# Сборник рассказов «Человек по Платону»

Роберт Шекли

## БИТВА

Верховный главнокомандующий Феттерер стремительно вошел в оперативный зал и рявкнул:

– Вольно!

Три его генерала послушно встали вольно.

– Лишнего времени у нас нет, – сказал Феттерер, взглянув на часы. – Повторим еще раз предварительный план сражения.

Он подошел к стене и развернул гигантскую карту Сахары.

– Согласно наиболее достоверной теологической информации, полученной нами, Сатана намерен вывести свои силы на поверхность вот в этом пункте. – Он ткнул в карту толстым пальцем. – В первой линии будут дьяволы, демоны, суккубы, инкубы и все прочие того же класса. Правым флангом командует Велиал, левым – Вельзевул. Его Сатанинское Величество возглавит центр.

– Попахивает средневековьем, – пробормотал генерал Делл.

Вошел адъютант генерала Феттерера. Его лицо светилось счастьем при мысли об Обещанном Свыше.

– Сэр, – сказал он, – там опять священнослужитель.

– Извольте стать смирно, – строго сказал Феттерер. – Нам еще предстоит сражаться и победить.

– Слушаю, сэр, – ответил адъютант и вытянулся. Радость на его лице поугасла.

– Священнослужитель, гм? – Верховный главнокомандующий Феттерер задумчиво пошевелил пальцами.

После Пришествия, после того, как стало известно, что грядет Последняя Битва, труженики на всемирной ниве религий стали сущим наказанием. Они перестали грызться между собой, что само по себе было похвально, но, кроме того, они пытались забрать в свои руки ведение войны.

– Гоните его, – сказал Феттерер. – Он же знает, что мы разрабатываем план Армагеддона.

– Слушаю, сэр, – сказал адъютант, отдал честь, четко повернулся и вышел, печатая шаг.

– Продолжим, – сказал верховный главнокомандующий Феттерер. – Во втором эшелоне Сатаны расположатся воскрешенные грешники и различные стихийные силы зла. В роли его бомбардировочной авиации выступят падшие ангелы. Их встретят роботы-перехватчики Делла.

Генерал Делл угрюмо улыбнулся.

– После установления контакта с противником автоматические танковые корпуса Мак-Фи двинутся на его центр, поддерживаемые роботопехотой генерала Онгина, – продолжал Феттерер. – Делл будет руководить водородной бомбардировкой тылов, которая должна быть проведена максимально массированно. Я по мере надобности буду в различных пунктах вводить в бой механизированную кавалерию.

Вернулся адъютант и вытянулся по стойке смирно.

– Сэр, – сказал он, – священнослужитель отказался уйти. Он заявляет, что должен непременно поговорить с вами.

Верховный главнокомандующий Феттерер хотел было сказать «нет», но заколебался. Он вспомнил, что это все-таки Последняя Битва и что труженики на ниве религий действительно имеют к ней некоторое отношение. И он решил уделить священнослужителю пять минут.

– Пригласите его войти, – сказал он.

Священнослужитель был облачен в обычные пиджак и брюки, показывавшие, что он явился сюда не в качестве представителя какой-то конкретной религии. Его усталое лицо дышало решимостью.

– Генерал, – сказал он, – я пришел к вам как представитель всех тружеников на всемирной ниве религий – патеров, раввинов, мулл, пасторов и всех прочих. Мы просим вашего разрешения, генерал, принять участие в Битве Господней.

Верховный главнокомандующий Феттерер нервно забарабанил пальцами по бедру. Он предпочел бы остаться в хороших отношениях с этой братией. Что ни говори, а даже ему, верховному главнокомандующему, не повредит, если в нужный момент за него замолвят доброе слово...

– Поймите мое положение, – тоскливо сказал Феттерер. – Я – генерал, мне предстоит руководить битвой...

– Но это же Последняя Битва, – сказал священнослужитель. – В ней подобает участвовать людям.

– Но они в ней и участвуют, – ответил Феттерер. – Через своих представителей, военных.

Священнослужитель поглядел на него с сомнением. Феттерер продолжал:

– Вы же не хотите, чтобы эта битва была проиграна, не так ли? Чтобы победил Сатана?

– Разумеется, нет, – пробормотал священник.

– В таком случае мы не имеем права рисковать, – заявил Феттерер.

– Все правительства согласились с этим, не правда ли? Да, конечно, было бы очень приятно ввести в Армагеддон массированные силы человечества. Весьма символично. Но могли бы мы в этом случае быть уверенными в победе?

Священник попытался что-то возразить, но Феттерер торопливо продолжал:

– Нам же неизвестна сила сатанинских полчищ. Мы обязаны бросить в бой все лучшее, что у нас есть. А это означает – автоматические армии, роботы-перехватчики, роботы-танки, водородные бомбы.

Священнослужитель выглядел очень расстроенным.

– Но в этом есть что-то недостойное, – сказал он. – Неужели вы не могли бы включить в свои планы людей?

Феттерер обдумал эту просьбу, но выполнить ее было невозможно. Детально разработанный план сражения был совершенен и обеспечивал верную победу. Введение хрупкого человеческого материала могло только все испортить. Никакая живая плоть не выдержала бы грохота этой атаки механизмов, высоких энергий, пронизывающих воздух, всепожирающей силы огня. Любой человек погиб бы еще в ста милях от поля сражения, так и не увидев врага.

– Боюсь, это невозможно, – сказал Феттерер.

– Многие, – сурово произнес священник, – считают, что было ошибкой поручить Последнюю Битву военным.

– Извините, – бодро возразил Феттерер, – это пораженческая болтовня. С вашего разрешения... – Он указал на дверь, и священнослужитель печально вышел.

– Ох, уж эти штатские, – вздохнул Феттерер. – Итак, господа, ваши войска готовы?

– Мы готовы сражаться за Него, – пылко произнес генерал Мак-Фи.

– Я могу поручиться за каждого автоматического солдата под моим началом. Их металл сверкает, их реле обновлены, аккумуляторы полностью заряжены. Сэр, они буквально рвутся в бой.

Генерал Онгин вышел из задумчивости.

– Наземные войска готовы, сэр.

– Воздушные силы готовы, – сказал генерал Делл.

– Превосходно, – подвел итог генерал Феттерер. – Остальные приготовления закончены. Телевизионная передача для населения всего земного шара обеспечена. Никто, ни богатый, ни бедный, не будет лишен зрелища Последней Битвы.

– А после битвы... – начал генерал Онгин и умолк, поглядев на Феттерера.

Тот нахмурился. Ему не было известно, что должно произойти после битвы. Этим, по-видимому, займутся религиозные учреждения.

– Вероятно, будет устроен торжественный парад или еще что-нибудь в этом роде, – ответил он неопределенно.

– Вы имеете в виду, что мы будем представлены... Ему? – спросил генерал Делл.

– Точно не знаю, – ответил Феттерер, – но вероятно. Ведь все-таки... Вы понимаете, что я хочу сказать.

– Но как мы должны будем одеться? – растерянно спросил генерал Мак-Фи. – Какая в таких случаях предписана форма одежды?

– Что носят ангелы? – осведомился Феттерер у Онгина.

– Не знаю, – сказал Онгин.

– Белые одеяния? – предположил генерал Делл.

– Нет, – твердо ответил Феттерер. – Наденем парадную форму, но без орденов.

Генералы кивнули. Это отвечало случаю.

И вот пришел срок.

В великолепном боевом облачении силы Ада двигались по пустыне. Верещали адские флейты, ухали пустотелые барабаны, посылая вперед призрачное воинство. Вздымая слепящие клубы песка, танки-автоматы генерала Мак-Фи ринулись на сатанинского врага. И тут же бомбардировщики-автоматы Делла с визгом пронеслись в вышине, обрушивая бомбы на легионы погибших душ. Феттерер мужественно бросал в бой свою механическую кавалерию. В этот хаос двинулась роботопехота Онгина, и металл сделал все, что способен сделать металл.

Орды адских сил врезались в строй, раздирая в клочья танки и роботов. Автоматические механизмы умирали, мужественно защищая клочок песка. Бомбардировщики Делла падали с небес под ударами падших ангелов, которых вел Мархозий, чьи драконьи крылья закручивали воздух в тайфуны.

Потрепанная шеренга роботов выдерживала натиск гигантских злых духов, которые крушили их, поражая ужасом сердца телезрителей во всем мире, не отводивших зачарованного взгляда от экранов. Роботы дрались как мужчины, как герои, пытаясь оттеснить силы зла.

Астарот выкрикнул приказ, и Бегемот тяжело двинулся в атаку. Велиал во главе клина дьяволов обрушился на заколебавшийся левый фланг генерала Феттерера. Металл визжал, электроны выли в агонии, не выдерживая этого натиска.

В тысяче миль позади фронта генерал Феттерер вытер дрожащей рукой вспотевший лоб, но все так же спокойно и хладнокровно отдавал распоряжения, какие кнопки нажать и какие рукоятки повернуть. И великолепные армии не обманули его ожиданий. Смертельно поврежденные роботы поднимались на ноги и продолжали сражаться. Разбитые, сокрушенные, разнесенные в клочья завывающими дьяволами, роботы все-таки удержали свою позицию. Тут в контратаку был брошен Пятый корпус ветеранов, и вражеский фронт был прорван.

В тысяче миль позади линии огня генералы руководили преследованием.

– Битва выиграна, – прошептал верховный главнокомандующий Феттерер, отрываясь от телевизионного экрана. – Поздравляю, господа.

Генералы устало улыбнулись.

Они посмотрели друг на друга и испустили радостный вопль. Армагеддон был выигран и силы Сатаны побеждены.

Но на их телевизионных экранах что-то происходило.

– Как! Это же... это... – начал генерал Мак-Фи и умолк.

Ибо по полю брани между грудами исковерканного, раздробленного металла шествовала Благодать.

Генералы молчали.

Благодать коснулась изуродованного робота.

И роботы зашевелились по всей дымящейся пустыне. Скрученные, обгорелые, оплавленные куски металла обновлялись.

И роботы встали на ноги.

– Мак-Фи, – прошептал верховный главнокомандующий Феттерер. – Нажмите на что-нибудь – пусть они, что ли, на колени опустятся.

Генерал нажал, но дистанционное управление не работало.

А роботы уже воспарили к небесам. Их окружали ангелы господни, и роботы-танки, роботопехота, автоматические бомбардировщики возносились все выше и выше.

– Он берет их заживо в рай! – истерически воскликнул Онгин. – Он берет в рай роботов!

– Произошла ошибка, – сказал Феттерер. – Быстрее! Пошлите офицера связи... Нет, мы поедем сами.

Мгновенно был подан самолет, и они понеслись к полю битвы. Но было уже поздно: Армагеддон кончился, роботы исчезли, и Господь со своим воинством удалился восвояси.

## АБСОЛЮТНОЕ ОРУЖИЕ

Эдселю хотелось кого-нибудь убить. Вот уже три недели работал он с Парком и Факсоном в этой мертвой пустыне. Они раскапывали каждый курган, попадавшийся им на пути, ничего не находили и шли дальше. Короткое марсианское лето близилось к концу. С каждым днем становилось все холоднее, с каждым днем нервы у Эдселя, и в лучшие времена не очень-то крепкие, понемногу сдавали. Коротышка Факсон был весел – он мечтал о куче денег, которые они получат, когда найдут оружие, а Парк молча тащился за ними, словно железный, и не произносил ни слова, если к нему не обращались.

Эдсель был на пределе. Они раскопали еще один курган и опять не нашли ничего похожего на затерянное оружие марсиан. Водянистое солнце таращилось на них, на невероятно голубом небе были видны крупные звезды. Сквозь утепленный скафандр Эдселя начал просачиваться вечерний холодок, леденя суставы и сковывая мышцы.

Внезапно Эдселя охватило желание убить Парка. Этот молчаливый человек был ему не по душе еще с того времени, когда они организовали партнерство на Земле. Он ненавидел его больше, чем презирал Факсона.

Эдсель остановился.

– Ты знаешь, куда нам идти? – спросил он Парка зловеще низким голосом.

Парк только пожал плечами. На его бледном, худом лице ничего не отразилось.

– Куда мы идем, тебя спрашивают? – повторил Эдсель.

Парк опять молча пожал плечами.

– Пулю ему в голову, – решил Эдсель и потянулся за пистолетом.

– Подожди, Эдсель, – умоляющим тоном сказал Факсон, становясь между ними, – не выходи из себя. Ты только подумай о том, сколько мы загребем денег, если найдем оружие! – От этой мысли глаза маленького человечка загорелись. – Оно где-то здесь, Эдсель. Может быть, в соседнем кургане.

Эдсель заколебался, пристально поглядел на Парка. В этот миг больше всего на свете ему хотелось убивать, убивать, убивать...

Знай он там, на Земле, что все получится именно так! Тогда все казалось легким. У него был свиток, а в свитке... сведения о том, где спрятан склад легендарного оружия марсиан. Парк умел читать по-марсиански, а Факсон дал деньги для экспедиции. Эдсель думал, что им только нужно долететь до Марса и пройти несколько шагов до места, где хранится оружие.

До этого Эдсель еще ни разу не покидал Земли. Он не рассчитывал, что ему придется пробыть на Марсе так долго, замерзать от леденящего ветра, голодать, питаясь безвкусными концентратами, всегда испытывать головокружение от разреженного скудного воздуха, проходящего через обогатитель. Он не думал тогда о натруженных мышцах, ноющих оттого, что все время надо продираться сквозь густые марсианские заросли.

Он думал только о том, какую цену заплатит ему правительство, любое правительство, за это легендарное оружие.

– Извините меня, – сказал Эдсель, внезапно сообразив что-то, – это место действует мне на нервы. Прости, Парк, что я сорвался. Веди дальше.

Парк молча кивнул и пошел вперед. Факсон вздохнул с облегчением и двинулся за Парком.

«В конце концов, – рассуждал про себя Эдсель, – убить их я могу в любое время».

Они нашли курган к вечеру, как раз тогда, когда терпение Эдселя подходило к концу. Это было странное, массивное сооружение, выглядевшее точно так, как написано в свитке. На металлических стенках осел толстый слой пыли. Они нашли дверь.

– Дайте-ка я ее высажу, – сказал Эдсель и начал вытаскивать пистолет. Парк оттеснил его и, повернув ручку, открыл дверь. Они вошли в огромную комнату, где грудами лежало сверкающее легендарное марсианское оружие, остатки марсианской цивилизации.

Люди стояли и молча смотрели по сторонам. Перед ними лежало сокровище, от поисков которого все уже давно отказались. С того времени, когда человек высадился на Марсе, развалины великих городов были тщательно изучены. По всей равнине лежали сломанные машины, боевые колесницы, инструменты, приборы – все говорило о цивилизации, на тысячи лет опередившей земную. Кропотливо расшифрованные письмена рассказали о жестоких войнах, бушевавших на этой планете. Однако в них не говорилось, что произошло с марсианами. Уже несколько тысячелетий на Марсе не было ни одного разумного существа, не осталось даже животных.

Казалось, свое оружие марсиане забрали с собой. Эдсель знал, что это оружие ценилось на вес чистого радия. Равного не было во всем мире.

Они сделали несколько шагов в глубь комнаты. Эдсель поднял первое, что ему попалось под руку. Похоже на пистолет 45-го калибра, только крупнее. Он подошел к раскрытой двери и направил оружие на росший неподалеку куст.

– Не стреляй! – испуганно крикнул Факсон, когда Эдсель прицелился. – Оно может взорваться или еще что-нибудь. Пусть им занимаются специалисты, когда мы все это продадим.

Эдсель нажал на спусковой рычаг. Куст, росший в семидесяти пяти футах от входа, исчез в ярко-красной вспышке.

– Неплохо, – заметил Эдсель, ласково погладил пистолет и, положив его на место, взял следующий.

– Ну хватит, Эдсель, – умоляюще сказал Факсон, – нет смысла испытывать здесь. Можно вызвать атомную реакцию или еще что-нибудь.

– Заткнись, – бросил Эдсель, рассматривая спусковой механизм нового пистолета.

– Не стреляй больше, – просил Факсон. Он умоляюще поглядел на Парка, ища его поддержки, но тот молча смотрел на Эдселя.

– Ведь что-то из того, что здесь лежит, возможно, уничтожило всю марсианскую расу. Ты снова хочешь заварить кашу, – продолжал Факсон.

Эдсель опять выстрелил и с удовольствием смотрел, как вдали плавился кусок пустыни.

– Хороша штучка! – Он поднял еще что-то, по форме напоминающее длинный жезл. Холода он больше не чувствовал. Эдсель забавлялся этими блестящими штучками и был в прекрасном настроении.

– Пора собираться, – сказал Факсон, направляясь к двери.

– Собираться? Куда? – медленно спросил его Эдсель.

Он поднял сверкающий инструмент с изогнутой рукояткой, удобно умещающейся в ладони.

– Назад, в космопорт, – ответил Факсон, – домой, продавать всю эту амуницию, как мы и собирались. Уверен, что мы можем запросить любую цену. За такое оружие любое правительство отвалит миллионы.

– А я передумал, – задумчиво протянул Эдсель. Краем глаза он наблюдал за Парком.

Тот ходил между грудами оружия, но ни к чему не прикасался.

– Послушай-ка, парень, – злобно сказал Факсон, глядя Эдселю в глаза, – в конце концов я финансировал экспедицию. Мы же собирались продать это барахло. Я ведь тоже имею право... То есть нет, я не то хотел сказать... – Еще не испробованный пистолет был нацелен ему прямо в живот. – Ты что задумал? – пробормотал он, стараясь не смотреть на странный блестящий предмет.

– Ни черта я не собираюсь продавать, – заявил Эдсель. Он стоял, прислонившись к стенке так, чтобы видеть обоих. – Я ведь и сам могу использовать эти штуки.

Он широко ухмыльнулся, не переставая наблюдать за обоими партнерами.

– Дома я раздам оружие своим ребятам. С ним мы запросто скинем какое-нибудь правительство в Южной Америке и продержимся, сколько захотим.

– Ну хорошо, – упавшим голосом сказал Факсон, не спуская глаз с направленного на него пистолета. – Только я не желаю участвовать в этом деле. На меня не рассчитывай.

– Пожалуйста, – ответил Эдсель.

– Ты только ничего не думай, я не собираюсь об этом болтать, – быстро проговорил Факсон. – Я не буду. Просто не хочется стрелять и убивать. Так что я лучше пойду.

– Конечно, – сказал Эдсель.

Парк стоял в стороне, внимательно рассматривая свои ногти.

– Если ты устроишь себе королевство, я к тебе приеду в гости, – сказал Факсон, делая слабую попытку улыбнуться. – Может быть, сделаешь меня герцогом или еще кем-нибудь.

– Может быть.

– Ну и отлично. Желаю тебе удачи. – Факсон помахал ему рукой и пошел к двери.

Эдсель дал ему пройти шагов двадцать, затем поднял оружие и нажал на кнопку. Звука не последовало, вспышки тоже, но у Факсона правая рука была отсечена начисто. Эдсель быстро нажал кнопку еще раз. Маленького человечка рассекло надвое. Справа и слева от него на почве остались глубокие борозды.

Эдсель вдруг сообразил, что все это время он стоял спиной к Парку, и круто повернулся. Парк мог бы схватить ближайший пистолет и разнести его на куски. Но Парк спокойно стоял на месте, скрестив руки на груди.

– Этот луч пройдет сквозь что угодно, – спокойно заметил он. – Полезная игрушка.

Полчаса Эдсель с удовольствием таскал к двери то одно, то другое оружие. Парк к нему даже не притрагивался, с интересом наблюдая за Эдселем. Древнее оружие марсиан было как новенькое; на нем не сказались тысячи лет бездействия. В комнате было много оружия разного типа, разной конструкции и мощности. Изумительно компактные тепловые и радиационные автоматы, оружие, мгновенно замораживающее, и оружие сжигающее, оружие, умеющее рушить, резать, коагулировать, парализовать и другими способами убивать все живое.

– Давай-ка попробуем это, – сказал Парк.

Эдсель, собиравшийся испытать интересное трехствольное оружие, остановился.

– Я занят, не видишь, что ли?

– Перестань возиться с этими игрушками. Давай займемся серьезным делом.

Парк остановился перед низкой черной платформой на колесах. Вдвоем они выкатили ее наружу. Парк стоял рядом и наблюдал, как Эдсель поворачивал рычажки на пульте управления. Из глубины машины раздалось негромкое гудение, затем ее окутал голубоватый туман. Облако тумана росло по мере того, как Эдсель поворачивал рычажок, и накрыло обоих людей, образовав нечто вроде правильного полушария.

– Попробуй-ка пробить ее из бластера, – сказал Парк. Эдсель выстрелил в окружающую их голубую стену. Заряд был полностью поглощен стеной. Эдсель испробовал на ней еще три разных пистолета, но они тоже не могли пробить голубоватую прозрачную стену.

– Сдается мне, – тихо произнес Парк, – что такая стена выдержит и взрыв атомной бомбы. Это, видимо, мощное силовое поле.

Эдсель выключил машину, и они вернулись в комнату с оружием. Солнце приближалось к горизонту, и в комнате становилось все темнее. – А знаешь что? – сказал вдруг Эдсель. – Ты неплохой парень, Парк. Парень что надо.

– Спасибо, – ответил Парк, рассматривая кучу оружия.

– Ты не сердишься, что я разделался с Факсоном, а? Он ведь собирался донести на нас правительству.

– Наоборот, я одобряю.

– Уверен, что ты парень что надо. Ты мог бы меня убить, когда я стрелял в Факсона. – Эдсель умолчал о том, что на месте Парка он так бы и поступил.

Парк пожал плечами.

– А как тебе идея насчет королевства со мной на пару? – спросил Эдсель, расплывшись в улыбке. – Я думаю, мы это дело провернем. Найдем себе приличную страну, будет уйма девочек, развлечений. Ты как насчет этого?

– Я за, – ответил Парк, – считай меня в своей команде.

Эдсель похлопал его по плечу, и они пошли дальше вдоль рядов с оружием.

– С этим все довольно ясно, – продолжал Парк, – варианты того, что мы уже видели.

В углу комнаты они заметили дверь. На ней виднелась надпись на марсианскоя языке.

– Что тут написано? – спросил Эдсель.

– Что-то насчет абсолютного оружия, – ответил Парк, разглядывая тщательно выписанные буквы чужого языка, – предупреждают, чтобы не входили.

Парк открыл дверь. Они хотели войти, но от неожиданности отпрянули назад.

За дверью был зал, раза в три больше, чем комната с оружием, и вдоль всех стен, заполняя его, стояли солдаты. Роскошно одетые, вооруженные до зубов, солдаты стояли неподвижно, словно статуи. Они не проявляли никаких признаков жизни.

У входа стоял стол, а на нем три предмета: шар размером с кулак, с нанесенными на нем делениями, рядом – блестящий шлем, а за ним – небольшая черная шкатулка с марсианскими буквами на крышке.

– Это что – усыпальница? – прошептал Эдсель, с благоговением глядя на резко очерченные неземные лица марсианских воинов.

Парк, стоявший позади него, не ответил. Эдсель подошел к столу и взял в руки шар. Осторожно повернул стрелку на одно деление.

– Как ты думаешь, что они должны делать? – спросил он Парка. – Ты думаешь...

Они оба вздрогнули и попятились. По рядам солдат прокатилось движение. Они качнулись и застыли в позе «смирно». Древние воины ожили.

Один из них, одетый в пурпурную с серебром форму, вышел вперед и поклонился Эдселю.

– Господин, наши войска готовы.

Эдсель от изумления не мог найти слов.

– Как вам удалось остаться живыми столько лет? – спросил Парк. – Вы марсиане?

– Мы слуги марсиан, – ответил воин.

Парк обратил внимание на то, что, когда солдат говорил, губы его не шевелились. Марсиансикие солдаты были телепатами.

