастным, что он даже не боится возвращаться в свое логово. Они говорили о планах Махмуда отправиться на Марс, чтобы глубже изучить язык… после того, с удовольствием узнал Джубал, как Стинки закончит словарь, что он рассчитывал сделать через год, внеся собственную лепту в уточнение произношения фонем.

Джубал ворчливо заметил:

– Полагаю, что мне тоже придется выучить это воронье карканье, чтобы хоть понимать, о чем вокруг меня болтают.

– Как грокнешь, брат.

– Но, черт меня дери, я не собираюсь посещать уроки по расписанию! Я буду делать так, как мне удобно. Так я делаю всегда.

Махмуд помолчал некоторое время.

– Джубал, в Храме мы вводили уроки и расписание потому лишь, что работали с группами. Но некоторые занимались индивидуально.

– Вот то, что мне надо.

– Энн, например, продвинулась в марсианском гораздо дальше, чем говорила вам. У нее абсолютная память, и она учила марсианский, устанавливая телепатическую связь с Майком.

– Увы, у меня нет такой памяти, да и Майк теперь далеко.

– Зато Энн близко. И хотя вы упрямы, Доун сможет соединить вас с Энн… если вы позволите. А для второго урока Доун уже не понадобится: Энн сможет делать это самостоятельно. Вы будете думать по-марсиански через несколько дней, если считать по календарю. Субъективного времени уйдет больше, но кого это волнует? – Махмуд подмигнул ему. – Вам понравятся эти теплые уроки.

– Похотливый злобный араб! – ощетинился Джубал. – Ты украл у меня одну из лучших секретарш.

– За это я ваш вечный должник. Но вы потеряли ее не насовсем. Она тоже будет давать вам уроки. Она сама настаивает на этом.

– Катись отсюда. Мне надо подумать. Через какое-то время Джубал завопил:

– Ко мне!

Доркас уселась рядом, держа наготове стенографическую машинку.

Он взглянул на нее, прежде чем начать диктовать.

– Детка, ты выглядишь даже лучше, чем всегда. Прямо сияешь.

Доркас мечтательно ответила:

– Я решила назвать его Деннис <Это имя происходит от «Дионис»>.

Джубал кивнул:

– Принимается. Подходяще. – Подходящее имя, подумал он про себя, даже если она ошибается насчет отцовства. – Ты в состоянии работать?

– О да!

– Тогда начинаем. Стереопьеса. Черновик. Рабочее название: «Марсианин по фамилии Смит». Начало: камера наплывает на Марс. Используются архивные снимки, идущие непрерывной чередой. Наплыв на декорацию, похожую на место посадки «Посланца». Космический корабль со среднего расстояния. Муляжи марсиан, воспроизведенные по фотографиям. Сцена меняется: теперь мы видим интерьер корабля. Женщина, распростертая на хирургическом…

### Глава 39

Приговор относительно третьей от Солнца планеты был несомненен. Старшие четвертой планеты не были всезнающими, и в своем роде были так же провинциальны, как и люди. Грокая по своим меркам, но при помощи превосходнейшей логики, они были уверены, что со временем постигнут неизлечимую «неправильность» вечно занятых, суетящихся, ссорящихся существ третьей планеты, неправильность, которая требовала проведения отбора, как только будет грокнута, обдумана и возненавижена.

Но к тому времени, как они стали медленно постигать эту неправильность, оказалось, что было бы в высшей степени невероятно, чтобы Старшие оказались в состоянии разрушить такую сверхъестественно сложную расу. Опасность оказалась столь пренебрежимо малой, что те, кто занимался третьей планетой, решили не тратить на нее и доли эры.

* * *

Но Фостер, конечно же, не мог позволить себе такого.

– Дигби!

Его ассистент поднял голову.

– Да, Фостер?

– Я отправляюсь на пару эр в специальную командировку. Вот твой новый начальник. – Фостер обернулся и сказал: – Майк, это архангел Дигби, твой ассистент. Он знает, где что в студии лежит, и ты увидишь, что он будет рьяно участвовать во всем, что ты задумаешь.

– О, мы сработаемся, – заверил его архангел Михаил и повернулся к Дигби: – Мы встречались раньше?

Дигби пожал плечами.

Не припомню. Конечно, после всех этих перевоплощений…

– Не имеет значения. Вы есть Бог.

– Вы есть Бог, – отозвался Дигби.

Фостер вмешался:

– Отбросьте, пожалуйста, формальности. Я оставляю вам кучу работы, и не думайте, что сможете возиться с нею целую вечность. Естественно «Вы есть Бог». Но кто нет?

Он покинул их, и Майк, сдвинув нимб на затылок, взялся за работу. Он видел кругом много такого, что следовало бы изменить…


Файл из библиотеки OCR Альдебаран: http://aldebaran.ru/