– Мы Синтеты, господин.

– Кому вы подчиняетесь?

– Активатору, господин. – Синтет говорил, обращаясь непосредственно к Эдселю, глядя на прозрачный шар в его руках. – Мы не нуждаемся в пище или сне, господин. Наше единственное желание – служить вам и сражаться.

Солдаты кивнули в знак одобрения.

– Веди нас в бой, господин...

– Можете не беспокоиться, – сказал Эдсель, придя, наконец, в себя. – Я вам, ребята, покажу, что такое настоящий бой, будьте уверены.

Солдаты торжественно трижды прокричали приветствие. Эдсель ухмыльнулся, оглянувшись на Парка.

– А что обозначают остальные деления на циферблате? – спросил Эдсель.

Но солдат молчал. Видимо, вопрос не был предусмотрен введенной в него программой.

– Может быть, они активируют других Синтетов, – сказал Парк. – Наверное, внизу есть еще залы с солдатами.

– И вы еще спрашиваете, поведу ли я вас в бой? Еще как поведу!

Солдаты еще раз торжественно прокричали приветствие.

– Усыпи их и давай продумаем план действий, – сказал Парк.

Эдсель, все еще ошеломленный, повернул стрелку назад. Солдаты замерли, словно превратившись в статуи.

– Пойдем назад.

– Ты, пожалуй, прав.

– И захвати с собой все это, – сказал Парк, показывая на стол.

Эдсель взял блестящий шлем и черный ящик и вышел наружу вслед за Парком. Солнце почти скрылось за горизонтом, и над красной пустыней протянулись черные длинные тени. Было очень холодно, но они этого не чувствовали.

– Ты слышал. Парк, что они говорили? Слышал? Они сказали, что я их вождь! С такими солдатами...

Эдсель засмеялся. С такими солдатами, с таким оружием его ничто не сможет остановить. Да, уж он выберет себе королевство. Самые красивые девочки в мире, ну и повеселится же он...

– Я генерал! – крикнул Эдсель и надел шлем на голову.

– Как, идет мне. Парк? Похож я...

Он замолчал. Ему послышалось, будто кто-то что-то шепчет, бормочет. Что это?

– ... проклятый дурак. Тоже придумал королевство! Такая власть – это для гениального человека, человека, который способен переделать историю. Для меня!

– Кто это говорит? Ты, Парк? А? – Эдсель внезапно понял, что с помощью шлема он мог слышать чужие мысли, но у него уже не осталось времени осознать, какое это было бы оружие для правителя мира.

Парк аккуратно прострелил ему голову. Все это время пистолет был у него в руке.

«Что за идиот! – подумал про себя Парк, надевая шлем. – Королевство! Тут вся власть в мире, а он мечтает о каком-то вшивом королевстве». Он обернулся и посмотрел на пещеру.

«С такими солдатами, силовым полем и всем оружием я завоюю весь мир». Он думал об этом спокойно, зная, что так оно и будет.

Он собрался было назад, чтобы активировать Синтетов, но остановился и поднял маленькую черную шкатулку, выпавшую из рук Эдселя.

На ее крышке стремительным марсианским письмом было выгравировано: «Абсолютное оружие».

«Что бы это могло означать?» – подумал Парк. Он позволил Эдселю прожить ровно столько, чтобы испытать оружие. Нет смысла рисковать лишний раз. Жаль, что он не успел испытать и этого.

Впрочем, и не нужно. У него и так хватает всякого оружия. Но вот это, последнее, может облегчить задачу, сделать ее гораздо более безопасной. Что бы там ни было, это ему, несомненно, поможет.

– Ну, – сказал он самому себе, – давай-ка посмотрим, что считают абсолютным оружием сами марсиане, – и открыл шкатулку.

Из нее пошел легкий пар. Парк отбросил шкатулку подальше, опасаясь, что там ядовитый газ.

Пар прошел струей вверх и в стороны, затем начал сгущаться. Облако ширилось, росло и принимало какую-то определенную форму.

Через несколько секунд оно приняло законченный вид и застыло, возвышаясь над шкатулкой. Облако поблескивало металлическим отсветом в угасающем свете дня, и Парк увидел, что это огромный рот под двумя немигающими глазами.

– Хо-хо! – сказал рот. – Протоплазма! – Он потянулся к телу Эдселя.

Парк поднял дезинтегратор и тщательно прицелился.

– Спокойная протоплазма, – сказало чудовище, пожирая тело Эдселя, – мне нравится спокойная протоплазма, – и чудовище заглотало тело Эдселя целиком.

Парк выстрелил. Взрыв вырыл десятифутовую воронку в почве. Из нее выплыл гигантский рот.

– Долго же я ждал! – сказал рот.

Нервы у Парка сжались в тугой комок. Он с трудом подавил в себе надвигающийся панический ужас. Сдерживая себя, он не спеша включил силовое поле, и голубой шар окутал его.

Парк схватил пистолет, из которого Эдсель убил Факсона, и почувствовал, как удобно легла в его руку прикладистая рукоятка. Чудовище приближалось. Парк нажал на кнопку, и из дула вырвался прямой луч...

Оно продолжало приближаться.

– Сгинь, исчезни! – завизжал Парк. Нервы у него начали рваться.

Оно приближалось с широкой ухмылкой.

– Мне нравится спокойная протоплазма, – сказало Оно, и гигантский рот сомкнулся над Парком, – но мне нравится и активная протоплазма.

Оно глотнуло и затем выплыло сквозь другую стенку поля, оглядываясь по сторонам в поисках миллионов единиц протоплазмы, как бывало давным-давно.

## МНЕМОН

То был великий день для нашей деревни – к нам пришел Мнемон. Но сперва мы этого не знали, потому что он утаил от нас свою личность. Он сказал, что его зовут Эдгар Смит и что он мастер по ремонту мебели. Мы поверили ему, как верили всем. До тех пор мы не встречали человека, который что-либо скрывал.

Он пришел в нашу деревню пешком, с рюкзаком и ветхим чемоданчиком. Он оглядел наши лавки и дома. Он приблизился ко мне и спросил:

– Где тут полицейский участок?

– У нас его нет, – сказал я.

– В самом деле? Тогда где местный констебль или шериф?

– Люк Джонстон девятнадцать лет был у нас констеблем, сказал я. – Но Люк умер два года назад. Мы, как положено, сообщили властям, только на его место никого не прислали.

– Значит, вы сами себе полиция?

– Мы живем тихо, у нас в деревне все спокойно. Почему вы спрашиваете?

– Потому что мне надо, – не очень любезно ответил Смит. – Скудные знания не столь опасны, как абсолютное невежество, правда ведь? Ничего, мой пустолицый юный друг. Мне нравится ваша деревня. Мне нравятся деревянные дома и стройные вязы.

– Стройные что? – удивился я.

– Вязы, – повторил он, указывая на высокие деревья по обеим сторонам Главной улицы. – Разве вам не известно их название?

– Оно забыто, – смущенно проговорил я. – Многое потеряно, а многое спрятано. И все же нет вреда в названии дерева. Или есть?

– Никакого, – сказал я. – Вязы.

– Я останусь в вашей деревне на некоторое время.

– Будем очень вам рады. Особенно сейчас, в пору уборки урожая.

Смит гордо взглянул на меня.

– При чем тут уборка урожая? Уж не принимаешь ли ты меня за сезонного сборщика яблок?

– Мне это и в голову не приходило. А чем вы занимаетесь?

– Ремонтирую мебель, – сказал Смит.

– В такой деревне, как наша, у вас не много будет работы, – заметил я.

– Ну тогда, может быть, найду еще что-нибудь, к чему приложить руки.

– Он неожиданно усмехнулся. – Пока что мне надо бы найти пристанище.

Я привел его к дому вдовы Марсини, и он снял у нее большую спальню с верандой и отдельным входом.

Его появление вызвало целый поток догадок и слухов. Миссис Марсини уверяла, что вопросы Смита о полиции доказывают, что он сам полицейский. «Они так работают, – говорила она. – Лет пятьдесят назад каждый третий был полицейским. Вашим собственным детям арестовать вас было что плюнуть. Даже легче».

Но другие утверждали, что это было очень давно, а сейчас жизнь спокойная, полицейского редко увидишь, хотя, конечно, где-то они есть.

Но зачем тут появился Смит? Некоторые считали, что он пришел, чтобы забрать у нас что-то. «Какая еще может быть причина прийти в такую деревню?» А другие говорили, что он пришел нам что-то дать, подкрепляя свою догадку теми же соображениями.

Но точно мы ничего не знали. Оставалось только ждать, пока Смит не решит открыться.

Судя по всему, человек он был во многом сведущий и немало повидавший. Однажды мы поднялись с ним на холм. То был разгар осени, чудесная пора. Смит любовался лежащей внизу долиной.

– Этот вид напоминает мне известную фразу Уильяма Джеймса, – сказал он. – «Пейзаж запечатлевается в человеческой памяти лучше, чем что-либо другое». Подходит, верно?

– А кто это – Уильям Джеймс? – спросил я.

Смит посмотрел на меня.

– Разве я упомянул чье-то имя? Извини, друг, обмолвился.

Но это была не последняя «обмолвка». Через несколько дней я указал ему на уродливый склон, покрытый молодыми елочками, кустарником и сорной травой.

– Здесь был пожар пять лет назад, – объяснил я.

– Вижу, – произнес Смит. – И все же... Как сказал Монтень: «Ничто в природе не бесполезно, даже сама бесполезность».

Как-то, проходя по деревне, он остановился полюбоваться пионами мистера Вогеля, которые все еще цвели, хотя время их давно миновало, и обронил:

– Воистину у цветов глаза детей, а рты стариков.

В конце недели кое-кто из нас собрались в задней комнате магазина Эдмондса и стали обсуждать мистера Эдгара Смита. Я упомянул про фразы, сказанные им мне. Билл Эдмондс вспомнил, что Смит ссылался на человека по имени Эмерсон, который утверждал, что одиночество невозможно, а общество фатально. Билли Фарклоу сообщил, что Смит цитировал ему какого-то Иона Хиосского: «Удача сильно разнится от Искусства, но все же создает подобные творения». Но жемчужина оказалась у миссис Гордон; по словам Смита, это была фраза великого Леонардо да Винчи: «Клятвы начинаются, когда умирает надежда».

Мы смотрели друг на друга и молчали. Было очевидно, что мистер Эдгар Смит – не простой мебельщик.

Наконец я выразил словами то, что все мы думали.

– Друзья, – сказал я. – Этот человек – мнемон.

Мнемоны как отдельная категория выделились в течение последнего года Войны, Покончившей со Всеми Войнами. Они объявили своей целью запоминать литературные произведения, которым грозила опасность быть затерянными, уничтоженными или запрещенными.

Сперва правительство приветствовало их усилия, поощряло и даже награждало. Но после Войны, когда началось правление Полицейских Президентов, политика изменилась. Была дана команда забыть несчастливое прошлое и строить новый мир. Беспокоящие веяния пресекались в корне.

Здравомыслящие согласились, что литература в лучшем случае не нужна, а в худшем – вредна. В конце концов, к чему сохранять болтовню таких воров, как Вийон, и шизофреников, как Кафка? Необходимо ли знать тысячи различных мнений, а затем разъяснять их ошибочность? Под воздействием таких влияний можно ли ожидать от гражданина правильного и лояльного поведения? Как заставить людей выполнять указания?

А правительство знало, что, если каждый будет выполнять указания, все будет в порядке.

Но дабы достичь этого благословенного состояния, сомнительные и противоречивые влияния должны быть уничтожены. Следовательно, историю надо переписать, а литературу ревизовать, сократить, приручить или запретить.

Мнемонам приказали оставить прошлое в покое. Они, разумеется, возражали. Дискуссии длились до тех пор, пока правительство не потеряло терпение. Был издан окончательный приказ, грозящий тяжелыми последствиями для ослушников. Большинство мнемонов бросили свое занятие. Некоторые, однако, только притворились. Эти некоторые превратились в скрывающихся, подвергаемых гонениям бродячих учителей, когда и где возможно продающих свои знания.

Мы расспросили человека, называющего себя Эдгаром Смитом, и тот признался, что он мнемон. Он преподнес нашей деревне щедрый дар:


Два сонета Уильяма Шекспира;

Жалобы Иова богу;

Один полный акт пьесы Аристофана.


Сделав это, он стал предлагать свой товар на продажу жителям деревни.

Мистер Огден обменял целую свинью на две строфы Симонида.

Мистер Веллингтон, затворник, отдал свои золотые часы за высказывание Гераклита и посчитал это удачной сделкой.

Старая миссис Хит поменяла фунт гусиного пуха на три станса из поэмы «Аталанта в Калидонии» некоего Суинберна.

Мистер Мервин, хозяин ресторана, приобрел короткую оду Катулла, высказывание Тацита о Цицероне и десять строк из гомеровского «Списка кораблей». Это обошлось ему недешево.

Мне не на что было покупать. Но за свои услуги я получил отрывок из Монтеня, фразу, приписываемую Сократу, и несколько строк из Анакреонта.

Неожиданным посетителем оказался мистер Линд, пришедший однажды морозным зимним утром. Мистер Линд был самым богатым фермером в округе и верил только в то, что мог увидеть и пощупать. Меньше всего мы ожидали, что его заинтересуют предложения Мнемона.

– Так вот, – начал Линд, маленький, краснолицый человек, быстро потирая руки, – я слышал о вас и ваших незримых товарах.

– А я слышал о вас, – как-то странно произнес Мнемон. – У вас ко мне дело?

– О, да! – воскликнул Линд. – Я желаю купить эти старые чудные слова.

– Я поражен, – сказал Мнемон. – Кто мог представить себе такого добропорядочного гражданина, как вы, в подобной ситуации – покупающим товары не только незримые, но и нелегальные.

– Я делаю это для своей жены, которой в последнее время нездоровится.

– Нездоровится? Неудивительно, – сказал Мнемон. – И дуб согнется от такой работы.

– Эй вы, не суйте нос в чужие дела! – яростно проговорил Линд.

– Это мое дело, – возразил Мнемон. – Люди моей профессии не раздают слова налево и направо. Каждому получателю мы подбираем соответствующие строки. Если мы ничего не можем найти, то ничего и не продаем.

– Я думал, вы предлагаете свой товар всем покупателям.

– Вас дезинформировали. Я знаю одну пиндарическую оду, которую не продам вам ни за какие деньги.

– Как вы со мной разговариваете!

– Я разговариваю, как хочу. Если вам не нравится, обратитесь в другое место.

Мистер Линд гневно сверкнул глазами и побагровел, но ничего не мог сделать. Наконец он произнес:

– Простите. Не продадите ли вы что-нибудь для моей жены? На прошлой неделе был ее день рождения, но я только сейчас вспомнил.

– Замечательный человек! – сказал Мнемон. – Сентиментальный, как норка, и такой же любящий, как акула. Почему за подарком вы обратились ко мне? Разве не лучше подойдет новая маслобойка?

– О нет, – проговорил Линд тихим и грустным голосом. – Весь месяц она лежит в постели и почти ничего не ест. По-моему, она умирает.

Мнемон кивнул.

– Умирает! Я не приношу соболезнований человеку, который довел ее до могилы, и не питаю симпатии к женщине, выбравшей себе такого мужа. Но у меня есть то, что ей понравится и облегчит смерть. Это будет стоить вам тысячу долларов.

– О боже! Нет ли у вас чего-нибудь подешевле?

– Конечно, есть, – ответил Мнемон. – У меня есть невинная комическая поэма на шотландском диалекте без середины; она ваша за две сотни. И есть «Ода памяти генерала Китченера», которую я отдам вам за десять долларов.

– И больше ничего?

– Для вас больше ничего.

– Что ж... я согласен на тысячу долларов, – сказал Линд. – Да! Сара достойна и большего!

– Красиво сказано, хотя и поздно. Теперь слушайте внимательно.

Мнемон откинулся назад, закрыл глаза и начал читать.

Линд напряженно слушал. И я тоже слушал, проклиная свою нетренированную память и молясь, чтобы меня не прогнали из комнаты.

Это была длинная поэма, очень странная и красивая. Она все еще у меня...

Мы – люди. Необычные животные с необычными влечениями. Откуда в нас духовная жажда? Какой голод заставляет человека обменивать три бушеля пшеницы на поэтическую строфу? Для существа духовного это естественно, но кто мог ожидать этого от нас? Кто мог представить, что нам недостает Платона? Может ли человек занемочь от отсутствия Плутарха, умереть от незнания Аристотеля?

Не стану отрицать. Я сам видел, как человека отрывали от Стриндберга.

Прошлое – частица нас самих, и уничтожить эту частицу значит поломать что-то и в нас. Я знаю мужчину, обретшего смелость только после того, как он услышал об Эпаминонде, и женщину, ставшую красавицей после того, как она услышала про Афродиту.

У Мнемона был естественный враг в лице нашего учителя, мистера Ваха, учившего всему по утвержденной программе. И еще был враг – отец Дульсес, заботившийся о наших духовных потребностях в лоне Всеобщей Американской Патриотической Церкви.

Мнемон пренебрегал этими авторитетами. Он говорил нам, что многое, чему они учат, ложно. Он утверждал, что они извращают смысл знаменитых высказываний, придавая им противоположное значение.

Мы слушали его, мы размышляли над его словами. Медленно, болезненно, мы начали думать. И при этом – надеяться.

Неоклассический расцвет нашей деревни был бурным, ярким и неожиданным. Однажды ранним весенним днем я помогал с уроками сыну моего соседа. У него оказалось новое издание «Общей истории», и я просмотрел главу «Серебряный век Рима». И вдруг понял, что там не упоминается Цицерон. Его не внесли даже в алфавитный указатель. Я еще подумал: интересно, в каком преступлении он уличен?

А потом, внезапно, все кончилось. Трое пришли в нашу деревню, в серых мундирах с латунными значками, в тяжелых черных ботинках. Их лица были широкими и пустыми. Они повсюду ходили вместе и всегда стояли рядом друг с другом, вопросов не задавая и ни с кем не разговаривая. Они знали точно, где живет Мнемон, и, сверившись с планом, направились туда.

Эти трое находились у него в комнате, наверное, минут десять. Затем снова вышли на улицу. Их глаза бегали; они казались испуганными. Они быстро покинули нашу деревню.

Мы похоронили Смита на высоком холме, возле того места, где он впервые цитировал Уильяма Джеймса, среди поздних цветов с глазами детей и ртами стариков.

Миссис Блейк совершенно неожиданно назвала своего младшего Цицероном. Мистер Линд зовет свой яблоневый сад Ксанаду. Меня самого считают приверженцем зороастризма, хотя я и не знаю-то ничего об этом учении, кроме того, что оно призывает человека говорить правду и пускать стрелу прямо.

Но все это – тщетные потуги. А правда в том, что мы потеряли Ксанаду безвозвратно, потеряли Цицерона, потеряли Зороастра. Что еще мы потеряли? Какие великие битвы, города, мечты? Какие песни были спеты, какие легенды сложены? Теперь – слишком поздно – мы поняли, что наш разум как цветок, который должен корениться в богатой почве прошлого.

Мнемон, по официальному заявлению, никогда не существовал. Специальным указом он объявлен иллюзией – как Цицерон. Я – тот, кто пишет эти строки, – тоже скоро перестану существовать. Буду запрещен, как Цицерон, как Мнемон.

Никто не в силах мне помочь: правда слишком хрупка, она легко крушится в железных руках наших правителей. За меня не отомстят. Меня даже не запомнят. Уж если великого Зороастра помнит всего один человек, да и того вот-вот убьют, на что же надеяться?!

Поколение коров! Овцы! Свиньи! Если Эпаминонд был человеком, если Ахилл был человеком, если Сократ был человеком, то разве мы люди?..

## СТРАЖ-ПТИЦА

Когда Гелсен вошел, остальные изготовители страж-птиц были уже в сборе. Кроме него, их было шестеро, и комнату затянуло синим дымом дорогих сигар.

– А, Чарли! – окликнул кто-то, когда он стал на пороге. Другие тоже отвлеклись от разговора – ровно настолько, чтобы небрежно кивнуть ему или приветственно махнуть рукой. Коль скоро ты фабрикуешь страж-птицу, ты становишься одним из фабрикантов спасения, с кривой усмешкой сказал он себе. Весьма избранное общество. Если желаешь спасать род людской, изволь сперва получить государственный подряд.

– Представитель президента еще не пришел, – сказал Гелсену один из собравшихся. – Он будет с минуты на минуту.

– Нам дают зеленую улицу, – сказал другой.

– Отлично.

Гелсен сел ближе к двери и оглядел комнату. Это походило на торжественное собранно или на слет бойскаутов. Всего шесть человек, но эти шестеро брали не числом, а толщиной и весом. Председатель Южной объединенной компании во все горло разглагольствовал о неслыханной прочности страж-птицы. Дна его слушателя, тоже председатели компаний, широко улыбались, кивали, один пытался вставить словечко о том, что показали проведенные им испытания страж-птицы на находчивость, другой толковал о новом перезаряжающем устройстве.

Остальные трое, сойдясь отдельным кружком, видимо тоже пели хвалу страж-птице.

Все они были важные, солидные, держались очень прямо, как и подобает спасителям человечества. Гелсену это не показалось смешным. Еще несколько дней назад он и сам чувствовал себя спасителем. Этакое воплощение святости, с брюшком и уже немного плешивое.

Он вздохнул и закурил сигарету. Вначале и он был таким же восторженным сторонником нового проекта, как остальные. Он вспомнил, как говорил тогда Макинтайру, своему главному инженеру: «Начинается новая эпоха, Мак. Страж-птица решает все». И Макинтайр сосредоточенно кивал – еще один новообращенный.

Тогда казалось – это великолепно! Найдено простое и надежное решение одной из сложнейших задач, стоящих перед человечеством, и решение это целиком умещается в каком-нибудь фунте нержавеющего металла, кристаллов и пластмассы.

Быть может, именно поэтому теперь Гелсена одолели сомнения. Едва ли задачи, которые терзают человечество, решаются так легко и просто. Нет, где-то тут таится подвох.

В конце концов убийство – проблема, старая, как мир, а страж-птица – решение, которому без году неделя.

– Джентльмены...

Все увлеклись разговором, никто и не заметил, как вошел представитель президента, полный круглолицый человек, А теперь разом наступила тишина.

– Джентльмены, – повторил он, – президент с согласия Конгресса предписал создать по всей стране, в каждом большом и малом городе отряды страж-птиц.

Раздался дружный вопль торжества. Итак, им наконец-то предоставлена возможность спасти мир, подумал Гелсен и с недоумением спросил себя, отчего же ему так тревожно.

Он внимательно слушал представителя – тот излагал план распределения. Страна будет разделена на семь областей, каждую обязан снабжать и обслуживать один поставщик. Разумеется, это означает монополию, но иначе нельзя. Так же, как с телефонной связью, это в интересах общества. В поставках страж-птицы недопустима конкуренция. Страж-птица служит всем и каждому.

– Президент надеется, – продолжал представитель, – что отряды страж-птиц будут введены в действие повсеместно в кратчайший срок. Вы будете в первую очередь получать стратегические металлы, рабочую силу и все, что потребуется.

– Лично я рассчитываю выпустить первую партию не позже чем через неделю, – заявил председатель Южной объединенной компании. – У меня производство уже налажено.

Остальные тоже не ударили в грязь лицом. У всех предприятия давным-давно подготовлены к серийному производству страж-птицы. Уже несколько месяцев, как окончательно согласованы стандарты устройства и оснащения, не хватало только последнего слова президента.

– Превосходно, – заметил представитель. – Если так, я полагаю, мы можем... У вас вопрос?

– Да, сэр, – сказал Гелсен. – Я хотел бы знать: мы будем выпускать теперешнюю модель?

– Разумеется, она самая удачная.

– У меня есть возражение.

Гелсен встал. Собратья пронизывали его гневными взглядами. Уж не намерен ли он отодвинуть приход золотого века?!

– В чем заключается ваше возражение? – спросил представитель.

– Прежде всего позвольте заверить, что я на все сто процентов за машину, которая прекратит убийства. В такой машине давно уже назрела необходимость. Я только против того, чтобы вводить в страж-птицу самообучающееся устройство. В сущности, это значит оживить машину, дать ей что-то вроде сознания. Этого я одобрить не могу.

– Но позвольте, мистер Гелсен, вы же сами уверяли, что без такого устройства страж-птица будет недостаточно эффективна. Тогда, по всем подсчетам, птицы смогут предотвращать только семьдесят процентов убийств.

– Да, верно, – согласился Гелсен, ему было ужасно не по себе. Но он упрямо докончил:

– А все-таки, я считаю, с точки зрения нравственной это может оказаться просто опасно – доверить машине решать человеческие дела.

– Да бросьте вы, Гелсен, – сказал один из предпринимателей. – Ничего такого не происходит. Страж-птица только подкрепит те решения, которые приняты всеми честными людьми с незапамятных времен.

– Полагаю, что вы правы, – вставил представитель. – Но я могу понять чувства мистера Гелсена. Весьма прискорбно, что мы вынуждены вперять машине проблему, стоящую перед человечеством, и еще прискорбнее, что мы не в силах проводить в жизнь наши законы без помощи машины. Но не забывайте, мистер Гелсен, у нас нет иного способа остановить убийцу прежде, чем он совершит убийство. Если мы из философских соображений ограничим деятельность страж-птицы, это будет несправедливо в отношении многих и многих жертв, которые каждый год погибают от руки убийц. Вы не согласны?

– Да в общем-то согласен, – уныло сказал Гелсен.

Он и сам говорил себе это тысячу раз, а все же ему было неспокойно. Надо бы потолковать об этом с Макинтайром. Совещание кончилось, и тут он вдруг усмехнулся. Вот забавно! Уйма полицейских останется без работы!

– Ну что вы скажете? – в сердцах молвил сержант Селтрикс. -Пятнадцать лет я ловил убийц, а теперь меня заменяют машиной. – Он провел огромной красной ручищей по лбу и оперся на стол капитана. – Ай да наука!

Двое полицейских, в недавнем прошлом служивших по той же части, мрачно кивнули.

– Да ты не горюй, – сказал капитан. – Мы тебя переведем в другой отдел, будешь ловить воров. Тебе понравится.

– Не пойму я, – жалобно сказал Селтрикс. – Какая-то паршивая жестянка будет раскрывать преступления.

– Не совсем так, – поправил капитан. – Считается, что страж-птица предотвратит преступление и не даст ему совершиться.

– Тогда какое же это преступление? – возразил один из полицейских.

– Нельзя повесить человека за убийство, покуда он никого не убил, так я говорю?

– Не в том соль, – сказал капитан. – Считается, что страж-птица остановит человека, покуда он еще не убил.

– Стало быть, никто его не арестует? – спросил Селтрикс.

– Вот уж не знаю, как они думают с этим управляться, – признался капитан.

Помолчали. Капитан зевнул и стал разглядывать свои часы.

– Одного не пойму, – сказал Селтрикс, все еще опираясь на стол капитана. – Как они все это проделали? С чего началось?

Капитан испытующе на него посмотрел – не насмехается ли? Газеты уже сколько месяцев трубят про этих страж-птиц. А впрочем, Селтрикс из тех парней, что в газете, кроме как в новости спорта, никуда не заглядывают.

– Да вот, – заговорил капитан, припоминая, что он вычитал в воскресных приложениях, – эти самые ученые – они криминалисты. Значит, они изучали убийц, хотели разобраться, что в них неладно. Ну и нашли, что мозг убийцы излучает не такую волну, как у всех людей. И железы у него тоже как-то по особенному действуют. И все это как раз тогда, когда он собирается убить. Ну и вот, эти ученые смастерили такую машину – как дойдут до нее эти мозговые волны, так на ней загорается красная лампочка или вроде этого.

– Уче-оные, – с горечью протянул Селтрикс.

– Так вот, соорудили эту машину, а что с ней делать, не знают. Она огромная, с места не сдвинешь, а убийцы поблизости не так уж часто ходят, чтоб лампочка загоралась. "Тогда построили аппараты поменьше и испытали в некоторые полицейских участках. По-моему, и в нашем штате испытывали. Но толку все равно было чуть. Никак не поспеть вовремя на место преступления. Вот они и смастерили страж-птицу.

– Так уж они и остановят убийц, – недоверчиво сказал один полицейский.

– Ясно, остановят. Я читал, что показали испытания. Эти птицы чуют преступника прежде, чем он успеет убить. Налетают на него и ударяют током или вроде этого. И он уже ничего не может.

– Так что же, капитан, отдел розыска убийц вы прикрываете? – спросил Селтрикс.

– Ну, нет. Оставлю костяк, сперва поглядим, как эти птички будут справляться.

– Ха, костяк. Вот смех, – сказал Селтрикс.

– Ясно, оставлю, – повторил капитан. – Сколько-то людей мне понадобится. Похоже, эти птицы могут остановить не всякого убийцу.

– Что ж так?

– У некоторых убийц мозги не испускают таких волн, – пояснил капитан, пытаясь припомнить, что говорилось в газетной статье. – Или, может, у них железы не так работают, или вроде этого.

– Так это их, что ли, птицам не остановить? – на профессионального интереса полюбопытствовал Селтрикс.

– Не знаю. Но я слыхал, эти чертовы птички устроены так, что скоро они всех убийц переловят.

– Как же это?

– Они учатся. Сами страж-птицы. Прямо как люди.

– Вы что, за дурака меня считаете?

– Вовсе нет.

– Ладно, – сказал Селтрикс. – А свой пугач я смазывать не перестану. На всякий пожарный случай. Не больно я доверяю ученой братии.

– Вот это правильно.

– Птиц каких-то выдумали!

И Селтрикс презрительно фыркнул.

Страж-птица взмыла над городом, медленно описывая плавную дугу. Алюминиевое тело поблескивало в лучах утреннего солнца, на недвижных крыльях играли огоньки. Она парила безмолвно.

Безмолвно, но все органы чувств начеку. Встроенная аппаратура подсказывала страж-птице, где она находится, направляла ее полет по широкой кривой наблюдения и поиска. Ее глаза и уши действовали как единое целое, выискивали, выслеживали.

И вот что-то случилось! С молниеносной быстротой электронные органы чувств уловили некий сигнал. Сопоставляющий аппарат исследовал его, сверил с электрическими и химическими данными, заложенными в блоках памяти. Щелкнуло реле.

Страж-птица по спирали помчалась вниз, к той точке, откуда, все усиливаясь, исходил сигнал. Она чуяла выделения неких желез, ощущала необычную волну мозгового излучения.

В полной готовности, во всеоружии описывала она круги, отсвечивая в ярких солнечных лучах.

Динелли не заметил страж-птицы, он был поглощен другим. Вскинув револьвер, он жалкими глазами уставился на хозяина бакалейной лавки.

– Не подходи!

– Ах ты, щенок! – рослый бакалейщик шагнул ближе. – Обокрасть меня вздумал? Да я тебе все кости переломаю!

Бакалейщик был то ли дурак, то ли храбрец – нимало не опасаясь револьвера, он надвигался на воришку.

– Ладно же! – выкрикнул насмерть перепуганный Динелли. – Получай, кровопийца...

Электрический разряд ударил ему в спину. Выстрелом раскидало завтрак, приготовленный на подносе.

– Что за черт? – изумился бакалейщик, тараща глаза на оглушенного вора, свалившегося к его ногам. Потом заметил серебряный блеск крыльев. – Ах, чтоб мне провалиться! Птички-то действуют!

Он смотрел вслед серебряным крыльям, пока они не растворились в синеве. Потом позвонил в полицию.

Страж-птица уже вновь описывала кривую и наблюдала. Ее мыслящий центр сопоставлял новые сведения, которые она узнала об убийстве. Некоторые из них были ей прежде неизвестны.

Эта новая информация мгновенно передалась всем другим страж-птицам, а их информация передалась ей.

Страж-птицы непрерывно обменивались новыми сведениями, методами, определениями.

Теперь, когда страж-птицы сходили с конвейера непрерывным потоком, Гелсен позволил себе вздохнуть с облегчением. Работа идет полным ходом, завод так и гудит. Заказы выполняются без задержки, прежде всего для крупнейших городов, а там доходит черед и до мелких городишек и поселков.

– Все идет как по маслу, шеф, – доложил с порога Макинтайр: он только что закончил обычный обход.

– Отлично, Присядьте.

Инженер грузно опустился на стул, закурил сигарету.

– Мы уже немало времени занимаемся этим делом, – заметил Гелсен, не зная, с чего начать.

– Верно, – согласился Макинтайр.

Он откинулся на спинку стула и глубоко затянулся. Он был одним из тех инженеров, которые наблюдали за созданием первой страж-птицы. С тех пор прошло шесть лет. Все это время Макинтайр работал у Гелсена, и они стали друзьями.

– Вот что я хотел спросить... – Гелсен запнулся. Никак не удавалось выразить то, что было на уме. Вместо этого он спросил:

– Послушайте, Мак, что вы думаете о страж-птицах?

– Я-то? – Инженер усмехнулся. С того часа, как зародился первоначальный замысел, Макинтайр был неразлучен со страж-птицей во сне и наяву, за обедом и за ужином. Ему и голову не приходило как-то определять свое к ней отношение. – Да что, замечательная штука.

– Я не о том, – сказал Гелсен. Наконец-то он догадался, чего ему не хватало: чтобы хоть кто-то его понял. – Я хочу сказать, вам не кажется, что это опасно, когда машина думает?

– Да нет, шеф. А почему вы спрашиваете?

– Слушайте, я не ученый и не инженер. Мое дело подсчитать издержки и сбыть продукцию, а какова она – это уж ваша забота Но я человек простой, и, честно говоря, страж-птица начинает меня пугать.

– Пугаться нечего.

– Не нравится мне это обучающееся устройство.

– Ну, почему же? – Макинтайр снова усмехнулся. – А, понимаю. Так многие рассуждают, шеф: вы боитесь, вдруг ваши машинки проснутся и скажут – а чем это мы занимаемся? Давайте лучше править миром! Так, что ли?

– Пожалуй, вроде этого, – признался Гелсен.

– Ничего такого не случится, – заверил Макинтайр. – Страж-птица – машинка сложная, верно, но Массачусетский Электронный вычислитель куда сложнее. И все-таки у него нет разума.

– Да, но страж-птицы умеют учиться.

– Ну конечно. И все новые вычислительные машины тоже умеют. Так что же, по-вашему, они вступят в сговор со страж-птицами?

Гелсена взяла досада – и на Макинтайра и еще того больше на самого себя: охота была смешить людей...

– Так ведь страж-птицы сами переводят свою науку в дело. Никто их не контролирует.

– Значит, вот что вас беспокоит, – сказал Макинтайр.

– Я давно уже подумываю заняться чем-нибудь другим, – сказал Гелсен (до последней минуты он сам этого не понимал).

– Послушайте, шеф. Хотите знать, что я об этом думаю как инженер?

– Ну-ка?

– Страж-птица ничуть не опаснее, чем автомобиль, счетная машина или термометр. Разума и воли у нее не больше. Просто она так сконструирована, что откликается на определенные сигналы и в ответ выполняет определенные действия.

– А обучающееся устройство?

– Без него нельзя, – сказал Макинтайр терпеливо, словно объяснял задачу малому ребенку. – Страж-птица должна пресекать всякое покушение на убийство – так? Ну, а сигналы исходят не от всякого убийцы. Чтобы помешать им всем, страж-птице надо найти новые определения убийства и сопоставить их с теми, которые ей уже известны.

– По-моему, это против человеческой природы, – сказал Гелсен. – Вот и прекрасно. Страж-птица не знает никаких чувств. И рассуждает не так, как люди. Ее нельзя ни подкупить, ни одурачить. И запугать тоже нельзя. На столе у Гелсена зажужжал вызов селектора. Он и не посмотрел в ту сторону.

– Все это я знаю, – сказал он Макинтайру. – А все-таки иногда я чувствую себя, как тот человек, который изобрел динамит. Он-то думал, эта штука пригодится только, чтоб корчевать пни. – Но вы-то не изобрели страж-птицу.

– Все равно я в ответе, раз я их выпускаю. Опять зажужжал сигнал вызова, и Гелсен сердито нажал кнопку. – Пришли отчеты о работе страж-птиц за первую неделю, – раздался голос секретаря.

– Ну и как?

– Великолепно, сэр!

– Пришлете мне их через четверть часа. – Гелсен выключил селектор и опять повернулся к Макинтайру; тот спичкой чистил ногти. – А вам не кажется, что человеческая мысль как раз к этому и идет? Что людям нужен механический бог? Электронный наставник?

– Я думаю, вам бы надо получше познакомиться со страж-птицей, шеф, – заметил Макинтайр. – Вы знаете, что собой представляет это обучающееся устройство?

– Только в общих чертах.

– Во-первых, поставлена задача. А именно: помешать живым существам совершать убийства. Во-вторых, убийство можно определить как насилие, которое заключается в том, что одно живое существо ломает, увечит, истязает другое существо или иным способом нарушает его жизнедеятельность. В-третьих, убийство почти всегда можно проследить по определенным химическим и электрическим изменениям в организме.

Макинтайр закурил новую сигарету и продолжал:

– Эти три условия обеспечивают постоянную деятельность птиц. Сверх того есть еще два условия для аппарата самообучения. А именно, в-четвертых, некоторые существа могут убивать, не проявляя признаков, перечисленных в условии номер три. В-пятых, такие существа могут быть обнаружены при помощи данных, подходящих к условию номер два.

– Понимаю, – сказал Гелсен.

– Сами видите, все это безопасно и вполне надежно.

– Да, наверно... – Гелсен замялся. – Что ж, пожалуй, все ясно.

– Вот и хорошо.

Инженер поднялся и вышел.

Еще несколько минут Гелсен раздумывал. Да, в страж-птице просто не может быть ничего опасного.

– Давайте отчеты, – сказал он по селектору.

Высоко над освещенными городскими зданиями парила страж-птица. Уже смерклось, но поодаль она видела другую страж-птицу, а там и еще одну. Ведь город большой.

Не допускать убийств...

Работы все прибавлялось. По незримой сети, связующей всех страж-птиц между собой, непрестанно передавалась новая информация. Новые данные, новые способы выслеживать убийства.

Вот оно! Сигнал) Две страж-птицы разом рванулись вниз. Одна восприняла сигнал на долю секунды раньше другой и уверенно продолжала спускаться. Другая вернулась к наблюдению.

Условие четвертое: некоторые живые существа способны убивать, не проявляя признаков, перечисленных в условии третьем.

Страж-птица сделала выводы из вновь полученной информации и знала теперь, что, хотя это существо и не издает характерных химических и электрических запахов, оно все же намерено убить.

Насторожив все свои чувства, она подлетела ближе.

Выяснила, что требовалось, и спикировала.

Роджер Греко стоял, прислонясь к стене здания, руки в карманы. Левая рука сжимала холодную рукоять револьвера. Греко терпеливо ждал.

Он ни о чем не думал, просто ждал одного человека. Этого человека надо убить. За что, почему – кто его знает. Не все ли равно? Роджер Греко не из любопытных, отчасти за это его и ценят. И еще за то, что он мастер своего дела.

Надо аккуратно всадить пулю в башку незнакомому человеку. Ничего особенного – и не волнует и не противно. Дело есть дело, не хуже всякого другого. Убиваешь человека. Ну и что?

Когда мишень появилась в дверях, Греко вынул из кармана револьвер. Спустил предохранитель, перебросил револьвер в правую руку. Все еще ни о чем не думая, прицелился...

И его сбило с ног.

Он решил, что в него стреляли. С трудом поднялся на ноги, огляделся и, щурясь сквозь застлавший глаза туман, снова прицелился.

И опять его сбило с ног.

На этот раз он попытался нажать спуск лежа. Не пасовать же. Кто-кто, а он мастер своего дела.

Опять удар, и все потемнело. На этот раз навсегда, ибо страж-птица обязана охранять объект насилия – чего бы это ни стоило убийце.

Тот, кто должен был стать жертвой, прошел к своей машине. Он ничего не заметил. Все произошло в молчании.

Гелсен чувствовал себя как нельзя лучше. Страж-птицы работают превосходно. Число убийств уже сократилось вдвое и продолжает падать. В темных переулках больше не подстерегают никакие ужасы. После захода солнца незачем обходить стороной парки и спортплощадки.

Конечно, пока еще остаются грабежи. Процветают мелкие кражи, хищения, мошенничество, подделки и множество других преступлений.

Но это не столь важно. Потерянные деньги можно возместить, потерянную жизнь не вернешь.

Гелсен готов был признать, что он неверно судил о страж-птицах. Они и вправду делают дело, с которым люди справиться не могли.

Именно в это утро появился первый намек на неблагополучие.

В кабинет вошел Макинтайр Молча остановился перед шефом. Лицо озабоченное и немного смущенное.

– Что случилось, Мак? – спросил Гелсен.

– Одна страж-птица свалила мясника на бойне. Чуть не прикончила. Гелсен минуту подумал. Ну да, понятно. Обучающееся устройство страж-птицы вполне могло определить убой скота как убийство.

– Передайте на бойни, пускай там введут механизацию. Мне и самому всегда претило, что животных забивают вручную.

– Хорошо, – сдержанно сказал Макинтайр, пожал плечами и вышел.

Гелсен остановился у стола и задумался. Стало быть, страж-птица не знает разницы между убийцей и человеком, который просто исполняет свою работу? Похоже, что так. Для нее убийство всегда убийство. Никаких исключений. Он нахмурился. Видно, этим самообучающимся устройствам еще требуется доводка.

А впрочем, не очень большая. Просто надо сделать их более разборчивыми.

Он опять сел за стол и углубился в бумаги, стараясь отогнать давний, вновь пробудившийся страх.

Преступника привязали к стулу, приладили к ноге электрод.

– О-о, – простонал он, почти не сознавая, что с ним делают.

На бритую голову надвинули шлем, затянули последние ремни. Он все еще негромко стонал.

И тут в комнату влетела страж-птица. Откуда она появилась, никто не понял. Тюрьмы велики, стены их прочны, на всех дверях запоры и засовы, и однако страж-птица проникла сюда...

Чтобы предотвратить убийство.

– Уберите эту штуку! – крикнул начальник тюрьмы и протянул руку к кнопке.

Страж-птица сбила его с ног.

– Прекрати! – заорал один из караульных и хотел сам нажать кнопку.

И повалился на пол рядом с начальником тюрьмы.

– Это же не убийство, дура чертова! – рявкнул другой караульный и вскинул револьвер, целясь в блестящую металлическую птицу, которая описывала круги под потолком.

Страж-птица оказалась проворнее, и его отшвырнуло к стене.

В комнате стало тихо. Немного погодя человек в шлеме захихикал. И снова умолк.

Страж-птица, чуть вздрагивая, повисла в воздухе. Она была начеку.

Убийство не должно совершиться!

Новые сведения мгновенно передались всем страж-птицам. Никем не контролируемые, каждая сама по себе, тысячи страж-птиц восприняли эти сведения и начали поступать соответственно.

Не допускать, чтобы одно живое существо ломало, увечило, истязало другое существо или иным способом нарушало его жизнедеятельность. Дополнительный перечень действий, которые следует предотвращать.

– Но, пошла, окаянная! – заорал фермер Олистер и взмахнул кнутом. Лошадь заартачилась, прянула в сторону, повозка затряслась и задребезжала.

– Пошла, сволочь! Ну!

Олистер снова замахнулся. Но кнут так и не опустился на лошадиную спину. Бдительная страж-птица почуяла насилие и свалила фермера наземь.

Живое существо? А что это такое? Страж-птицы собирали все новые данные, определения становились шире, подробнее. И понятно, работы прибавлялось.

Меж стволами едва виднелся олень. Охотник поднял ружье и тщательно прицелился.

Выстрелить он не успел.

Свободной рукой Гелсен отер пот со лба.

– Хорошо, – сказал он в телефонную трубку.

Еще минуту-другую он выслушивал льющийся по проводу поток брани, потом медленно опустил трубку на рычаг.

– Что там опять? – спросил Макинтайр.

Он был небрит, галстук развязался, ворот рубашки расстегнут.

– Еще один рыбак, – сказал Гелсен. – Страж-птицы не дают ему ловить рыбу, а семья голодает. Он спрашивает, что мы собираемся предпринять.

– Это уже сколько сотен случаев?

– Не знаю. Сегодняшнюю почту я еще не смотрел.

– Так вот, я уже понял, в чем наш просчет, – мрачно сказал Макинтайр. У него было лицо человека, который в точности выяснил, каким образом он взорвал земной шар... но выяснил слишком поздно.

– Ну-ну, я слушаю.

– Все мы сошлись на том, что всякие убийства надо прекратить. Мы считали, что страж-птицы будут рассуждать так же, как и мы. А следовало точно определить все условия.

– Насколько я понимаю, нам самим надо было толком уяснить, что за штука убийство и откуда оно, а уж тогда можно было бы все как следует уточнить. Но если б мы это уяснили, так на что нам страж-птицы?

– Ну, не знаю. Просто им надо было втолковать, что некоторые вещи не убийство, а только похоже.

– А все-таки почему они мешают рыбакам? – спросил Гелсен.

– А почему бы и нет? Рыбы и звери – живые существа. Просто мы не считаем, что ловить рыбу или резать свиней – убийство.

Зазвонил телефон. Гелсен со злостью нажал кнопку селектора.

– Я же сказал: больше никаких звонков. Меня нет. Ни для кого.

– Это из Вашингтона, – ответил секретарь. – Я думал...

– Ладно, извините. – Гелсен снял трубку. – Да, Очень неприятно, что и говорить... Вот как? Хорошо, конечно, я тоже распоряжусь.

И дал отбой.

– Коротко и ясно, – сказал он Макинтайру. – Предлагаются временно прикрыть лавочку.

– Не так это просто, – возразил Макинтайр. – Вы же знаете, страж-птицы действуют сами по себе, централизованного контроля над ними нет. Раз в неделю они прилетают на техосмотр. Тогда и придется по одной их выключать.

– Ладно, надо этим заняться. Монро уже вывел из строя Примерно четверть всех своих птиц.

– Надеюсь, мне удастся придумать для них сдерживающие центры, – сказал Макинтайр.

– Прекрасно. Я счастлив, – с горечью отозвался Гелсен.

Страж-птицы учились очень быстро, познания их становились богаче, разнообразнее. Отвлеченные понятия, поначалу едва намеченные, расширялись, птицы действовали на их основе – и понятия вновь обобщались и расширялись.

Предотвратить убийство..

Металл и электроны рассуждают логично, но не так, как люди.

Живое существо? Всякое живое существо? И страж-птицы принялись охранять все живое на свете.

Муха с жужжанием влетела в комнату, опустилась на стол, помешкала немного, перелетела на подоконник.

Старик подкрался к ней, замахнулся свернутой в трубку газетой.

Убийца!

Страж-птица ринулась вниз и в последний миг спасла муху.

Старик еще минуту корчился на полу, потом замер.

Его ударило совсем чуть-чуть, но для слабого, изношенного сердца было довольно и этого.

Зато жертва спасена, это главное. Спасай жертву, а нападающий пусть получает по заслугам.

– Почему их не выключают?! – в ярости спросил Гелсен.

Помощник инженера по техосмотру показал рукой в угол ремонтной мастерской. Там, на полу, лежал старший инженер. Он еще не оправился от шока.

– Вот он хотел выключить одну, – пояснил помощник. Он стиснул руки и едва Одерживал дрожь.

– Что за нелепость! У них же нет никакого чувства самосохранения.

– Тогда выключайте их сами. Да они, наверно, больше и не станут прилетать.

Что же происходит? Гелсен начал соображать что к чему. Страж-птицы еще не определили окончательно, чем же отличается живое существо от неживых предмете. Когда на заводе Монро некоторых из них выключили, остальные, видимо, сделали из этого свои выводы. Поневоле они пришли к заключению, что они и сами – живые существа. Никто никогда не внушал им обратного. И несомненно, они во многих отношениях действуют как живые организмы. На Гелсена нахлынули прежние страхи. Он содрогнулся и поспешно вышел из ремонтной. Надо поскорей отыскать Макинтайра!

Сестра подала хирургу тампон.

– Скальпель!

Она вложила ему в руку скальпель. Он начал первый разрез. И вдруг заметил неладное.

– Кто впустил сюда эту штуку?

– Не знаю, – отозвалась сестра, голос ее из-за марлевой повязки прозвучал глухо.

– Уберите ее.

Сестра замахала руками на блестящую крылатую машинку, но та, подрагивая, повисла у нее над головой.

Хирург продолжал делать разрез... но недолго это ему удавалось. Металлическая птица отогнала его в сторону и насторожилась, охраняя пациента.

– Позвоните на фабрику! – распорядился хирург. – Пускай они ее выключат.

Страж-птица не могла допустить, чтобы над живым существом совершили насилие.

Хирург беспомощно смотрел, как на операционном столе умирает больной.

Страж-птица парила высоко над равниной, изрезанной бегущими во все стороны дорогами, и наблюдала, и ждала. Уже много недель она работала без отдыха и без ремонта. Отдых и ремонт стали недостижимы – не может же страж-птица допустить, чтобы ее – живое существо – убили! А между тем птицы, которые возвращались на техосмотр, были убиты.

В программу страж-птиц был заложен приказ через определенные промежутки времени возвращаться на фабрику. Но страж-птица повиновалась приказу более непреложному: охранять жизнь, в том числе и свою собственную.

Признаки убийства бесконечно множились, определение так расширилось, что охватить его стадо немыслимо. Но страж-птицу это не занимало. Она откликалась на известные сигналы, откуда бы они ни исходили, каков бы ни был их источник.

После того как страж-птицы открыли, что они и сами живые существа, в блоках их памяти появилось новое определение живого организма. Оно охватывало многое множество видов и подвидов.

Сигнал! В сотый раз за этот день страж-птица легла на крыло и стремительно пошла вниз, торопясь помешать убийству.

Джексон зевнул и остановил машину у обочины. Он не заметил в небе сверкающей точки. Ему незачем было остерегаться. Ведь по всем человеческим понятиям он вовсе не замышлял убийства.

Самое подходящее местечко, чтобы вздремнуть, – подумал он. Семь часов без передышки вел машину, не диво, что глаза слипаются. Он протянул руку, хотел выключить зажигание...

И что-то отбросило его к стенке кабины.

– Ты что, сбесилась? – спросил он сердито. – Я ж только хотел...

Он снова протянул руку, и снова его ударило.

У Джексона хватило ума не пытаться в третий раз. Он каждый день слушал радио и знал, как поступают страж-птицы с непокорными упрямцами.

– Дура железная, – сказал он повисшей над ним механической птице. – Автомобиль не живой. Я вовсе не хочу его убить.

Но страж-птица знала одно: некоторые действия прекращают деятельность организма. Автомобиль, безусловно, деятельный организм, Ведь он из металла, как и сама страж-птица, не так ли? И при этом движется...

– Без ремонта и подзарядки у них истощится запас энергии, – сказал Макинтайр, отодвигая груду спецификаций.

– А когда это будет? – осведомился Гелсен.

– Через полгода, через год. Для верности скажем – год.

– Год... – повторил Гелсен. – Тогда всему 'конец. Слыхали последнюю новость?

– Что такое?

– Страж-птицы решили, что Земля – живая. И не дают фермерам пахать. Ну и все прочее, конечно, тоже живое: кролики, жуки, мухи, волки, москиты, львы, крокодилы, вороны и всякая мелочь вроде микробов.

– Это я знаю, – сказал Макинтайр.

– А говорите, они выдохнутся через полгода или через год. Сейчас-то как быть? Через полгода мы помрем с голоду.

Инженер потер подбородок.

– Да, мешкать нельзя. Равновесие в природе летит к чертям.

– Мешкать нельзя – это мягко сказано. Надо что-то делать немедля. – Гелсен закурил сигарету, уже тридцать пятую за этот день. – По крайней мере я могу теперь заявить: «Говорил я вам!» Да вот беда – не утешает. Я так же виноват, как все прочие ослы – машинопоклонники.

Макинтайр не слушал. Он думал о страж-птицах.

– Вот, к примеру, в Австралии мор на кроликов.

– Всюду растет смертность, – сказал Гелсен. – Голод. Наводнения. Нет возможности валить деревья. Врачи не могут... что вы сказали про Австралию?

– Кролики мрут, – повторил Макинтайр. – В Австралии их почти не осталось.

– Почему? Что еще стряслось?

– Там объявился какой-то микроб, который поражает одних кроликов. Кажется, его переносят москиты...

– Действуйте, – сказал Гелсен. – Изобретите что-нибудь. Срочно свяжитесь по телефону с инженерами других концернов. Да поживее. Может, все вместе что-нибудь придумаете.

– Есть, – сказал Макинтайр, схватил бумагу, перо и бросился к телефону.

– Ну, что я говорил? – воскликнул сержант Селтрикс и, ухмыляясь, поглядел на капитана. – Говорил я вам, что все ученые – психи?

– Я, кажется, не спорил, – заметил капитан.

– А все ж таки сомневались.

– Зато теперь не сомневаюсь. Ладно, ступай. У тебя работы невпроворот.

– Знаю. – Селтрикс вытащил револьвер, проверил, в порядке ли, и вновь сунул в кобуру. – Все наши парни вернулись, капитан?

– Все? – Капитан невесело засмеялся. – Да в нашем отделе теперь в полтора раза больше народу. Столько убийств еще никогда не бывало.

– Ясно, – сказал Селтрикс. – Страж-птицам недосуг, они нянчатся с грузовиками и не дают паукам жрать мух.

Он пошел было к дверям, но обернулся и на прощанье выпалил:

– Верно вам говорю, капитан, все машины-дуры безмозглые.

Капитан кивнул.

Тысячи страж-птиц пытались помешать несчетным миллионам убийств – безнадежная затея! Но Страж-птицы не знали, что такое надежда. Не наделенные сознанием, они не радовались успехам и не страшились неудач. Они терпеливо делали свое дело, исправно отзываясь на каждый полученный сигнал.

Они не могли поспеть всюду сразу, но в этом и не было нужды. Люди быстро поняли, что может не понравиться страж-птицам, и старались ничего такого не делать. Иначе попросту опасно. Эти птицы чересчур быстры и чутки – оглянуться не успеешь, а она уже тебя настигла.

Теперь они поблажки не давали. В их первоначальной программе заложено было требование: если другие средства не помогут, убийцу надо убить.

Чего ради щадить убийцу?

Это обернулось самым неожиданным образом. Страж-птицы обнаружили, что за время их работы число убийств и насилии над личностью стало расти в геометрической прогрессии. Это было верно постольку, поскольку их определение убийства непрестанно расширялось и охватывало все больше разнообразнейших явлений Но для страж-птиц этот рост означал лишь, что прежние и методы несостоятельны. Простая логика. Если способ А не действует, испробуй способ В. Страж-птицы стали разить насмерть.

Чикагские бойни закрылись, и скот в хлевах издыхал с голоду, потому что фермеры Среднего Запада не могли косить траву на сено и собирать урожай.

Никто с самого начала не объяснил страж-птицам, что вся жизнь на Земле опирается на строго уравновешенную систему убийств.

Голодная смерть страж-птиц не касалась, ведь она наступала оттого, что какие-то действия не совершились.

А их интересовали только действия, которые совершаются.

Охотники сидели по домам, свирепо глядя на парящие в небе серебряные точки; руки чесались сбить их мелким выстрелом! Но стрелять не пытались. Страж-птицы мигом чуяли намерения возможного убийцы и карали не мешкая.

У берегов Сан-Педро и Глостера праздно покачивались на приколе рыбачьи лодки. Ведь рыбы – живые существа.

Фермеры плевались, и сыпали проклятиями, и умирали в напрасных попытках сжать хлеб. Злаки – живые, их надо защищать. И картофель с точки зрения страж-птицы живое существо ничуть не хуже других. Гибель полевой былинки равноценна убийству президента с точки зрения страж-птицы.

Ну и, разумеется, некоторые машины тоже живые. Вполне логично, ведь и страж-птицы – машины, и притом живые.

Помилуй вас боже, если вы вздумали плохо обращаться со своим радиоприемником. Выключить приемник – значит его убить. Ясно же: голос его умолкает, лампы меркнут, и он становится холодный.

Страж-птицы старались охранять и других своих подопечных. Волков казнили за покушения на кроликов. Кроликов истребляли за попытки грызть зелень. Плющ сжигали за то, что он старался удавить дерево.

Покарали бабочку, которая пыталась нанести розе оскорбление действием.

Но за всеми преступлениями проследить не удавалось – страж-птиц не хватало. Даже миллиард их не справился бы с непомерной задачей, которую поставили себе тысячи.

И вот над страной бушует смертоносная орла, десять тысяч молний бессмысленно и слепо разят и убивают по тысяче раз на дню.

Молнии, которые предчувствуют каждый твой шаг и карают твои помыслы.

– Прошу вас, джентльмены! – взмолился представитель президента. – Нам нельзя терять время.

Семеро предпринимателей разом замолчали.

– Пока наше совещание официально не открыто, я хотел бы кое-что сказать, – заявил председатель компании Монро. – Мы не считаем себя ответственными за теперешнее катастрофическое положение. Проект выдвинуло правительство, пускай оно и несет всю моральную и материальную ответственность.

Гелсен пожал плечами. Трудно поверить, что всего несколько недель назад эти самые люди жаждали славы спасителей мира. Теперь, когда спасение не удалось, они хотят одного: свалить с себя ответственность!

– Уверяю вас, об этом сейчас нечего беспокоиться, – заговорил представитель. – Нам нельзя терять время. Ваши инженеры отлично поработали. Я горжусь вашей готовностью сотрудничать и помогать в критический час. Итак, вам предоставляются все права и возможности – план намечен, проводите его в жизнь!

– Одну минуту! – сказал Гелсен.

– У нас каждая минута на счету.

– Этот план не годится.

– По-вашему, он невыполним?

– Еще как выполним. Только, боюсь, лекарство окажется еще злей, чем болезнь.

Шестеро фабрикантов свирепо уставились на Гелсена, видно было, что они рады бы его придушить. Но он не смутился.

– Неужели мы ничему не научились? – спросил он. – Неужели вы не понимаете: человечество должно само решать свои задачи, а не передоверять это машинам.

– Мистер Гелсен, – прервал председатель компании Монро. – Я с удовольствием послушал бы, как вы философствуете, но, к несчастью, пока что людей убивают, Урожай гибнет. Местами в стране уже начинается голод. Со страж-птицей надо покончить – и немедленно!

– С убийствами тоже надо покончить. Помнится, все мы на этом сошлись. Только способ выбрали негодный!

– А что вы предлагаете? – спросил представитель президента.

Гелсен перевел дух. Призвал на помощь все свое мужество. И сказал:

– Подождем, пока страж-птицы сами выйдут из строя.

Взрыв возмущения был ему ответом. Представитель с трудом водворил тишину.

– Пускай эта история будет нам уроком, – уговаривал Гелсен. – Давайте признаемся: мы ошиблись, нельзя механизмами лечить недуги человечества. Попробуем начать сызнова. Машины нужны, спору нет, но в судьи, учителя и наставники они нам не годятся.

– Это просто смешно, – сухо сказал представитель, – Вы переутомились, мистер Гелсен. Постарайтесь взять себя в руки. – Он откашлялся. – Распоряжение президента обязывает всех вас осуществить предложенный сами план. – Он пронзил взглядом Гелсена. – Отказ равносилен государственной измене.

– Я сделаю все, что в моих силах, – сказал Гелсен.

– Прекрасно. Через неделю конвейеры должны давать продукцию.

Гелсен вышел на улицу один. Его опять одолевали сомнения. Прав ли он? Может, ему просто мерещится? И конечно, он не сумел толком объяснить, что его тревожит.

А сам-то он это понимает?

Гелсен вполголоса выругался. Почему он никогда не бывает хоть в чем-нибудь уверен? Неужели ему не на что опереться? Он заторопился в аэропорт: надо скорее на фабрику...

Теперь страж-птица действовала уже не так стремительно и точно. От почти непрерывной нагрузки многие тончайшие части ее механизма износились и разладились. Но она мужественно отозвалась на новый сигнал.

Паук напал на муху. Страж-птица устремилась на выручку.

И тотчас ощутила, что над нею появилось нечто неизвестное. Страж-птица повернула навстречу.

Раздался треск, по крылу страж-птицы скользнул электрический разряд. Она ответила гневным ударом: сейчас врага поразит шок.

У нападающего оказалась прочная изоляция. Он снова метнул молнию. На этот раз током пробило крыло насквозь. Страж-птица бросилась в сторону, но враг настигал ее, извергая электрические разряды.

Страж-птица рухнула вниз, но успела послать весть собратьям. Всем, всем, всем! Новая опасность для жизни, самая грозная, сама убийственная!

По всей стране страж-птицы приняли сообщение. Их мозг заработал в поисках ответа.

– Ну вот, шеф, сегодня сбили пятьдесят штук, – сказал Макинтайр, входя в кабинет Гелсена.

– Великолепно, – отозвался Гелсен, не поднимая глаз.

– Не так уж великолепно. – Инженер опустился на стул. – Ох и устал же я! Вчера было сбито семьдесят две.

– Знаю, – сказал Гелсен.

Стол его был завален десятками исков, он в отчаянии пересылал их правительству.

– Думаю, они скоро наверстают, – пообещал Макинтайр. – Эти Ястребы отлично приспособлены для охоты на страж-птиц. Они сильнее, проворнее, лучше защищены. А быстро мы начали их выпускать, правда?

– Да уж...

– Но и страж-птицы тоже недурны, – прибавил Макинтайр. – Они учатся находить укрытие. Хитрят, изворачиваются, пробуют фигуры высшего пилотажа. Понимаете, каждая, которую сбивают, успевает что-то подсказать остальным.

Гелсен молчал.

– Но все, что могут страж-птицы. Ястребы могут еще лучше, – весело продолжал Макинтайр. – В них заложено обучающееся устройство специально для охоты, Они более гибки, чем страж-птицы. И учатся быстрее.

Гелсен хмуро поднялся, потянулся и отошел к окну. Небо было пусто. Гелсен посмотрел в окно и вдруг понял: с колебаниями покончено. Прав ли он, нет ли, но решение принято.

– Послушайте, – спросил он, все еще глядя в небо, – а на кого будут охотиться Ястребы, когда они перебьют всех страж-птиц?

– То есть как? – растерялся Макинтайр. – Н-ну... так ведь...

– Вы бы для безопасности сконструировали что-нибудь для охоты на Ястреба. На всякий случай, знаете ли.

– А вы думаете...

– Я знаю одно: Ястреб – механизм самоуправляющийся. Так же как и страж-птица. В свое время доказывали, что, если управлять страж-птицей на расстоянии, она будет слишком медлительна. Заботились только об одном: получить эту самую страж-птицу, да поскорее. Никаких сдерживающих центров не предусмотрели.

– Может, мы теперь что-нибудь придумаем, – неуверенно сказал Макинтайр.

– Вы взяли и выпустили в воздух машину-агрессора. Машину-убийцу. Перед этим была машина против убийц. Следующую игрушку вам волей-неволей придется сделать еще более самостоятельной – так?

Макинтайр молчал.

– Я вас не виню, – сказал Гелсен. – Это моя вина. Все мы в ответе, все до единого.

За окном в небе пронеслось что-то блестящее.

– Вот что получается, – сказал Гелсен. – А все потому, что мы поручаем машине дело, за которое должны отвечать сами.

Высоко в небе Ястреб атаковал страж-птицу. Бронированная машина-убийца за несколько дней многому научилась. У нее было одно-единственное назначение: убивать, Сейчас оно было направлено против совершенно определенного вида живых существ, металлических, как и сам Ястреб.

Но только что Ястреб сделал открытие: есть еще и другие разновидности живых существ...

Их тоже следует убивать.

## ЧЕЛОВЕК ПО ПЛАТОНУ

Благополучно посадив корабль на Регул-V, члены экспедиции разбили лагерь и включили ГР-22-0134, своего граничного робота, которого они называли Максом. Робот этот приводился в действие голосом и представлял собой двуногий механизм, предназначенный для охраны лагеря от вторжения неземлян в случае, если экспедиции где-нибудь придется столкнуться с неземлянами. Первоначально в строгом согласии с инструкцией Макс был серо-стального цвета, но во время бесконечного полета его покрасили нежно-голубой краской. Высота Макса равнялась одному метру двадцати сантиметрам, и члены экспедиции постепенно уверовали, что он – добрый, разумный металлический человек, железный гномик, нечто вроде миниатюрного Железного Дровосека из «Волшебника Изумрудного города».

Разумеется, они заблуждались. Их робот не обладал ни одним из тех качеств, которые они ему приписывали. ГР-22-0134 был не разумнее жнейки и не добрее автоматической расточной линии. В нравственном отношении его можно было сравнивать с турбиной или радиоприемником, но никак не с человеком.

Маленький нежно-голубой Макс с красными глазами безостановочно двигался по невидимой границе лагеря, включив свои. электронные органы чувств на максимальную мощность. Капитан Битти и лейтенант Джеймс отправились на реактивном вертолете обследовать планету и должны были отсутствовать около недели. Лейтенант Холлорен остался в лагере охранять оборудование.

Холлорен был коренастым крепышом с бочкообразной грудью и кривыми ногами. Он был веселым, веснушчатым, закаленным, находчивым человеком и большим любителем соленых выражений. Позавтракав, он провел сеанс связи с вертолетом, потом раскрыл шезлонг и уселся полюбоваться пейзажем.

Регул-V – прелестное место, если вы питаете страсть к унылым пустыням. Вокруг лагеря во все стороны простиралась раскаленная равнина, состоявшая из песка, застывшей лавы и скал. Кое-где кружили птицы, похожие на воробьев, а иногда пробегали животные, напоминавшие койотов. Между скалами там и сям торчали тощие кактусы.

Холлорен встал с шезлонга:

– Макс, я пойду прогуляюсь. В мое отсутствие ты остаешься в лагере за главного. Робот прервал обход.

– Слушаюсь, сэр. Я остаюсь за главного.

– Не допускай сюда никаких инопланетян, особенно двухголовых с коленями навыворот.

– Я учту ваше указание, сэр, – когда речь шла об инопланетянах, Макс утрачивал чувство юмора. – Вы знаете пароль, мистер Холлорен?

– Знаю, Макс. А ты?

– Мне он известен, сэр.

– Отлично. Ну, бывай.

И Холлорен покинул пределы лагеря.

Побродив часок по очаровательным окрестностям и не обнаружив ничего интересного, Холлорен направился обратно к лагерю. Он с удовольствием отметил про себя, что ГР-22-0134 совершает свой бесконечный обход границы лагеря. Это означало, что там все в порядке.

– Эгей, Макс! – крикнул он. – Писем для меня не поступало?

– Стой!!! – скомандовал робот. – Пароль!!

– Не валяй дурака. Макс. Мне сейчас не...

– СТОЙ!!! – загремел робот, когда Холлорен собрался было переступить границу.

Холлорен остановился как вкопанный. Фотоэлектрические глаза Макса вспыхнули, и негромкий двойной щелчок возвестил, что он привел в боевую готовность оружие малого калибра. Холлорен решил действовать осторожнее.

– Я стою. Моя фамилия Холлорен. Ну как, все в порядке, Макс?

– Пожалуйста, назовите пароль.

– "Колокольчики", – ответил Холлорен. – Ну, а теперь с твоего разрешения...

– Не пересекайте границы, – предупредил робот. – Пароль неверен.

– Как бы не так! Я же сам тебе его давал.

– Это прежний пароль.

– Прежний? Да ты лишился своего электронного рассудка! – воскликнул Холлорен. – «Колокольчики» – единственный верный пароль, и никакого нового пароля у тебя быть не может, так как...

Разве что...

– Робот терпеливо ждал, пока Холлорен взвешивал эту неприятную мысль и, наконец, высказал ее вслух:

– Разве что капитан Битти дал тебе новый пароль перед отлетом. Так оно и было?

– Да, – ответил робот.

– Мне следовало бы это сообразить, – сказал Холлорен, но он был раздосадован. Такие промашки случались и прежде, но в лагере всегда был кто-нибудь, кто помогал исправить положение.

Впрочем, оснований для тревоги не было. Если подумать хорошенько, ситуация складывалась довольно занятная. И найти выход ничего не стоило. Достаточно было немного поразмыслить.

Холлорен, разумеется, исходил из того, что ГР-22-0134 способны хотя бы немного поразмыслить.

– Макс, – начал Холлорен. – Я понимаю, как это произошло. Капитан Битти дал тебе новый пароль, но не сказал мне об этом. А я затем усугубил допущенный им промах, не проверив, как обстоит дело с паролем, прежде чем вышел за границу лагеря. Робот ничего не сказал, и Холлорен продолжал:

– В любом случае эту ошибку легко поправить.

– Искренне надеюсь, что это так, – ответил робот.

– Ну конечно же, – заявил Холлорен без прежней уверенности. – И капитан, и я, давая тебе новый пароль, всегда следуем определенным правилам. Сообщив пароль тебе, он тут же сообщает его мне устно, но на всякий непредвиденный случай – вроде того, что произошел сейчас, – он его записывает.

– Разве? – спросил робот.

– Да-да, – ответил Холлорен. – Всегда. Неукоснительно.

И значит, в этот раз тоже. Ты видишь палатку позади себя?

– Робот навел один глаз на палатку, не спуская второго с Холлорена.

– Да, я ее вижу.

– Отлично. В палатке стоит стол. На столе лежит серый металлический зажим.

– Правильно, – сказал Макс.

– Превосходно. В зажиме помещен лист бумаги. На нем записаны наиболее важные данные: частота, на которой подается сигнал бедствия, и тому подобное. В верхнем углу листка, обведенный красным кружком, написан текущий пароль.

Робот выдвинул свой глаз, сфокусировал его, затем вернул в обычное положение и сказал Холлорену:

– Все, что вы сказали, совершенно верно, но никакого отношения к делу не имеет. Мне нужно, чтобы вы знали пароль, а не то, где он находится. Если вы можете назвать пароль, я должен впустить вас в лагерь. Если вы его не знаете, я не должен вас туда пускать.

– Это же идиотизм! – закричал Холлорен. – Макс, педантичный ты болван! Это же я, Холлорен! И ты прекрасно это знаешь! Ведь мы все время были вместе с того самого дня, когда тебя включили! Так будь добр, перестань изображать Горация на мосту и впусти меня в лагерь.

– Ваше сходство с мистером Холлореном действительно фантастично, – признал робот. – Но у меня нет ни приборов, ни права, чтобы идентифицировать вашу личность, и мне не разрешается действовать на основании только моих восприятии. Единственное приемлемое для меня доказательство – это пароль.

– Холлорен подавил ярость и сказал нормальным тоном:

– Макс, старина, похоже, что ты намекаешь, будто я – инопланетянин.

– Поскольку вы не называете пароля, – ответил Макс, – я обязан исходить именно из этой предпосылки.

– Макс, – закричал Холлорен, делая шаг вперед, – Во имя всего святого!

– Не подходите к границе, – сказал робот. Его глаза пылали. – Кем бы и чем бы вы ни были – назад!

– Ладно-ладно, я отойду, – быстро сказал Холлорен. – Не нервничай.

Он отошел от границы и подождал, пока глаза робота не погасли. Потом сел на камень. Ему нужно было серьезно подумать.

Была уже почти середина тысячечасового регулийского дня. Двойное солнце стояло в самом зените – два белых пятна в тускло-белом небе. Они медленно плыли над темным гранитным ландшафтом, сжигая все, на что падали их лучи.

Изредка в сухом раскаленном воздухе устало пролетала птица. Небольшие зверьки быстро шмыгали из одной тени в другую. Животное, похожее на россомаху, грызло колышек палатки, но маленький голубой робот не обращал на него ни малейшего внимания. Человек сидел на камне и смотрел на робота.

Холлорен, которого уже начинала мучить жажда, попытался проанализировать свое положение и найти выход.

Ему хотелось пить. Скоро вода станет для него насущной необходимостью. А затем он умрет из-за отсутствия воды.

Нигде вокруг не было пригодной для питья воды, кроме как в лагере.

Воды в лагере было много, но пройти к ней, минуя робота, он не мог.

По расписанию Битти и Джеймс выйдут на связь с ним через три дня, но если он не ответит, это их вряд ли встревожит – короткие волны капризничают даже на Земле. Еще одну попытку они сделают вечером, а потом на следующее утро. Не получив ответа и тогда, они вернутся в лагерь.

Итак, на это потребуется четыре земных дня. А сколько он сможет протянуть без воды?

Ответ зависел от скорости, с которой его организм теряет воду. Когда общая потеря жидкости достигнет десяти-пятнадцати процентов его веса, он впадет в шоковое состояние. Это может произойти с катастрофической внезапностью. Известны случаи, когда кочевники-бедуины, оставшись без воды, погибали через сутки. Потерпевшие аварию автомобилисты на американском Юго-Западе, пытаясь выйти пешком из пустыни Бейкер или Мохаве, иногда не выдерживали и двенадцати часов.

Регул-V был знойным, как Калахари, а влажность на нем была меньше, чем в Долине Смерти. День на Регуле-V был равен почти тысяче земных часов. Сейчас был полдень, и впереди его ждало пятьсот часов непрекращающегося зноя без возможности укрыться в тени.

Сколько он сможет продержаться? Один земной день. По самому оптимистическому подсчету – не больше двух. Следовательно про Битти и Джеймса надо забыть. Ему необходимо добыть воду из лагеря, и как можно скорее. Значит, он должен придумать, как войти туда вопреки роботу.

Он решил пустить в ход логику.

– Макс, ты должен знать, что я, Холлорен, ушел из лагеря, и что я, Холлорен, вернулся через час, и что это я, Холлорен, стою сейчас перед тобой и не знаю пароля.

– Вероятность того, что ваше утверждение верно, весьма высока, – признал робот.

– Но в таком случае...

– Но я не могу действовать, исходя из вероятности или даже почти полной уверенности. В конце концов я был создан специально для того, чтобы иметь дело с инопланетянами, несмотря на весьма малую вероятность того, что я встречусь с ними.

– Не можешь ли ты хотя бы принести мне канистру с водой?

– Нет, это значило бы нарушить приказ.

– Когда это тебе отдавали приказы насчет воды?

– Прямо мне их не отдавали. Но такой вывод проистекает из основных заложенных в меня инструкций. Мне не полагается оказывать помощь или содействие инопланетянам.

После этого Холлорен произнес очень много слов очень быстро и очень громким голосом. Это были сугубо земные идиомы, однако Макс игнорировал эти определения, поскольку они были тенденциозными и бессодержательными. Некоторое время спустя инопланетянин, который называл себя Холлореном, скрылся из виду за кучей камней. Спустя несколько минут из-за кучи камней вышло, насвистывая, некое существо.

– Привет, Макс, – сказало существо.

– Привет, мистер Холлорен, – ответил робот.

Холлорен остановился в десяти шагах от границы.

– Ну, я побродил немножко, – сказал он, – но ничего интересного тут нет. В мое отсутствие что-нибудь произошло?

– Да, сэр, – ответил Макс. – В лагерь пытался проникнуть инопланетянин.

Холлорен поднял брови.

– Неужели?

– Да, сэр.

– И как же выглядел этот инопланетянин?

– Он выглядел очень похожим на вас, мистер Холлорен.

– Боже великий! – воскликнул Холлорен. – Так как же ты сообразил, что он – не я?

– А он пытался войти в лагерь, не сказав пароля. Этого подлинный мистер Холлорен, разумеется, не стал бы делать.

– Разумеется, – сказал Холлорен. – Отлично, Макси. Нам надо будет следить, не появится ли этот тип еще раз.

– Слушаюсь, сэр. Благодарю вас, сэр.

Холлорен небрежно кивнул. Он был доволен собой. Он сообразил, что Макс по самой своей конструкции должен будет рассматривать каждую встречу совершенно обособленно и действовать, исходя только из данных обстоятельств. Иначе и быть не могло, поскольку Максу не разрешалось рассуждать, опираясь на предыдущий опыт.

В сознании Макса были запрограммированы определенные предпосылки. Он исходил из того, что земляне всегда знают пароль. Он исходил из того, что инопланетяне никогда не знают пароля, но всегда пытаются проникнуть в лагерь. Поэтому существо, которое не пытается проникнуть в лагерь, тем самым должно быть свободно от инопланетянского навязчивого желания входить в лагерь, а потому его можно рассматривать как землянина до тех пор, пока не будет доказано обратное.

Холлорен решил, что это очень недурное логическое построение для человека, организм которого уже потерял несколько процентов жидкости, а потому можно было надеяться, что и остальная часть его плана окажется не менее удачной.

– Макс, – сказал он, – во время моих обследований местности я сделал одно довольно неприятное открытие.

– А именно, сэр?

– Я обнаружил, что мы разбили лагерь на краю разлома в коре этой планеты. Ошибки здесь быть не может.

– Нехорошо, сэр. А велик ли риск?

– Еще бы! А чем больше риск, тем больше работы. Нам с тобой, Макси, придется перенести весь лагерь на две мили к западу. И немедленно. А потому бери канистры с водой и следуй за мной.

– Есть, сэр, – ответил Макс. – Как только вы смените меня с поста.

– Ладно, сменяю, – ответил Холлорен. – Пошевеливайся.

– Не могу, – сказал робот. – Вы должны сменить меня с поста, назвав пароль и указав, что он отменяется. Тогда я перестану охранять данные границы.

– У нас нет времени на формальности, – сказал Холлорен сквозь зубы. – Новый пароль – «треска». Пошевеливайся, Макс. Я чувствую содрогания почвы – Я ничего не чувствую.

– Еще бы ты чувствовал! – огрызнулся Холлорен. – Ты же всего только ГР-робот, а не землянин со специальной тренировкой и точно настроенным сенсорным аппаратом. Ах, черт, снова! Уж на этот-то раз ты его почувствовал?

– Да, кажется, почувствовал.

– Ну, так берись за дело.

– Мистер Холлорен, я не могу. Я физически неспособен покинуть свой пост, пока вы меня не смените. Прошу вас, сэр, смените меня.

– Не волнуйся так, – сказал Холлорен. – Пожалуй, мы не будем переносить лагерь.

– Но землетрясение...

– Я только что произвел новые расчеты. У нас гораздо больше времени, чем я предполагал сначала. Я схожу погляжу еще раз.

Холлорен скрылся за скалами, где робот не мог его видеть. Сердце его часто билось, а кровь, казалось, еле текла по жилам. Перед глазами плясали радужные пятна. Он поставил диагноз – легкий тепловой удар, и заставил себя посидеть неподвижно в небольшом кружке тени под скалой.

Медленно тянулись часы бесконечного дня. Бесформенное белое пятно двойного солнца сползло на дюйм ближе к горизонту. ГР-0134 бдительно охранял границы лагеря.

Поднялся ветер. Он достиг почти ураганной силы и начал швырять песок в немигающие глаза Макса. Робот неутомимо двигался по окружности. Ветер замер, и среди скал ярдах в двадцати от Макса появилась какая-то фигура. Кто-то следил за ним – Холлорен или инопланетянин? Макс не желал размышлять. Он охранял свою границу.

Маленький зверь, похожий на койота, опрометью выбежал из-за скал и зигзагом проскочил почти у самых ног Макса. Большая птица спикировала прямо на него. Раздался пронзительный визг, и брызги крови упали на одну из палаток. Птица тяжело взмыла в воздух, сжимая в когтях бьющееся тело.

Макс не обратил на это происшествие ни малейшего внимания. Он наблюдал за человекообразным существом, которое, пошатываясь, брело к нему со стороны скал. Существо остановилось.

– Добрый день, мистер Холлорен, – сразу же сказал Макс.

– Боюсь, мне следует упомянуть, сэр, что у вас заметны явные признаки обезвоживания. Это состояние ведет к шоку, потере сознания и смерти, если не будут немедленно приняты необходимые меры.

– Заткнись, – сказал Холлорен хриплым голосом.

– Слушаюсь, мистер Холлорен.

– И перестань называть меня мистером Холлореном.

– Но почему, сэр?

– Потому что я не Холлорен. Я – инопланетянин.

– Неужели? – сказал робот.

– Или ты сомневаешься в моей правдивости?

– Ну, ваше ничем не подтверждаемое заявление...

– Неважно. Я дам тебе доказательство. Я не знаю пароля. Слышишь? Каких еще доказательств тебе надо?

Робот продолжал колебаться и Холлорен добавил:

– Мистер Холлорен велел мне напомнить тебе твои собственные основополагающие определения, в соответствии с которыми ты исполняешь свою работу, а именно: землянин – это разумное существо, которое знает пароль. Инопланетянин – это разумное существо, которое не знает пароля.

– Да, – с неохотой согласился робот. – Для меня все определяется знанием пароля. И все же я чувствую, что тут что-то не так. Предположим, вы мне лжете.

– Если я лгу, то отсюда следует, что я – землянин, который знает пароль, – объяснил Холлорен, – и опасности для лагеря нет. Но ты знаешь, что я не лгу, потому что тебе известно, что никакой землянин не станет лгать, когда речь идет о пароле.

– Но могу ли я исходить из такой предпосылки?

– А как же иначе? Ни один землянин не захочет выдать себя за инопланетянина, верно?

– Конечно, нет.

– А пароль – единственное точное различие между человеком и инопланетянином?

– Да.

– Следовательно, тезис можно считать доказанным.

– Но все-таки я не уверен, – сказал Макс, и Холлорен сообразил, что робот считает себя обязанным не доверять инопланетянину, даже если инопланетянин всего лишь пытается доказать, что он – инопланетянин.

Холлорен выждал, и через минуту Макс сказал:

– Хорошо, я согласен, что вы – инопланетянин. А потому я отказываюсь допустить вас в лагерь.

– Я и не прошу, чтобы ты меня туда допускал. Вопрос заключается в том, что я пленник Холлорена, а ты знаешь, что это означает.

Фотоэлектрические глаза робота быстро замигали.

– Я не знаю, что это означает.

– Это означает, объявил Холлорен, – что ты должен выполнять все приказы Холлорена, касающиеся меня. А он приказывает, чтобы ты задержал меня в пределах лагеря и не выпускал оттуда, пока он не отдаст другого распоряжения.

– Но мистер Холлорен знает, что я не могу впустить вас в лагерь! – вскричал Макс.

– Конечно. Но Холлорен приказывает, чтобы ты взял меня под стражу в лагере, а это совсем другое дело.

– Разве?

– Конечно. Ты же должен знать, что земляне всегда берут под стражу инопланетян, которые пытаются ворваться в их лагерь.

– Кажется, я что-то такое слышал, – сказал Макс. – Но все-таки впустить вас в лагерь я не могу. Зато я могу сторожить вас здесь, прямо перед лагерем.

– От этого мало толку, – угрюмо сказал Холлорен.

– Мне очень жаль, но ничего другого я предложить не в состоянии.

– Ну ладно, – ответил Холлорен, садясь на песок. – Следовательно я твой пленник.

– Да.

– Тогда дай мне воды напиться.

– Мне не разрешается...

– Черт побери, ты, несомненно, знаешь, что с пленными инопланетянами предписывается обращаться со всей вежливостью, положенной их рангу, а также снабжать их всем, что необходимо для жизни, в соответствии с Женевской конвенцией и прочими международными соглашениями.

– Да, я об этом слышал, – сказал Макс. – А какой у вас ранг?

– Джемисдар старшего разряда. Мой серийный номер – двенадцать миллионов двести семьдесят восемь тысяч ноль тридцать один, и мне требуется вода немедленно, потому что я без нее умру.

Макс задумался на секунду, а потом сказал:

– Я дам вам воды, но только после того, как напьется мистер Холлорен.

– Но ведь ее, наверное, хватит на нас обоих? – спросил Холлорен, пытаясь обязательно улыбнуться.

– Это должен решить мистер Холлорен, – твердо объявил Макс.

– Ну ладно, – сказал Холлорен, поднимаясь на ноги.

– Погодите! Остановитесь! Куда вы идете?

– Вон за те скалы, – ответил Холлорен. – Настал час моей полуденной молитвы, которую я должен творить в полном одиночестве.

– Но что если вы сбежите?

– Чего ради? – спросил Холлорен, удаляясь. – Холлорен просто поймает меня еще раз.

– Верно, верно, этот человек – гений, – пробормотал робот.

Прошло всего несколько минут. Внезапно из-за скал появился Холлорен.

– Мистер Холлорен? – спросил Макс.

– Да, это я, весело ответил Холлорек. – Мой пленник прибыл сюда благополучно?

– Да, сэр. Он вон за теми скалами. Молится.

– Это ничего, – сказал Холлорен. – Вот что, Макс. Когда он оттуда выйдет, непременно напои его.

– С радостью. После того, как вы напьетесь, сэр.

– Черт, да я совершенно не хочу пить. Последи только, чтобы этот бедняга инопланетянин получил свою воду.

– Я не могу, пока не увижу, что вы напились вдосталь. Состояние обезвоживания, о котором я упомянул, сэр, заметно усилилось. В любой момент у вас может наступить коллапс. Я требую, я умоляю вас, напейтесь.

– Ну ладно, хватит ворчать. Принеси мне канистру.

– Ах, сэр!

– А? Ну что еще?

– Вы знаете, что я не могу покинуть границу.

– Да почему же?

– Это противоречит инструкции. А кроме того за скалами – инопланетянин.

– Я посторожу за тебя, Макс, старина. А ты будь умницей и принеси воды.

– Вы очень добры, сэр, но я не могу этого допустить. Ведь я – робот ГР, сконструированный специально для охраны лагеря. Я не имею права возлагать эту ответственность ни на кого – даже на землянина или другого робота ГР до тех пор, пока они не назовут пароль и я не сменюсь с поста.

– Знаю, знаю, – пробормотал Холлорен. – С какой стороны ни возьмись, результат один.

Он с трудом поплелся к скалам.

– Что случилось? – спросил робот. – Что такого я сказал?

Ответа не было.

– Мистер Холлорен? Джемисдар – инопланетянин?

Ответа по-прежнему не последовало. Макс продолжал охранять границы лагеря.

Холлорен был измучен. Горло саднило от пустых разговоров с глупым роботом, а все тело болело от бесчисленных ударов двойного солнца. Это был уже не солнечный ожог – Холлорен почернел, обгорел, превратился в жареного индюка. Боль, жажда и утомление вытеснили все остальные чувства, кроме злости. Он злился на себя за то, что попал в такое нелепое положение и не сумел предотвратить своей гибели («Холлорен? Ах да, бедняга не знал пароля и умер от жажды всего в сотне шагов от воды и палаток. Печальный, нелепый конец...»).

И теперь его поддерживала только злость. Только она заставляла его вновь взвешивать положение и искать возможности проникнуть в лагерь.

Он уже убедил робота, что он – землянин. Затем он убедил робота, что он – инопланетянин. Ни то, ни другое не помогло ему проникнуть в лагерь.

Что еще он может сделать?

Холлорен перекатился на спину и уставился в пылающее белое небо. В нем плавали черные точки. Галлюцинация? Нет, это кружили птицы. Они забыли про свою обычную добычу и ждали, чтобы он совсем обессилел – вот тогда они устроят настоящий пир...

Он заставил себя сесть. Теперь, сказал он себе, ты взвесишь все и найдешь зацепку.

С точки зрения Макса все разумные существа, знающие пароль – земляне. А все разумные существа, не знающие пароля, – инопланетяне.

Это означает...

На мгновение Холлорену показалось, что он нашел ключ к разгадке. Но ему было трудно сосредоточиться. Птицы спускались все ниже. Из-за скалы выскользнул койот и понюхал его ботинок.

Забудь все это. Сосредоточься. Превратись в логически мыслящий автомат.

В конце концов Макс глуп. Его сконструировали не для того, чтобы он разоблачал обманщиков, если не считать одной очень узкой области. Его критерии... архаичны, как в анекдоте о Платоне, который назвал человека двуногим существом без перьев, а Диоген ощипал петуха и заявил, что он точно соответствует этому определению, после чего Платон внес уточнение, добавив, что человек – это двуногое существо без перьев и с плоскими ногтями.

Но какое отношение все это имеет к Максу?

Холлорен яростно тряхнул головой, пытаясь сосредоточиться. Но перед ним по-прежнему вставал человек по Платону – шестифутовый петух без единого перышка на теле и с очень плоскими ногтями.

Макс уязвим. У него должно найтись слабое место. В отличие от Платона он не может вносить уточнения в свои определения. Он не в состоянии отойти от них, как в от всего того, что из них логически вытекает.

– Черт побери! – сказал Холлорен вслух. По-моему, я-таки нашел способ.

Он попытался обдумать его подробнее, но обнаружил, что на это у него уже нет сил. Оставалось только одно: попробовать, а там будь что будет.

– Макс, – сказал он шепотом, – вот идет ощипанный петух, а вернее, неощипанный петух. Сунь-ка это в свою космологию и прожуй хорошенько.

Он сам хорошенько не понимал, что, собственно, хочет сказать, но твердо знал, что сейчас сделает.

Капитан Битти и лейтенант Джеймс вернулись в лагерь в конце третьего земного дня. Холлорена они нашли без сознания. Это было следствием большого обезвоживания и солнечного удара. В бреду он кричал, что Платон пытался не пустить его в лагерь, и тогда Холлорен превратился в шестифутового петуха без плоских ногтей и тем посрамил ученого философа и его дружка робота.

Макс напоил его, завернул в мокрое одеяло и соорудил над ним светонепроницаемый тент из двух слоев пластика. Дня через два Холлорен должен был совсем оправиться.

Но перед тем, как потерять сознание, он успел написать на листке:

«Без пароля не мог вернуться. Сообщите, чтобы завод ввел в роботов ГР аварийный контур», Битти не мог добиться от Холлорена никакого толку, а потому стал расспрашивать Макса. Он узнал все подробности о том, как Холлорен ушел на разведку, и про многочисленных инопланетян, которые выглядели точно так же, как Холлорен, и о том, что говорили они и что говорил Холлорен. Это-то было понятно: Холлорен отчаянно искал способа проникнуть в лагерь.

– Но что произошло после этого? – спросил Битти. – Как он все-таки проник в лагерь?

– Он не «проник», – ответил Макс. – Он просто вдруг уже был там.

– Но как он прошел мимо тебя?

– Он не проходил. Это было бы невозможно. Просто мистер Холлорен был уже внутри лагеря.

– Я не понимаю, – сказал Битти.

– Говоря откровенно, сэр, я тоже не понимаю. Боюсь, что на ваш вопрос может ответить только сам мистер Холлорен.

– Ну, когда еще Холлорен начнет разговаривать! – сказал Битти. – Но если он нашел способ, наверное, и я сумею его найти.

Битти и Джеймс долго ломали голову над этой задачей, но так и не нашли ответа. Для этого они недостаточно отчаялись и недостаточно озлились, и мысли их шли совсем не по нужному пути. Чтобы понять, каким образом Холлорен проник в лагерь, необходимо было посмотреть на заключительные события глазами Макса.

Жара, ветер, птицы, скалы, солнца, песок. Я игнорирую все постороннее. Я охраняю границы лагеря от инопланетян.

Что-то приближается ко мне со стороны скал, из пустыни. Это большое существо, волосы свисают с его головы, оно бежит на четырех конечностях.

Я приказываю ему остановиться. Оно рычит на меня. Я снова приказываю остановиться, более резко, я включаю мое оружие, я угрожаю. Существо рычит и продолжает ползти к лагерю.

Я вспоминаю инструкции, чтобы спланировать дальнейшее поведение.

Я знаю, что люди и инопланетяне – это две категории разумных существ, характеризующиеся способностью мыслить, что подразумевает способность выражать мысли с помощью речи. Это способность неизменно пускается в ход, когда я приказываю остановиться.

Люди, когда у них спрашивают пароль, всегда отвечают правильно.

Инопланетяне, когда у них спрашивают пароль, всегда отвечают не правильно.

И инопланетяне, и люди, когда у них спрашивают пароль, всегда отвечают – правильно или не правильно.

Поскольку это всегда так, я должен сделать вывод, что любое существо, которое мне не отвечает, вообще неспособно отвечать и его можно игнорировать.

Птиц и пресмыкающихся можно игнорировать. Это большое животное, которое ползет мимо меня, тоже можно игнорировать. Я не обращаю внимания на это существо, но я включил все мои органы чувств на полную мощность, потому что мистер Холлорен где-то ходит по пустыне, а кроме того, там молится инопланетянин – джемисдар.

Но что это? Мистер Холлорен чудесным образом вернулся в лагерь, он стонет, страдая от обезвоживания и солнечного удара.

Животное, которое проползло мимо меня, исчезло бесследно, а джемисдар, по-видимому, все еще молится среди скал...

## ПАЛОМНИЧЕСТВО НА ЗЕМЛЮ

Альфред Саймон родился на Казанге-IV, небольшой сельскохозяйственной планете неподалеку от Арктура, и здесь он водил свой комбайн по пшеничным полям, а в долгие тихие вечера слушал записи любовных песенок Земли.

Жилось на Казанге неплохо. Девушки тут были миловидны, веселы, не ломаки, отличные товарищи, верные подруги жизни. Но совершенно не романтичны! Развлекались на Казанге открыто, живо, весело. Однако, кроме веселья, ничего больше не было.

Саймон чувствовал, что в этом спокойном существовании ему чего-то не хватает. И однажды он понял, чего именно.

На Казангу прибыл в своем потрепанном космолете, груженном книгами, какой-то торговец. Он был тощий, белобрысый и немного не в своем уме. В его честь устроили празднество, потому что на дальних мирах любили новинки.

Торговец рассказал все последние слухи: о войне цен между Детройтом-II и Детройтом-III, о том, как ловят рыбу на Алане, что носит жена президента на Морации и как смешно разговаривают люди с Дорана-V. И, наконец, кто то попросил:

– Расскажите нам о Земле.

– О! – сказал торговец, подняв брови. – Вы хотите услышать про планету-мать? Что ж, друзья, такого местечка во вселенной, как старая Земля, нигде нет. На Земле, друзья, все дозволяется, ни в чем отказа нет.

– Ни в чем? – переспросил Саймон.

– Вы специализируетесь на сельском хозяйстве? Ну, а Земля специализируется на всяких несообразностях... таких, как безумие, красота, война, опьянение, непорочность, ужас и тому подобное. И люди отправляются за десятки световых лет, чтобы попробовать эти продукты.

– И любовь? – спросила одна из женщин.

– Конечно, милая, – ласково сказал торговец. – Земля – единственное место в Галактике, где до сих пор существует любовь! На Детройте-II и Детройте-III попробовали практиковать любовь, но нашли ее слишком дорогим удовольствием. На Алане решили не смущать умы, а импортировать ее на Морацию и Доран-V просто не хватило времени. Но, как я уже говорил, Земля специализируется на несообразностях, и они приносят доход.

– Доход? – переспросил толстый фермер.

– Конечно! Земля – старая планета, недра и почва ее истощены. Колонии ее ныне независимы, на них живут трезвые люди вроде вас. Они хотят выгодно продавать свои товары. Так чем же еще может торговать старушка Земля, как не пустяками, ради которых стоит жить?

– А вы любили на Земле? – спросил Саймон.

– Любил, – с какой-то угрюмостью ответил торговец. – Любил, а теперь путешествую. Друзья, эти книги...

За непомерную цену Саймон приобрел сборник древней поэзии и, читая его, мечтал о страсти под сумасшедшей луной, о телах, прильнувших друг к другу на темном морском берегу, о первых лучах солнца, играющих на запекшихся губах любовников, оглушенных громом прибоя.

И это возможно было только на Земле!

Потому что, как говорил торговец, детям Земли, разбросанным по дальним краям, приходилось слишком много работать, чтобы заставить чужую землю давать им средства к существованию. На Казанге выращивали пшеницу и кукурузу, а на Детройтах-II и -III выросли заводы. Добыча рыбы на Алане славилась на весь Южный звездный пояс. На Морации водились опасные звери, а дикие просторы Дорана-V еще только предстояло покорить. И все было так, как тому и следовало быть.

На новых мирах жизнь вели суровую, тщательно распланированную, безупречную. Но что-то было потеряно в мертвых пространствах космоса. Только Земля знала любовь.

Вот почему Саймон работал, копил и мечтал. И на двадцать девятом году жизни он продал ферму, уложил чистые рубашки в удобный чемоданчик, надел свой лучший костюм и пару крепких башмаков и оказался на борту лайнера №Казанга-Метрополия1/2.

В конце концов он прибыл на Землю, где мечты его должны были непременно осуществиться, ибо это гарантировал закон.

Он быстро прошел таможенный осмотр на Нью-Йоркском космодроме и пригородной подземной доехал до Таймс-сквер. Здесь он вышел на поверхность, мигая от яркого солнца и крепко стискивая ручку чемоданчика, так как его предупредили о карманниках и иных обитателях города.

Затаив дыхание, он с удивлением осматривался. Первое, что его поразило, это великое множество заведений с аттракционами в двух, трех, четырех измерениях, на вкус любых зрителей. И каких аттракционов!

Справа от него надпись на огромном шатре возвещала:

ДОКУМЕНТАЛЬНЫЕ КАДРЫ О СЕКСУАЛЬНОЙ ПРАКТИКЕ ЖИТЕЛЕЙ ЗЕЛЕНОГО АДА! ПОТРЯСАЮЩИЕ РАЗОБЛАЧЕНИЯ!

Ему захотелось войти. Но на другой стороне улицы показывали военный фильм. Реклама кричала:

ПОПИРАТЕЛИ СОЛНЦ! ПОСВЯЩАЕТСЯ СОРВИГОЛОВАМ ИЗ КОСМИЧЕСКОГО ФЛОТА!

А дальше манила картина:

ТАРЗАН СРАЖАЕТСЯ С ВАМПИРАМИ САТУРНА!

Он вспомнил, что в книгах говорилось о Тарзане как о языческом герое Земли.

Все это было удивительно, но впереди его ожидало еще столько необыкновенного!

Саймон не знал, с чего начать. Вдруг он услышал позади дробный грохот пулеметной очереди и резко обернулся.

Это был всего-навсего тир, длинное, узкое, весело раскрашенное помещение с высокой стойкой. Управляющий тиром, смуглый толстяк с ямочкой на подбородке, сидел на высоком табурете и улыбался Саймону:

– Попытайте счастья?

Саймон вошел и увидел, что в противоположном конце тира на изрешеченных пулями табуретах сидели четыре весьма легко одетые женщины. На лбу и на груди каждой из них было нарисовано по «яблочку».

– Разве вы стреляете настоящими пулями? – спросил Саймон.

– Конечно, – сказал управляющий. – На Земле существует закон, запрещающий рекламировать товар, который фирма не может продать. Настоящие пули и настоящие девчонки! Становитесь и хлопните одну!

– Давай, дружище! Держу пари, что тебе в меня не попасть! – крикнула одна из женщин.

– Ему не попасть даже в космолет! – подзадоривала другая.

– Где ему! Давай, дружище!

Саймон провел рукой по лбу и попытался вести себя так, словно в том, что он увидел, не было ничего удивительного. В конце концов это Земля, где все дозволено, когда того требуют интересы коммерции.

– А есть тиры, где стреляют в мужчин? – спросил он.

– Конечно, – ответил управляющий. – Но вы не охотник до мужчин, не правда ли?

– Конечно, нет!

– Вы инопланетец?

– Да. А как вы узнали?

– По костюму. Я всегда узнаю по костюму. – Толстяк закрыл глаза и заговорил нараспев:

– Встаньте, встаньте сюда, убейте женщину! Не сдерживайте своих импульсов! Нажмите на спусковой крючок, и вы почувствуете, как застарелый гнев улетучивается! Это лучше массажа! Лучше, чем напиться допьяна! Становитесь, становитесь и убейте женщину!

– А вы так и остаетесь мертвой, когда вас убивают? спросил Саймон одну из девушек.

– Не говорите глупостей, – сказала девушка.

– Но.

– Бывает и хуже, – добавила девушка, пожав плечами.

Саймон было спросил, что же бывает хуже, но управляющий перегнулся к нему через стойку и сказал доверительно:

– Слушай, парень. Погляди, что у меня есть.

Саймон заглянул за стойку и увидел небольшой автомат.

– До смешного дешево, – сказал управляющий. – Я тебе дам пострелять из автомата. Стреляй, куда хочешь, разнеси вдребезги все оборудование, изрешети стены. Сорок пятый калибр, вот такая дыра от каждой пули. Уж когда стреляешь из автомата, то действительно чувствуешь, что стрельба идет по-настоящему.

– Неинтересно, – твердо сказал Саймон.

– Могу предложить гранату, даже две. Осколочные, конечно. Если ты действительно хочешь.

– Нет!

– За хорошую цену, – сказал управляющий, – ты можешь застрелить меня, если уж у тебя такой вкус, хотя, я думаю, тебя не это интересует.

– Нет! Никогда! Это ужасно!

Управляющий посмотрел ему прямо в глаза:

– Не в настроении сейчас? Ладно. Мое заведение открыто круглые сутки. Увидимся позже, парень.

– Никогда! – сказал Саймон, выходя из тира.

– Мы ждем тебя, милый! – крикнула вслед ему одна из женщин.

Саймон подошел к стойке с напитками и заказал стаканчик кока-колы. Он увидел, что руки его дрожат. Усилием воли заставив себя успокоиться, он стал потягивать напиток. Саймон напомнил себе, что не следует судить о Земле по нормам поведения на собственной планете. Если людям на Земле нравится убивать и жертвы не возражают, то к чему протестовать? Или надо?

– Привет, малый! – донесся сбоку голос, который вывел его из задумчивости.

Саймон обернулся и увидел коротышку с серьезным и многозначительным выражением лица, который стоял рядом, утопая в большом, не по росту плаще.

– Не здешний? – спросил коротышка.

– Да, – ответил Саймон. – А как вы узнали?

– По ботинкам. Я всегда узнаю по ботинкам. Как тебе нравится наша планетка?

– Она... необычна, – осторожно сказал Саймон. – Я хочу сказать, что не ожидал... ну...

– Конечно, – сказал коротышка. – Ты идеалист. Стоило мне бросить взгляд на твое честное лицо, и я увидел это, дружище. Ты прибыл на Землю с определенной целью. Я прав?

Саймон кивнул.

– Я знаю твою цель, – продолжал коротышка. – Тебе хочется принять участие в войне, которая для чего-то там спасет мир, и ты прибыл как раз туда, куда надо. У нас во всякое время ведется шесть основных войн, и каждый может в любой момент сыграть важную роль в одной из них.

– Простите, но...

– Как раз сейчас, – внушительно сказал коротышка, – угнетенные рабочие Перу ведут отчаянную революционную борьбу. Достаточно одного человека, чтобы перетянуть чашу весов! Ты, дружище, и можешь стать этим человеком! – Увидев выражение лица Саймона, коротышка быстро поправился:

– Но можно привести немало доводов и в пользу просвещенной аристократии. Мудрый старый правитель Перу (правитель-философ в глубочайшем, платоновском смысле этого слова) очень нуждается в твоей помощи. Его небольшое окружение – ученые, гуманисты, швейцарская гвардия, дворянство и крестьяне – тяжко страдает от заговора, вдохновленного иностранной державой. Один человек...

– Меня это не интересует, – сказал Саймон.

– Может, тебя влечет к мелким группам вроде феминистов, сторонников «сухого закона» или обращения серебряной монеты? Мы можем устроить...

– Я не хочу войны, – сказал Саймон.

– Мне понятно твое отвращение, – сказал коротышка, быстро закивал головой. – Война ужасна. В таком случае ты прибыл на Землю ради любви.

– А как вы узнали? – спросил Саймон.

Коротышка скромно улыбнулся.

– Любовь и война, – сказал он, – вот основные предметы земной торговли. Испокон веков они приносят нам отличный доход.

– А очень трудно найти любовь? – спросил Саймон.

– Ступай к центру, это в двух кварталах отсюда, – живо ответил коротышка. – Мимо не пройдешь. Скажи там, что тебя прислал Джо.

– Но это невозможно! Нельзя же так выйти и...

– Что ты знаешь о любви? – спросил Джо.

– Ничего.

– Ну, а мы знатоки в этом деле.

– Я знаю то, что говорят книги, – сказал Саймон. – Страсть под сумасшедшей луной...

– Конечно, и тела, прильнувшие друг к другу на морском берегу.

– Вы читали эту книгу?

– Это обыкновенная рекламная брошюрка. Мне надо идти. В двух кварталах отсюда.

И, вежливо поклонившись, Джо исчез в толпе.

Саймон допил кока-колу и побрел по Бродвею. Он крепко задумался, но потом решил не делать преждевременных выводов.

Дойдя до 44-й улицы, он увидел колоссальную, ярко сверкавшую неоновую вывеску. На ней значилось:

ЛЮБОВЬ, ИНКОРПОРЕЙТЕД.

Более мелкие неоновые буквы гласили:

Открыто круглосуточно!

И еще ниже:

На втором этаже.

Саймон нахмурился, страшное подозрение пришло ему в голову. Но все же он поднялся по лестнице и вошел в небольшую со вкусом обставленную приемную. Оттуда его послали в длинный коридор, сказав номер нужной комнаты.

В комнате был красивый седовласый человек, который встал из-за внушительного письменного стола, протянул Саймону руку и сказал:

– Здравствуйте! Как дела на Казанге?

– А как вы узнали, что я с Казанга?

– По рубашке. Я всегда узнаю по рубашке. Меня зовут мистер Тейт, и я здесь, чтобы сделать для вас все, что в моих силах. Вы...

– Саймон. Альфред Саймон.

– Пожалуйста, садитесь, мистер Саймон. Хотите сигарету? Выпить что-нибудь? Вы не пожалеете, что обратились к нам, сэр. Мы старейшая фирма в области любовного бизнеса, и гораздо более крупная, чем наш ближайший конкурент «Страсть, анлимитед». Более того, стоимость услуг у нас более умеренная, и товар вы получите высококачественный. Позвольте спросить вас, как вы узнали о нас? Вы видели нашу большую рекламу в «Таймсе»? Или...

– Меня прислал Джо, – сказал Саймон.

– А, энергичный человек! – сказал мистер Тейт, весело покрутив головой. – Ну, сэр, нет причин откладывать дело. Вы проделали большой путь ради любви, и вы будете иметь любовь.

Он потянулся к кнопке, вделанной в стол, но Саймон остановил его, сказав:

– Я не хочу быть невежливым, но...

– Я вас слушаю, – сказал мистер Тейт с ободряющей улыбкой.

– Я не понимаю этого, – выпалил Саймон, сильно покраснев. На лбу его выступили капельки пота. – Кажется, я попал не туда. Я не для того проделал путь на Землю, чтобы... Я хочу сказать, что на самом деле вы не можете продавать любовь. Ведь не можете? Что угодно, но только не любовь! Я хочу сказать, что это не настоящая любовь.

– Что вы! Конечно, настоящая! – приподнявшись от удивления со стула, сказал мистер Тейт. – В этом-то все и дело! Сексуальные удовольствия доступны всякому. Бог мой, это же самая дешевая штука во всей вселенной после человеческой жизни. Но любовь – редкость, любовь – особый товар, любовь можно найти только на Земле. Вы читали нашу брошюру?

– Тела на темном морском берегу? – спросил Саймон.

– Да, она самая. Я написал ее. В ней говорится о чувстве, не правда ли? Это чувство нельзя испытывать к кому угодно, мистер Саймон. Это чувство можно испытать только по отношению к тому, кто любит вас.

– И все же, разве вы предлагаете настоящую любовь? – задумчиво произнес Саймон.

– Конечно, настоящую! Если бы мы продавали поддельную любовь, мы бы так ее и называли. Законы в отношении рекламы на Земле очень строги, уверяю вас. Можно продавать что угодно, но не обманывать потребителей. Это вопрос этики, мистер Саймон!

Тейт перевел дух и продолжал более спокойно:

– Нет, сэр, здесь нет никакой ошибки. Мы не предлагаем заменителей. Это то самое чувство, которое воспевали поэты на протяжении тысячелетий. С помощью чудес современной науки мы можем предоставить это чувство в ваше распоряжение, когда вам будет угодно, в приятной упаковке и за смехотворно низкую цену.

– Я думал, что оно более... неожиданное.

– В неожиданности есть своя прелесть, – согласился мистер Тейт. – Наши исследовательские лаборатории работают над этой проблемой. Поверьте мне, нет ничего такого, что наука не могла бы создать, пока существует спрос.

– Мне все это не нравится, – сказал Саймон, встав со стула. – Лучше я пойду посмотрю кино.

– Погодите! – закричал мистер Тейт. – Вы думаете, что мы пытаемся навязать вам что-то. Вы думаете, что мы познакомим вас с девушкой, которая будет вести себя так, словно любит вас, а на самом деле притворяется. Так?

– Возможно, что и так.

– А вот как раз и не так! Во-первых, это было бы слишком дорого. Во-вторых, амортизация девушки была бы колоссальной. Жизнь, исполненная лжи такого масштаба, привела бы ее к тяжелому психическому расстройству.

– Тогда как же вы делаете это?

– Мы используем наши научные знания законов человеческого мышления.

Для Саймона это было китайской грамотой. Он двинулся к двери.

– Одно слово, – сказал мистер Тейт. – На вид вы смышленый молодой человек. Неужели вы не сможете отличить настоящую любовь от подделки?

– Конечно, смогу.

– Вот вам и гарантия! Если вы будете не удовлетворены, не платите нам ни цента.

– Я подумаю.

– Зачем откладывать? Ведущие психологи говорят, что настоящая любовь укрепляет нервную систему и восстанавливает душевное здоровье, успокаивает ущемленное самолюбие, упорядочивает баланс гормонов и улучшает цвет лица. В любви, которую мы продаем вам, есть все: глубокая и постоянная привязанность, несдерживаемая страсть, полная преданность, почти мистическое обожание как ваших недостатков, так и достоинств, искреннее желание делать приятное. И в дополнение ко всему этому только фирма «Любовь, инкорпорейтед» может продать вам ослепительный миг любви с первого взгляда!

Мистер Тейт нажал кнопку. Саймон не мог бы ничего сказать о ее лице – глаза его застлали слезы. И если б его спросили о ее фигуре, он убил бы спрашивающего.

– Мисс Пенни Брайт, – сказал мистер Тейт, – познакомьтесь с мистером Альфредом Саймоном.

Девушка пыталась заговорить, но не могла произнести ни слова. И Саймон тоже лишился дара речи. Стоило ему взглянуть на нее, и он понял все. Он сердцем чувствовал, что любим по-настоящему, беззаветно.

Они сразу же рука об руку вышли, сели в реактивный вертолет и приземлились у маленького белого коттеджа, который стоял в сосновой роще на берегу моря. Они разговаривали, смеялись и ласкали друг друга, а позже в зареве лучей заходящего солнца Пенни показалась Саймону богиней огня. В голубоватых сумерках она взглянула на него своими огромными темными глазами, и ее знакомое тело снова стало загадочным, Взошла луна, яркая и сумасшедшая, превратившая плоть в тень...

И, наконец, наступил рассвет, забрезжили слабые и тревожные лучи солнца, играя на запекшихся губах и телах, прильнувших друг к другу, а рядом гром прибоя оглушал, доводил до безумия.

В полдень они вернулись в контору фирмы «Любовь, инкорпорейтед». Пенни стиснула его руку и исчезла за дверью.

– Это была настоящая любовь? – спросил мистер Тейт.

– Да!

– И вы полностью удовлетворены?

– Да! Это была любовь, самая настоящая любовь! Но почему она настаивала на том, чтобы мы вернулись?

– Наступило постгипнотическое состояние, – сказал мистер Тейт.

– Что?

– А чего вы ожидали? Всякий хочет любви, но немногие могут заплатить за нее. Пожалуйста, вот ваш счет, сэр.

Саймон раздраженно отсчитал деньги.

– В этом не было необходимости, – сказал он. – Я, безусловно, заплатил бы за то, что нас познакомили. Где она теперь? Что вы с ней сделали?

– Пожалуйста, попытайтесь успокоиться, – уговаривал мистер Тейт.

– Я не хочу успокаиваться! – кричал Саймон. – Я хочу видеть Пенни!

– Это невозможно, – ледяным тоном произнес мистер Тейт. – Будьте любезны, прекратите эту сцену.

– Вы хотите выкачать из меня побольше денег? – вопил Саймон. – Ладно, я плачу. Сколько я должен заплатить, чтобы вырвать ее из ваших лап?

Саймон выхватил бумажник и швырнул его на стол. Мистер Тейт ткнул в бумажник указательным пальцем.

– Положите это к себе в карман, – сказал он. – Мы старая и уважаемая фирма. Если вы еще раз повысить голос, я буду вынужден удалить вас отсюда.

Саймон с трудом подавил гнев, сунул бумажник в карман и сел. Глубоко вздохнув, он спокойно сказал:

– Простите.

– Так-то лучше. Я не позволю кричать на себя. Но если вы будете благоразумны, я могу выслушать вас. Ну, в чем дело?

– Дело? – снова повысил голос Саймон. Потом постарался взять себя в руки и сказал:

– Она любит меня.

– Конечно.

– Тогда как же вы могли разлучить нас?

– А какое отношение имеет одно к другому? – спросил мистер Тейт. – Любовь – это восхитительная интерлюдия, отдохновение, полезное для интеллекта, для баланса гормонов, для кожи лица. Но вряд ли кто-нибудь пожелал бы продолжать любить, не так ли?

– Я пожелал бы, – сказал Саймон. – Эта любовь необыкновенная, единственная...

– Вы, конечно, знаете о механике производства любви?

– Нет, – сказал Саймон. – Я думал, эта была... естественная.

Мистер Тейт покачал головой.

– Мы отказались от процесса естественного выбора много веков тому назад, вскоре после Технической революции. Он слишком медленен и для коммерции непригоден. К чему он, если мы можем производить любое чувство путем тренировки и стимулирования определенных мозговых центров? И какой результат? Пенни влюбляется в вас по уши! Ваша собственная склонность (как мы прикинули) именно к ее соматическому типу сделала чувство полным. Мы всегда пускаем в ход темный морской берег, сумасшедшую луну, бледный рассвет...

– И ее можно заставить полюбить кого угодно? – медленно произнес Саймон.

– Можно убедить полюбить кого угодно, – поправил мистер Тейт.

– Господи, как же она взялась за эту ужасную работу? спросил Саймон.

– Как обычно. Она пришла и подписала контракт. Работа очень хорошо оплачивается. И по истечении срока контракта мы возвращаем ей первоначальную индивидуальность. Неизменившуюся! Но почему вы называете эту работу ужасной? В любви нет ничего предосудительного.

– Это была не любовь!

– Нет, любовь! Товар без подделки! Незаинтересованные научные фирмы провели качественный анализ, сравнив ее с естественным чувством. Все проверки показали, что наша любовь более глубока, страстна, пылка, полна.

Саймон зажмурился, потом открыл глаза и сказал:

– Послушайте. Мне наплевать на ваш научный анализ. Я люблю ее, она любит меня, а все остальное не имеет значения. Позвольте мне поговорить с ней! Я хочу жениться на ней!

От отвращения у мистера Тейта сморщился нос.

– Полноте, молодой человек! Вы хотите жениться на такой девушке! Если ваша цель – брак, то такими делами мы тоже занимаемся. Я могу устроить вам идиллическую женитьбу по любви почти с первого взгляда на девственнице, обследованной чиновником правительственного надзора...

– Нет! Я люблю Пенни! Позвольте хоть поговорить с ней!

– Это совершенно невозможно, – сказал мистер Тейт.

– Почему?

Мистер Тейт нажал кнопку на своем столе.

– Что вы еще выдумали? Мы уже стерли предыдущее внушение. Пенни теперь любит кого-нибудь другого.

И тогда Саймон понял. До него дошло, что даже в этот момент Пенни глядит на другого мужчину с той страстью, которую познал он сам, испытывает к другому мужчине ту полную и безбрежную любовь, которую незаинтересованные научные фирмы сочли более сильной, нежели старомодный, коммерчески невыгодный естественный выбор, и проводит время на том темном морском берегу, который упомянут в рекламной брошюре...

Он бросился вперед, чтобы задушить мистера Тейта, но два дюжих служителя ворвались в комнату, схватили его и повели к двери.

– Помните! – крикнул ему вслед Тейт. – Это ни в коем случае не обесценивает того, что вы пережили!

При всей своей озлобленности Саймон понимал, что Тейт сказал правду.

Потом он очутился на улице.

Сначала у него было одно желание – бежать с Земли, где коммерческих несообразностей больше, чем может позволить себе нормальный человек. Он шел очень быстро, и ему казалось, что Пенни шла рядом и ее лицо было удивительно красивым от любви к нему, и к нему, к нему, и к тебе, и к тебе.

– Попытаете счастья? – спросил управляющий.

– А ну-ка, поставьте их! – сказал Альфред Саймон.

## МУСОРЩИК НА ЛОРЕЕ

– Совершенно невозможно, – категорически заявил профессор Карвер.

– Но ведь я видел своими глазами! – уверял Фред, его помощник и телохранитель. – Сам видел, вчера ночью! Принесли охотника – ему наполовину снесло голову, – и они...

– Погоди, – прервал его профессор Карвер, склонив голову в выжидательной позе.

Они вышли из звездолета перед рассветом, чтобы полюбоваться на обряды, совершаемые перед восходом солнца в селении Лорей на планете того же названия. Обряды, сопутствующие восходу солнца, если наблюдать их с далекого расстояния, зачастую очень красочны и могут дать материал на целую главу исследования по антропологии; однако Лорей, как обычно, оказался досадным исключением.

Солнце взошло без грома фанфар, вняв молитвам, вознесенным накануне вечером. Медленно поднялась над горизонтом темно-красная громада, согрев верхушки дремучего леса дождь-деревьев, среди которых стояло селение. А туземцы крепко спали...

Однако не все. Мусорщик был уже на ногах и теперь ходил с метлой вокруг хижин. Он медленно передвигался шаркающей походкой – нечто похожее на человека и в то же время невыразимо чуждое человеку. Лицо мусорщика напоминало стилизованную болванку, словно природа сделала черновой набросок разумного существа. У мусорщика была причудливая, шишковатая голова и грязно-серая кожа.

Подметая, он тихонько напевал что-то хриплым, гортанным голосом. От собратьев-лореян мусорщика отличала единственная примета: лицо его пересекала широкая полоса черной краски. То была социальная метка, метка принадлежности к низшей ступени в этом примитивном обществе.

– Итак, – заговорил профессор Карвер, когда солнце взошло без всяких происшествий, – явление, которое ты мне описал, невероятно. Особенно же невероятно оно на такой жалкой, захудалой планетке.

– Сам видел, никуда не денешься, – настаивал Фред. – Вероятно или невероятно – это другой вопрос. Но видел. Вы хотите замять разговор – дело ваше.

Он прислонился к сучковатому стволу стабикуса, скрестил руки на впалой груди и метнул злобный взгляд на соломенные крыши хижин. Фред находился на Лорее почти два месяца и день ото дня все больше ненавидел селение.

Это был хилый, неказистый молодой человек, «бобрик» невыгодно подчеркивал его низкий лоб. Вот уже почти десять лет Фред сопровождал профессора во всех странствиях, объездил десятки планет и насмотрелся всевозможных чудес и диковин. Однако чем больше он видел, тем сильнее укреплялось в нем презрение к Галактике как таковой. Ему хотелось лишь одного: вернуться домой, в Байону, штат Нью-Джерси, богатым и знаменитым или хотя бы безвестным, но богатым.

– Здесь можно разбогатеть, – произнес Фред тоном обвинителя. – А вы хотите все замять.

Профессор Карвер в задумчивости поджал губы. Разумеется, мысль о богатстве приятна. Тем не менее профессор не собирался прерывать важную научную работу ради погони за журавлем в небе. Он заканчивал свой великий труд – книгу, которой предстояло полностью подтвердить и обосновать тезис, выдвинутый им в самой первой своей статье, – «Дальтонизм среда народов Танга». Этот тезис он позднее развернул в книге «Недостаточность координации движений у рас Дранга». Профессор подвел итоги в фундаментальном исследовании «Дефекты разума в Галактике», где убедительно доказал, что разумность существ внеземного происхождения уменьшается в арифметической прогрессии, по мере того как расстояние от Земли возрастает в геометрической прогрессии.

Тезис этот расцвел пышным цветом в последней работе Карвера, которая суммировала все его научные изыскания и называлась «Скрытые причины врожденной неполноценности внеземных рас».

– Если ты прав... – начал Карвер.

– Смотрите! – воскликнул Фред. – Другого несут! Увидите сами! Профессор Карвер заколебался. Этот дородный, представительный, краснощекий человек двигался медленно и с достоинством. Одет он был в форму тропических путешественников, несмотря на то что Лорей отличался умеренным климатом. Профессор не выпускал из рук хлыста, а на боку у него был крупнокалиберный револьвер – точь-в-точь как у Фреда.

– Если ты не ошибся, – медленно проговорил Карвер, это для них, так сказать, немалое достижение.

– Пойдемте! – сказал Фред.

Четыре охотника за шрэгами несли раненого товарища к лекарственной хижине, и Карвер с Фредом зашагали следом. Охотники заметно выбились из сил: должно быть, их путь к селению длился не день и не два, так как обычно они углубляются в самые дебри дождь-лесов.

– Похож на покойника, а? – прошептал Фред.

Профессор Карвер кивнул. С месяц назад ему удалось сфотографировать шрэга в выигрышном ракурсе, на вершине высокого, кряжистого дерева. Он знал, что шрэг – это крупный, злобный и быстроногий хищник, наделенный ужасающим количеством когтей, клыков и рогов. Кроме того, это единственная на планете дичь, мясо которой не запрещают есть бесчисленные табу. Туземцам приходится либо убивать шрэгов, либо гибнуть с голоду.

Однако, как видно, этот охотник недостаточно ловко орудовал копьем и щитом, и шрэг распорол его от горла до таза. Несмотря на то что рану сразу же перевязали сушеными листьями, охотник истек кровью. К счастью, он был без сознания.

– Ему ни за что не выжить, – изрек Карвер. – Просто чудо, что он дотянул до сих пор. Одного шока достаточно, не говоря уж о глубине и протяженности раны...

– Вот увидите, – пообещал Фред.

Внезапно селение пробудилось. Мужчины и женщины, серокожие, с шишковатыми головами, молчаливо провожали взглядами охотников, направляющихся к лекарственной хижине. Мусорщик тоже прервал работу, чтобы поглядеть. Единственный в селении ребенок стоял перед родительской хижиной и, засунув большой палец в рот, глазел на шествие. Навстречу охотникам вышел лекарь Дег, успевший надеть ритуальную маску. Собрались плясуны-исцелители – они торопливо накладывали на лица грим.

– Ты думаешь, удастся его залатать, док? – спросил Фред.

– Будем надеяться, – благочестиво ответил Дег.

Все вошли в тускло освещенную лекарственную хижину.

Раненого лореянина бережно уложили на травяной тюфяк, и плясуны начали перед ним обрядовое действо. Дег затянул торжественную песнь.

– Ничего не получится, – сказал Фреду профессор Карвер с бескорыстным интересом человека, наблюдающего за работой парового экскаватора. – Слишком поздно для исцеления верой. Прислушайся к его дыханию. Не кажется ли тебе, что оно становится менее глубоким?

– Совершенно верно, – ответил Фред.

Дег окончил свою песнь и склонился над раненым охотником. Лореянин дышал с трудом, все медленнее и неувереннее...

– Пора! – вскричал лекарь. Он достал из мешочка маленькую деревянную трубочку, вытащил пробку и поднес к губам умирающего. Охотник выпил содержимое трубочки. И вдруг...

Карвер захлопал глазами, а Фред торжествующе усмехнулся. Дыхание охотника стало глубже. На глазах у землян страшная рваная рана превратилась в затянувшийся рубец, потом в тонкий розовый шрам и, наконец, в почти незаметную белую полоску.

Охотник сел, почесал в затылке, глуповато ухмыльнулся и сообщил, что ему хочется пить, и лучше бы ему выпить чего-нибудь хмельного.

Тут же, на месте, Дег торжественно открыл празднество.

Карвер и Фред отошли на опушку дождь-леса, чтобы посовещаться. Профессор шагал словно лунатик, выпятив отвислую нижнюю губу и время от времени покачивая головой.

– Ну так как? – спросил Фред.

– По всем законам природы этого не должно быть, ошеломленно пробормотал Карвер. – Ни одно вещество на свете не дает подобной реакции. А прошлой ночью ты тоже видел, как оно действовало?

– Конечно, черт возьми, – подтвердил Фред. – Принесли охотника – голова у него была наполовину оторвана. Он проглотил эту штуковину и исцелился прямо у меня на глазах.

– Вековая мечта человечества, – размышлял вслух профессор Карвер. – Панацея от всех болезней.

– За такое лекарство мы могли бы заломить любую цену, – сказал Фред.

– Да, могли бы... а кроме того, мы бы исполнили свой долг перед наукой, – строго одернул его профессор Карвер. Да, Фред, я тоже думаю, что надо получить некоторое количество этого вещества.

Они повернулись и твердым шагом направились обратно в селение. Там в полном разгаре были пляски, исполняемые представителями различных родовых общин. Когда Карвер и Фред вернулись, плясали сатгохани – последователи культа, обожествляющего животное средней величины, похожее на оленя. Их можно было узнать по трем красным точкам на лбу. Своей очереди дожидались дресфейд и таганьи, названные по именам других лесных животных. Звери, которых тот или иной род считал своими покровителями, находились под защитой табу, и убивать их было строжайше запрещено. Карверу никак не удавалось найти рационалистическое толкование обычаев туземцев. Лореяне упорно отказывались поддерживать разговор на эту тему.

Лекарь Дег снял ритуальную маску. Он сидел у входа в лекарственную хижину и наблюдал за плясками. Когда земляне приблизились к нему, он встал.

– Мир вам! – произнес он слова приветствия.

– И тебе тоже, – ответил Фред. – Недурную работку ты проделал с утра.

Дег скромно улыбнулся.

– Боги снизошли к нашим молитвам.

– Боги? – переспросил Карвер. – А мне показалось, что большая часть работы пришлась на долю сыворотки.

– Сыворотки? Ах, сок серей! – Выговаривая эти слова. Дег сопроводил их ритуальным жестом, исполненным благоговения. – Да, сок серей – это мать всех лореян.

– Нам бы хотелось купить его, – без обиняков сказал Фред, не обращая внимания на то, как неодобрительно насупился профессор Карвер. – Сколько ты возьмешь за галлон?

– Приношу вам свои извинения, – ответил Дег.

– Как насчет красивых бус? Или зеркал? Может быть, вы предпочитаете парочку стальных ножей?

– Этого нельзя делать, – решительно отказался лекарь. – Сок серей священен. Его можно употреблять только ради исцеления, угодного богам.

– Не заговаривай мне зубы, – процедил Фред, и сквозь нездоровую желтизну его щек пробился румянец. – Ты, ублюдок, воображаешь, что тебе удастся...

– Мы вполне понимаем, – вкрадчиво сказал Карвер. – Нам известно, что такое священные предметы. Что священно, то священно. К ним не должны прикасаться недостойные руки.

– Вы сошли с ума, – шепнул Фред по-английски.

– Ты мудрый человек, – с достоинством ответил Дег. – Ты понимаешь, почему я должен вам отказать.

– Конечно. Но по странному совпадению, Дег, у себя на родине я тоже занимаюсь врачеванием.

– Вот как? Я этого не знал!

– Это так. Откровенно говоря, в своей области я слыву самым искусным лекарем.

– В таком случае ты, должно быть, очень святой человек, – сказал Дег, склонив голову.

– Он и вправду святой, – многозначительно вставил Фред. – Самый святой из всех, кого тебе суждено здесь видеть.

– Пожалуйста, не надо, Фред, – попросил Карвер и опустил глаза с деланным смущением. Он обратился к лекарю:

– Это верно, хоть я и не люблю, когда об этом говорят. Вот почему в данном случае, сам понимаешь, не будет грехом дать мне немного сока серей. Напротив, твой жреческий долг призывает тебя поделиться со мной этим соком.

Лекарь долго раздумывал, и на его почти гладком лице едва уловимо отражались противоречивые чувства. Наконец он сказал:

– Наверное, все это правда. Но, к несчастью, я не могу исполнить вашу просьбу.

– Почему же?

– Потому что сока серей очень мало, просто до ужаса мало. Его еле хватит на наши нужды.

Дег печально улыбнулся и отошел.

Жизнь селения продолжалась своим чередом, простая и неизменная. Мусорщик медленно обходил улицы, подметая их своей метлой. Охотники отправлялись лесными тропами на поиски шрэгов. Женщины готовили пищу и присматривали за единственным в селении ребенком. Жрецы и плясуны каждый вечер молились, чтобы поутру взошло солнце. Все были по-своему, покорно и смиренно, довольны жизнью.

Все, кроме землян.

Они провели еще несколько бесед с Дегом и исподволь выведали всю подноготную о соке серей и связанных с ним трудностях.

Растение серей – это низкорослый, чахлый кустарник. В естественных условиях оно растет плохо. Кроме того, оно противится искусственному разведению и совершенно не выносит пересадки. Остается только тщательно выпалывать сорняки вокруг серей и надеяться, что оно расцветет. Однако в большинстве случаев кусты серей борются за существование год-другой, а затем хиреют. Лишь немногие расцветают, и уж совсем немногие живут достаточно долго, чтобы дать характерные красные ягоды.

Из ягод серей выжимают эликсир, который для населения Лорея означает жизнь.

– При этом надо помнить, – сказал Дег, – что кусты серей встречаются редко и на больших расстояниях друг от друга Иногда мы ищем месяцами, а находим один-единственный кустик с ягодами. А ягоды эти спасут жизнь только одному лореянину. от силы двум.

– Печально, – посочувствовал Карвер. – Но, несомненно, усиленное удобрение почвы...

– Все уже пробовали.

– Я понимаю, – серьезно сказал Карвер, – какое огромное значение придаете вы соку серей. Но если бы вы уделили нам малую толику – пинту-другую, мы отвезли бы его на Землю, исследовали и постарались синтезировать. Тогда вы получили бы его в неограниченном количестве.

– Но мы не решаемся расстаться даже с каплей. Вы заметили, как мало у нас детей?

Карвер кивнул.

– Дети рождаются очень редко. Вся жизнь у нас – непрерывная борьба нашей расы за существование. Надо сохранять жизнь каждому лореянину, до тех пор пока на смену ему не появится дитя. А этого можно достигнуть лишь благодаря неустанным и нескончаемым поискам ягод серей. И вечно их не хватает. – Лекарь вздохнул. – Вечно не хватает.

– Неужели этот сок излечивает все? – спросил Фред.

– Да, и даже больше. У того, кто отведал серей, прибавляется пятьдесят лет жизни.

Карвер широко раскрыл глаза. На Лорее пятьдесят лет приблизительно равны шестидесяти трем земным годам.

Серей – не просто лекарство, заживляющее раны, не просто средство, содействующее регенерации! Это и напиток долголетия!

Он помолчал, обдумывая перспективу продления своей жизни на шестьдесят лет, затем спросил:

– А что будет, если по истечении этих пятидесяти лет лореянин опять примет серей?

– Не известно, – ответил Дег. – Ни один лореянин не станет принимать серей вторично, когда его и так слишком мало.

Карвер и Фред переглянулись.

– А теперь выслушай меня внимательно, Дег, – сказал профессор Карвер и заговорил о священном долге перед наукой. Наука, объяснил он лекарю, превыше расы, превыше веры, превыше религии. Развитие науки превыше самой жизни. В конце концов, если и умрут еще несколько лореян, что с того? Так или иначе, рано или поздно им не миновать смерти. Важно, чтобы земная наука получила образчик сока серей.

– Может быть, твои слова и справедливы, – отозвался Дег, – но мой выбор ясен. Как жрец религии саннигериат, я унаследовал священную обязанность охранять жизнь нашего народа. Я не нарушу своего долга.

Он повернулся и ушел. Земляне вернулись в звездолет ни с чем.

Выпив кофе, профессор Карвер открыл ящик письменного стола и извлек оттуда рукопись «Скрытые причины врожденной неполноценности внеземных рас». Любовно перечитал он последнюю главу, специально трактующую вопрос о комплексе неполноценности у жителей Лорея. Потом профессор Карвер отложил рукопись в сторону.

– Почти готова, Фред, – сообщил он помощнику. – Работы осталось на недельку – ну, самое большее, на две!

– Угу, – промычал Фред, рассматривая селение через иллюминатор.

– Вопрос будет исчерпан, – провозгласил Карвер. – Книга раз и навсегда докажет прирожденное превосходство жителей Земли. Мы неоднократно подтверждали свое превосходство силой оружия, Фред, доказывали его и мощью передовой техники. Теперь оно доказано силой бесстрастной логики.

Фред кивнул. Он знал, что профессор цитирует предисловие к своей книге.

– Ничто не должно стоять на пути великого дела, – сказал Карвер. – Ты согласен с этим, не правда ли?

– Ясно, – рассеянно подтвердил Фред. – Книга прежде всего. Поставьте ублюдков на место.

– Я, собственно, не это имел в виду. Но ты ведь знаешь, что я хочу сказать. При создавшихся обстоятельствах, быть может, лучше выкинуть серей из головы. Быть может, надо ограничиться завершением начатой работы.

Фред обернулся и заглянул хозяину в глаза.

– Профессор, как вы думаете, сколько вам удастся выжать из этой книги?

– А? Ну что ж, последняя, если помнишь, разошлась совсем неплохо. На эту спрос будет еще больше. Десять, а то и двадцать тысяч долларов! – Он позволил себе чуть заметно улыбнуться. – Мне, видишь ли, повезло в выборе темы. На Земле широкие круги читателей явно интересуются этим вопросом, что весьма приятно для ученого.

– Допустим даже, что вы извлечете из нее пятьдесят тысяч. Курочка по зернышку клюет. А знаете ли вы, сколько можно заработать на пробирке с соком серей?

– Сто тысяч? – неуверенно предположил Карвер.

– Вы смеетесь! Представьте себе, что умирает какой-нибудь богач, а у нас есть единственное лекарство, способное его вылечить. Да он вам все отдаст! Миллионы!

– Полагаю, ты прав, – согласился Карвер. – И мы внесли бы неоценимый вклад в науку. Но, к сожалению, лекарь ни за что не продаст нам ни капли.

– Покупка – далеко не единственный способ поставить на своем. – Фред вынул револьвер из кобуры и пересчитал патроны.

– Понятно, понятно, – проговорил Карвер, и его румяные щеки слегка побледнели. – Но вправе ли мы...

– А вы-то как думаете?

– Что ж, они безусловно неполноценны. Полагаю, я привел достаточно убедительные доказательства. Можно смело утверждать, что в масштабе Вселенной их жизнь недорого стоит. Гм, да... да, Фред, таким препаратом мы могли бы спасать жизнь землянам!

– Мы могли бы спасти собственную жизнь, – заметил Фред. – Кому охота загнуться раньше срока?

Карвер встал и решительно расстегнул кобуру своего револьвера.

– Помни, – сказал он Фреду. – мы идем на это во имя науки и ради Земли.

– Вот именно, профессор, – ухмыльнулся Фред и двинулся к люку.

Они отыскали Дега вблизи лекарственной хижины. Карвер заявил без всяких предисловий:

– Нам необходимо получить сок серей.

– Я вам уже объяснял, – удивился лекарь. – Я рассказал вам с причинах, по которым это невозможно.

– Нам нужно во что бы то ни стало, – поддержал шефа Фред. Он выхватил из кобуры револьвер и свирепо взглянул на Дега.

– Нет.

– Ты думаешь, я шутки шучу? – нахмурился Фред. – Ты знаешь, что это за оружие?

– Я видел, как вы стреляете.

– Ты, может, думаешь, что я постесняюсь выстрелить в тебя?

– Я не боюсь. Но серей ты не получишь.

– Буду стрелять! – исступленно заорал Фред. – Клянусь, буду стрелять! За спиной лекаря медленно собирались жители Лорея. Серокожие, с шишковатыми черепами, они молча занимали свои места; охотники держали в руках копья, прочие селяне были вооружены ножами и камнями.

– Вы не получите серей, – сказал Дег.

Фред неторопливо прицелился.

– Полно, Фред, – обеспокоился Карвер, – тут их целая куча... Стоит ли...

Тощее тело Фреда подобралось, палец побелел и напрягся на курке. Карвер закрыл глаза.

Наступила мертвая тишина.

Вдруг раздался выстрел.

Карвер опасливо открыл глаза.

Лекарь стоял, как прежде, только дрожали его колени. Фред оттягивал курок. Селяне безмолвствовали. Карвер не сразу сообразил, что произошло. Наконец он заметил мусорщика.

Мусорщик лежал, уткнувшись лицом в землю, все еще сжимая метлу в вытянутой левой руке; ноги его слабо подергивались. Из дыры, которую Фред аккуратно пробил у него во лбу, струилась кровь.

Дег склонился над мусорщиком, но тут же выпрямился.

– Скончался, – сказал лекарь.

– Это только цветочки, – пригрозил Фред, нацеливаясь на какого-то охотника.

– Нет! – вскричал Дег.

Фред посмотрел на него, вопросительно подняв брови.

– Отдам тебе сок, – пояснил Дег. – Отдам тебе весь наш сок серей. Но вы оба тотчас же покинете Лорей!

Он бросился в хижину и мгновенно вернулся с тремя деревянными трубочками, которые сунул Фреду в ладонь.

– Порядочек, профессор, – сказал Фред. – Надо сматываться.

Они прошли мимо молчаливых селян, направляясь к звездолету. Вдруг мелькнуло что-то яркое, блеснув на солнце.

Фред взвыл от боли и выронил револьвер. Профессор Карвер поспешно подобрал его.

– Какой-то недоносок зацепил меня, – сказал Фред. – Дайте револьвер!

Описав крутую дугу, у их ног зарылось в землю копье.

– Их слишком много, – рассудительно заметил Карвер. Прибавим шагу! Они пустились к звездолету и, хотя вокруг свистели копья и ножи, добрались благополучно и задраили за собой люк.

– Дешево отделались, – сказал Карвер, переводя дыхание, и прислонился спиной к люку. – Ты не потерял сыворотку?

– Вот она, – ответил Фред, потирая руку. – Черт!

– Что случилось?

– Рука онемела.

Карвер осмотрел рану, глубокомысленно поджал губы, но ничего не сказал.

– Онемела, – повторил Фред. – Уж не отравлены ли у них копья?

– Вполне возможно, – допустил профессор Карвер.

– Отравлены! – завопил Фред. – Глядите, рана уже меняет цвет!

Действительно, по краям рана почернела и приобрела гангренозный вид.

– Сульфидин, – порекомендовал Карвер. – И пенициллин. Не о чем беспокоиться, Фред. Современная фармакология Земли...

– ...может вовсе не подействовать на этот яд. Откройте одну трубочку!

– Но, Фред, – возразил Карвер, – наши запасы сока крайне ограничены. Кроме того...

– К чертовой матери! – разъярился Фред. Здоровой рукой он взял одну трубочку и вытащил пробку зубами.

– Погоди, Фред!

– Еще чего!

Фред осушил трубочку и бросил ее на пол. Карвер с раздражением произнес:

– Я хотел только подчеркнуть, что следовало бы подвергнуть сыворотку испытаниям, прежде чем пробовать ее на землянах. Мы ведь не знаем, как реагирует человеческий организм на это вещество. Я желал тебе добра.

– Как же, желали, – насмешливо ответил Фред. – Поглядите лучше, как действует это лекарство.

Почерневшая рана снова приобрела цвет здоровой плоти и теперь затягивалась. Вскоре осталась лишь белая полоска шрама. Потом и она исчезла, а на ее месте виднелась упругая розовая кожа.

– Хорошая штука, а? – шумно радовался Фред, и в голосе его чуть заметно проскальзывали истеричные нотки. – Действует, профессор, действует! Выпей и ты, друг, живи еще пятьдесят лет! Как ты думаешь, удастся нам синтезировать эту штуку? Ей цена – миллион, десять миллионов, миллиард! А если не удастся, то всегда есть добрый старый Лорей! Можно наведываться каждые полсотни годков или около того для заправки! Она и на вкус приятна, профессор. Точь-в-точь как... что случилось?

Профессор Карвер уставился на Фреда широко раскрытыми от изумления глазами.

– В чем дело? – с усмешкой спросил Фред. – Швы, что ли, перекосились? На что вы тут глазеете?

Карвер не отвечал. У него дрожали губы. Он медленно попятился.

– Какого черта, что случилось?

Фред метнул на профессора яростный взгляд, затем бросился в носовую часть звездолета и посмотрелся в зеркало.

– Что со мной стряслось?

Карвер пытался заговорить, но слова застряли в горле. Не отрываясь следил он, как черты Фреда медленно изменяются, сглаживаются, смазываются, словно природа делает черновой набросок разумной жизни. На голове у Фреда проступали причудливые шишки. Цвет кожи медленно превращался из розового в серый.

– Я же советовал тебе выждать, – вздохнул Карвер.

– Что происходит? – испуганно прошептал Фред.

– Видишь ли, – ответил Карвер, – должно быть, тут налицо остаточный эффект серей. Рождаемость на Лорее, сам знаешь, практически отсутствует. Даже при всех целебных свойствах серей эта раса должна была давным-давно вымереть. Так и случилось бы, не обладай серей и иными свойствами – способностью превращать низшие формы животной жизни в высшую – в разумных лореян.

– Бредовая идея!

– Рабочая гипотеза, основанная на утверждении Дега, что серей – мать всех лореян. Боюсь, что в этом кроется истинное значение культа зверей и причина наложенных на них табу. Различные животные, наверное, были родоначальниками определенных групп лореян, а может быть, и всех лореян. Даже разговоры на эту тему объявлены табу; в туземцах явно укоренилось ощущение глубокой неполноценности, оттого что они слишком недавно вышли из животного состояния.

Карвер устало потер лоб.

– Можно предполагать, – продолжал он, – что соку серей принадлежит немалая роль в жизни всей расы. Рассуждая теоретически...

– К черту теории, – буркнул Фред, с ужасом обнаруживая, что голос его стал хриплым и гортанным, как у лореян. – Профессор, сделайте что-нибудь!

– Не в моих силах что-либо сделать.

– Может, наука Земли...

– Нет, Фред, – тихо сказал Карвер.

– Что?

– Фред, прошу тебя, постарайся понять. Я не могу взять тебя на Землю.

– Что вы имеете в виду? Вы, должно быть, спятили!

– Отнюдь нет. Как я могу привезти тебя с таким фантастическим объяснением? Все будут считать, что твоя история – не что иное, как грандиозная мистификация.

– Но...

– Не перебивай! Никто мне не поверит. Скорее поверят, что ты необычайно смышленый лореянин. Одним лишь своим присутствием, Фред, ты опровергнешь отправной тезис моей книги!

– Не может того быть, чтоб вы меня бросили, – пролепетал Фред. – Вы этого не сделаете.

Профессор Карвер все еще держал в руках оба револьвера. Он сунул один из них за пояс, а второй навел на Фреда.

– Я не собираюсь подвергать опасности дело всей своей жизни. Уходи отсюда, Фред.

– Нет!

– Я не шучу. Пошел вон, Фред.

– Не уйду! Вам придется стрелять!

– Надо будет – выстрелю, – заверил его Карвер. – Пристрелю и выкину.

Он прицелился.

Фред попятился к люку, снял запоры, открыл его.

Снаружи безмолвно ждали селяне.

– Что они со мной сделают?

– Мне, право, жаль, Фред, – сказал Карвер.

– Не пойду! – взвизгнул Фред и обеими руками вцепился в проем люка. Карвер столкнул его в руки ожидающей толпы, а вслед ему сбросил две оставшиеся трубочки с соком серей.

После этого Карвер поспешно задраил люк, не желая видеть дальнейшее. Не прошло и часа, как он уже вышел из верхних слоев атмосферы.

Когда он вернулся на Землю, его книгу «Скрытые причины врожденной неполноценности внеземных рас» провозгласили исторической вехой в сравнительной антропологии. Однако почти сразу пришлось столкнуться с кое-какими осложнениями.

На Землю вернулся некий капитан-астронавт по фамилии Джонс, который утверждал, что обнаружил на планете Лорей туземца, во всех отношениях не уступающего жителю Земли. В доказательство своих слов капитан Джонс проигрывал магнитофонные записи и демонстрировал киноленты.

В течение некоторого времени тезис Карвера казался сомнительным, пока Карвер лично не изучил вещественные доказательства противника. Тогда он с беспощадной логикой заявил, что так называемый сверхлореянин, это совершенство с Лорея, этот, с позволения сказать, ровня жителям Земли, находится на самой низшей иерархической ступени Лорея: он – мусорщик, о чем ясно говорит широкая черная полоса на его лице.

Капитан-астронавт не стал оспаривать это утверждение. Отчего же, заявлял Карвер, этому сверхлореянину, несмотря на все его хваленые способности, не удалось достигнуть хоть сколько-нибудь достойного положения в том жалком обществе, в котором он живет?

Этот вопрос заткнул рты капитану и его сторонникам и, можно сказать, вдребезги разбил их школу. И теперь во всей Галактике мыслящие земляне разделяют карверовскую доктрину врожденной неполноценности внеземных существ.

## ОРДЕР НА УБИЙСТВО

Том Рыбак никак не предполагал, что его ждет карьера преступника. Было утро. Большое красное солнце только что поднялось над горизонтом вместе с плетущимся за ним маленьким желтым спутником, который едва поспевал за солнцем. Крохотная, аккуратная деревушка – диковинная белая точка на зеленом пространстве планеты – поблескивала в летних лучах своих двух солнц.

Том только что проснулся у себя в домике. Он был высокий молодой мужчина с дубленой на солнце кожей; от отца он унаследовал продолговатый разрез глаз, а от матери – простодушное нежелание обременять себя работой. Том не спешил: до осенних дождей не рыбачат, а значит, и настоящей работы для рыбака нет. До осени он намерен был немного поваландаться и починить рыболовную снасть.

– Да говорят же тебе: крыша должна быть красная! – донесся до него с улицы голос Билли Маляра.

– У церквей никогда не бывает красных крыш! – кричал в ответ Эд Ткач.

Том нахмурился. Он совсем было позабыл о переменах, которые произошли в деревне за последние две недели, поскольку лично его они никак не касались. Он надел штаны и неторопливо зашагал на деревенскую площадь.

Там ему сразу бросился в глаза большой новый плакат, гласивший:

ЧУЖДЫМ ЭЛЕМЕНТАМ ДОСТУП В ПРЕДЕЛЫ ГОРОДА ЗАПРЕЩЕН!

Никаких чуждых элементов на всем пространстве планеты Новый Дилавер не существовало. На ней росли леса и стояла только эта одна-единственная деревушка. Плакат имел чисто риторическое значение, выражая определенную политическую тенденцию.

На площади помещались церковь, тюрьма и почта. Все три здания в результате бешеной деятельности были воздвигнуты за последние две сумасшедшие недели и поставлены аккуратно в ряд, фасадами на площадь. Никто не знал, что с ними делать: деревня уже свыше двух столетий недурно обходилась и без них. Но теперь, само собой разумеется, их необходимо было построить.

Эд Ткач стоял перед только что воздвигнутой церковью и, прищурившись, глядел вверх. Билли Маляр с опасностью для жизни балансировал на крутом скате церковной крыши. Его рыжеватые усы возмущенно топорщились. Внизу собралась небольшая толпа.

– Да пошел ты к черту! – сердился Билли Маляр. – Говорят тебе, я как раз на прошлой неделе все это прочел.

Белая крыша – пожалуйста. Красная крыша – ни в коем случае.

– Нет, ты что-то путаешь, – сказал Ткач. – Как ты считаешь, Том?

Том пожал плечами; у него не было своего мнения на этот счет. И тут откуда ни возьмись, весь в поту, появился мэр. Полы незаправленной рубахи свободно колыхались вокруг его большого живота.

– Слезай! – крикнул он Билли. – Я все нашел в книжке.

Там сказано: маленькое красное школьное здание, а не церковное здание.

У Билли был очень рассерженный вид. Он вообще был человек раздражительный. Все Маляры народ раздражительный. Но с тех пор, как мэр на прошлой неделе назначил Билли Маляра начальником полиции, у Билли окончательно испортился характер.

– Но у нас же ничего такого нет. Нет этого самого – маленького школьного здания, – продолжал упорствовать Билли, уже наполовину спустившись с лестницы.

– А вот мы его сейчас и построим, – сказал мэр. – И придется поторопиться.

Он глянул на небо. Невольно все тоже поглядели вверх.

Но там пока еще ничего не было видно.

– А где же эти ребята, где Плотники? – спросил мэр. – Сид, Сэм, Марв – куда вы подевались?

Из толпы высунулась голова Сида Плотника. Он все еще ходил на костылях, с тех пор как в прошлом месяце свалился с дерева, когда доставал яйца из птичьих гнезд. Все Плотники были не мастера лазать по деревьям.

– Остальные ребята сидят у Эда Пиво, – сказал Сад.

– Конечно, где же им еще быть! – прозвучал в толпе возглас Мэри Паромщицы.

– Ладно, позови их, – сказал мэр. – Нужно построить маленькое школьное здание, да побыстрей. Скажи им, чтобы строили рядом с тюрьмой. – Он повернулся к Билли Маляру, который уже спустился на землю. – А ты, Билли, покрасишь школьное здание хорошей, яркой красной краской. И снаружи, и изнутри. Это очень важно.

– А когда я получу свою полицейскую бляху? – спросил Билли. – Я читал, что все начальники полиции носят бляхи.

– Сделай ее себе сам, – сказал мэр. Он вытер лицо подолом рубахи. – Ну и жарища! Что бы этому инспектору прибыть зимой... Том! Том Рыбак! У меня есть очень важное поручение для тебя. Пойдем, я тебе сейчас все растолкую.

Мэр обнял Тома за плечи, они пересекли пустынную рыночную площадь и по единственной мощеной улице направились к дому мэра. В былые времена дорожным покрытием служила здесь хорошо слежавшаяся грязь. Но былые времена кончились две недели назад, и теперь улица была вымощена битым камнем. Ходить по ней босиком стало так неудобно, что жители деревни предпочитали лазать друг к другу через забор. Мэр, однако, ходил по улице – для него это было делом чести.

– Послушайте, мэр, я сейчас отдыхаю...

– Какой теперь может быть отдых? – сказал мэр. – Он ведь может появиться в любой день."

Мэр пропустил Тома вперед, они вошли в дом, и мэр плюхнулся в большое кресло, придвинутое почти вплотную к межпланетному радио.

– Том, – без проволочки приступил к делу мэр, – как ты насчет того, чтобы стать преступником?

– Не знаю, – сказал Том. – А что такое преступник?

Беспокойно поерзав в кресле и положив руку – для пущего авторитета – на радиоприемник, мэр сказал:

– Это, понимаешь ли, вот что... – и принялся разъяснять.

Том слушал, слушал, и чем дальше, тем меньше ему это нравилось. А во всем виновато межпланетное радио, решил он. Жаль, что оно и в самом деле не сломалось.

Никто не верил, что оно когда-нибудь может заговорить.

Один мэр сменял другого, одно поколение сменялось другим, а межпланетное радио стояло и покрывалось пылью в конторе – последнее безмолвное звено, связующее их планету с Матерью-Землей. Двести лет назад Земля разговаривала с Новым Дилавером, и с Фордом IV, и с Альфой Центавра, и с Новой Испанией, и с прочими колониями, входившими в Содружество демократий Земли. А потом все сообщения прекратились.

Земля была занята своими делами. Дилаверцы ждали известий, но никаких известий не поступало. А потом в деревне начался мор и унес в могилу три четверти населения. Мало-помалу деревня оправилась. Жители приспособились, зажили своим особым укладом, который постепенно стал для них привычным. Они позабыли про Землю.

Прошло двести лет.

И вот две недели назад древнее радио закашляло и возродилось к жизни. Час за часом оно урчало и плевалось атмосферными помехами, а вся деревня столпилась на улице возле дома мэра.

Наконец стали различимы слова:

– ...ты слышишь меня? Новый Дилавер! Ты меня слышишь?

– Да, да, мы тебя слышим, – сказал мэр.

– Колония все еще существует?

– А то как же! – горделиво отвечал мэр.

Голос стал строг и официален:

– В течение некоторого времени мы не поддерживали контакта с нашими внеземными колониями. Но мы решили навести порядок. Вы, Новый Дилавер, по-прежнему являетесь колонией Земли и, следовательно, должны подчиняться ее законам. Вы подтверждаете этот статус?

– Мы по-прежнему верны Земле, – с достоинством отвечал мэр.

– Отлично. С ближайшей планеты к вам будет направлен инспектор-резидент, чтобы проверить, действительно ли вы придерживаетесь установленных обычаев и традиций.

– Как вы сказали? – обеспокоено спросил мэр. Строгий голос взял октавой выше:

– Вы, разумеется, отдаете себе отчет в том, что мы не потерпим проникновения к нам каких бы то ни было чуждых элементов. Надеюсь, вы меня понимаете, генерал?

– Я не генерал. Я мэр.

– Вы возглавляете, не так ли?

– Да, но...

– В таком случае вы – генерал. Разрешите мне продолжать. В нашей Галактике не может быть места какой бы то ни было человеческой культуре, хоть чем-либо отличающейся от нашей и, следовательно, нам чуждой. Можно управлять, если каждый будет делать, что ему заблагорассудится? Порядок должен быть установлен любой ценой.

Мэр судорожно глотнул воздух и впился глазами в радио.

– Помните, что вы управляете колонией Земли, генерал, и не должны допускать никаких отклонений от нормы, никакого радикализма. Наведите у себя в колонии порядок, генерал. Инспектор прибудет к вам в течение ближайших двух недель. Это все.

В деревне была срочно созвана сходка: требовалось немедленно решить, как наилучшим образом выполнить наказ Земли. Сошлись на том, что нужно со всей возможной быстротой перестроить привычный уклад жизни на земной манер в соответствии с древними книгами.

– Что-то я никак в толк не возьму, зачем вам преступник, – сказал Том.

– На Земле преступник играет чрезвычайно важную роль в жизни общества, – объяснил мэр. – На этом все книги сходятся. Преступник не менее важен, чем, к примеру, почтальон. Или, скажем, начальник полиции. Только разница в том, что действия преступника должны быть антисоциальны. Он должен действовать во вред обществу, понимаешь, Том? А если у нас никто не будет действовать во вред обществу, как мы можем заставить кого-нибудь действовать на его пользу? Тогда все это будет ни к чему.

Том покачал головой.

– Все равно не понимаю, зачем это нужно.

– Не упрямься, Том. Мы должны все устроить на земной манер. Взять хотя бы эти мощеные дороги. Во всех книгах про них написано. И про церкви, и про тюрьмы. И во всех книгах написано про преступников.

– А я не стану этого делать, – сказал Том.

– Встань же ты на мое место! – взмолился мэр. – Появляется инспектор и встречает Билли Маляра, нашего начальника полиции. Инспектор хочет видеть тюрьму. Он спрашивает: «Ни одного заключенного?» А я отвечаю: «Конечно, ни одного. У нас здесь преступлений не бывает». «Не бывает преступлений? – говорит он. – Но во всех колониях Земли всегда совершаются преступления. Вам же это хорошо известно». «Нам это не известно, – отвечаю я. – Мы даже понятия не имели о том, что значит это слово, пока на прошлой неделе не поглядели в словарь». «Так зачем же вы построили тюрьму? – спросит он меня. – Для чего у вас существует начальник полиции?»

Мэр умолк и перевел дыхание.

– Ну, ты видишь? Все пойдет прахом. Инспектор сразу поймет, что мы уже не настоящие земляне. Что все это для отвода глаз. Что мы чуждый элемент!

– Хм, – хмыкнул Том, невольно подавленный этими доводами.

– А так, – быстро продолжал мэр, – я могу сказать: разумеется, у нас есть преступления – совсем как на Земле. У нас есть вор и убийца в одном лице – комбинированный вор-убийца. У бедного малого были дурные наклонности, и он получился какой-то неуравновешенный. Однако наш начальник полиции уже собрал улики, и в течение ближайших суток преступник будет арестован. Мы запрячем его за решетку, а потом амнистируем.

– Что это значит – амнистируем? – спросил Том.

– Не знаю точно. Выясню. Ну, теперь ты видишь, какая это важная птица – преступник?

– Да, похоже, что так. Но почему именно – я?

– Все остальные мне нужны для других целей. И кроме того, у тебя узкий разрез глаз. У всех преступников узкий разрез глаз.

– Не такой уж у меня и узкий. Не уже, чем у Эда Ткача.

– Том, прошу тебя, – сказал мэр. – Каждый из нас делает что может. Ты же хочешь нам помочь?

– Хочу, конечно, – неуверенно сказал Том.

– Вот и прекрасно. Ты будешь наш городской преступник. Вот, смотри, все будет оформлено по закону.

Мэр протянул Тому документ. В документе было сказано: «Ордер на убийство. К всеобщему сведению. Предъявитель сего, Том Рыбак, официально уполномочивается осуществлять воровство и убийство. В соответствии с этим ему надлежит укрываться от закона в темных закоулках, околачиваться в местах, пользующихся дурной славой, и нарушать закон».

Том перечел этот документ дважды. Потом сказал:

– Какой закон?

– Это я тебе сообщу, как только его издам, – сказал мэр.

– Все колонии Земли имеют законы.

– Но что я все-таки должен делать?

– Ты должен воровать. И убивать. Это не так уж трудно.

– Мэр подошел к книжному шкафу и достал с полки старинный многотомный труд, озаглавленный «Преступник и его среда. Психология убийцы. Исследование мотивов воровства».

– Здесь ты найдешь все, что тебе необходимо знать. Воруй на здоровье, сколько влезет. Ну, а насчет убийств – один раз, пожалуй, будет достаточно. Тут перестараться тоже не след.

Том кивнул.

– Правильно. Может, я и разберусь, что к чему.

Он взял книги в охапку и пошел домой.

День был нестерпимо жаркий, и весь этот разговор о преступлениях очень утомил и расстроил Тома. Он улегся на кровать и принялся изучать древние книги.

В дверь постучали.

– Войдите! – крикнул Том, протирая глаза.

Марв Плотник, самый старший и самый длинный из всех длинных, рыжеволосых братьев Плотников, появился в дверях в сопровождении старика Джеда Фермера. Они несли небольшую торбу.

– Ты теперь городской преступник, Том? – спросил Марв.

– Похоже, что так.

– Тогда это для тебя. – Они положили торбу на пол и вынули оттуда маленький топорик, два ножа, гарпун, палку и дубинку.

– Что это вы принесли? – спросил Том, спуская ноги с кровати.

– Оружие принесли, а по-твоему, что, – раздраженно сказал Джед Фермер. – Какой же ты преступник, если у тебя нет оружия?

Том почесал в затылке.

– Это ты точно знаешь?

– Тебе бы самому пора разобраться в этом деле, – все так же ворчливо сказал Фермер. – Не жди, что мы все будем делать за тебя.

Марв Плотник подмигнул Тому.

– Джед злится, потому что мэр назначил его почтальоном.

– Я свой долг исполняю, – сказал Джед. – Противно только писать самому все эти письма.

– Ну, уж не так это, думается мне, трудно, – ухмыльнулся Марв Плотник. – А как же почтальоны на Земле справляются? Им куда больше писем написать надо, сколько там людей-то! Ну, желаю удачи. Том.

Они ушли.

Том склонился над оружием, чтобы получше его рассмотреть. Он знал, что это за оружие: в древних книгах про него много было написано. Но в Новом Дилавере еще никто никогда не пускал в ход оружия. Единственные животные, обитавшие на планете, – маленькие безобидные пушистые зверьки, убежденные вегетарианцы, – питались одной травой. Обращать же оружие против своих земляков – такого, разумеется, никому еще не приходило в голову.

Том взял один из ножей. Нож был холодный. Том потрогал кончик ножа. Он был острый.

Том встал и зашагал из угла в угол, поглядывая на оружие.

И каждый раз, когда он на него глядел, у него противно холодело в животе.

Впрочем, пока особенно беспокоиться не о чем. Ведь сначала ему надо прочитать все эти книги. А тогда, быть может, он еще докопается, какой во всем этом смысл.

Он читал несколько часов подряд. Книги были написаны очень толково. Разнообразные методы, применяемые преступниками, разбирались весьма подробно. Однако все в целом выглядело совершенно бессмысленно. Для чего нужно совершать преступления? Кому от этого польза? Что это может дать людям?

На такие вопросы книги не давали ответа. Том перелистывал страницы, разглядывал фотографии преступников. У них был очень серьезный, сосредоточенный вид; казалось, они в полной мере сознают свое значение в обществе. Тому очень хотелось бы понять, в чем же это значение. Быть может, тоща все бы прояснилось.

– Том? – раздался за окном голос мэра.

– Я здесь, мэр, – отозвался Том.

Дверь приотворилась, и мэр просунул голову в комнату. Из-за его спины выглядывали Джейн Фермерша, Мэри Паромщица и Элис Повариха.

– Ну, так как же, Том? – спросил мэр.

– Что – как же?

– Когда думаешь начать?

Том смущенно улыбнулся.

– Да вот собираюсь, – сказал он. – Читаю книжки, разобраться хочу...

Три почтенные дамы уставились на него, и Том умолк в замешательстве.

– Ты попусту тратишь время, – сказала Элис Повариха.

– Все работают, никто не сидит дома, – сказала Джейн Фермерша.

– Неужто так трудно что-нибудь украсть? – вызывающе крикнула Мэри Паромщица.

– Это верно, Том, – сказал мэр. – Инспектор может пожаловать к нам в любую минуту, а нам ему и предъявить будет нечего.

– Хорошо, хорошо, – сказал Том.

Он сунул нож и дубинку за пояс, взял торбу, чтобы было куда класть награбленное, и вышел из дому.

Но куда направиться? Было около трех часов пополудни. Рынок – по сути дела, наиболее подходящее место для краж будет пустовать до вечера. К тому же Тому очень не хотелось воровать при свете дня. Это выглядело бы как-то непрофессионально.

Он достал свой ордер, предписывающий ему совершать преступления, и перечитал его еще раз от начала до конца: «... надлежит укрываться от закона в темных закоулках, околачиваться в местах, пользующихся дурной славой...»

Все ясно! Он будет околачиваться в пользующихся дурной славой местах. Там он может выработать себе какой-нибудь план и настроиться на нужный лад. Вот только выбирать-то, собственно, было не из чего. В деревне имелся ресторан «Крошка», который держали две вдовые сестры, было «Местечко отдыха» Джефа Хмеля и, наконец, была таверна, принадлежавшая Эду Пиво.

Приходилось довольствоваться таверной.

Таверна помещалась в домике, мало чем отличавшемся от всех прочих домов деревни. Там была одна большая комната для гостей, кухня и жилые комнаты хозяев. Жена Эда стряпала и старалась поддерживать в помещении чистоту – насколько ей это позволяли боли в пояснице. Эд за стойкой разливал напитки. Эд был бледный, с сонными глазами и необыкновенной способностью тревожиться по пустякам.

– Здорово, Том, – сказал Эд. – Говорят, тебя назначили преступником.

– Да, назначили, – сказал Том. – Налей-ка мне перри-колы.

Эд Пиво нацелил Тому безалкогольного напитка из корнеплодов и беспокойно потоптался перед столиком, за которым устроился Том.

– Как же это так, почему ты сидишь здесь, вместо того, чтобы красть?

– Я обдумываю, – сказал Том. – В моем ордере сказано, что я должен околачиваться в пользующихся дурной славой местах. Вот я и сижу здесь.

– Ну, хорошо ли это с твоей стороны? – грустно спросил Эд Пиво. – Разве моя таверна пользуется дурной славой, Том?

– Хуже еды, чем у тебя, не сыщешь во всей деревне, – пояснил Том.

– Я знаю. Моя старуха не умеет стряпать. Но у нас здесь все по-доброму, по-семейному. И людям нравится заглядывать к нам.

– Теперь все будет по-другому, Эд. Я объявляю твою таверну моей штаб-квартирой.

Плечи Эда Пиво уныло поникли.

– Вот и старайся доставить людям удовольствие, – пробормотал он. – Они уж тебя так отблагодарят! – Он вернулся за стойку.

Том продолжал размышлять.

Прошел час. Ричи Фермер, младший сынишка Джеда, заглянул в дверь.

– Ты уже стащил что-нибудь, Том?

– Нет пока, – отвечал Том, сгорбившись над столом и все еще стараясь думать.

Знойный день тихо угасал. Вечер начал понемногу заглядывать в маленькие, не слишком чистые окна таверны. На улице застрекотали сверчки, и первый ночной ветерок прошелестел верхушками деревьев в лесу.

Грузный Джордж Паромщик и Макс Ткач зашли пропустить по стаканчику глявы. Они присели к столику Тома.

– Ну, как дела? – осведомился Джордж Паромщик.

– Плоховато, – сказал Том. – Никак что-то не получается у меня с этим воровством.

– Ничего, ты еще освоишься, – как всегда неторопливо, серьезно и важно заметил Джордж Паромщик. – Уж кто-кто, а ты научишься.

– Мы в тебя верим, Том, – успокоил его Ткач.

Том поблагодарил их. Они выпили и ушли. Том продолжал размышлять, уставившись на пустой стакан. Час спустя Эд Пиво смущенно кашлянул.

– Ты меня прости, Том, но когда же ты начнешь красть?

– Вот сейчас и начну, – сказал Том. Он поднялся, проверил, на месте ли у него оружие, и направился к двери.

На рыночной площади уже шел обычный вечерний меновой торг, и товар грудами лежал на лотках или на соломенных циновках, разостланных на траве. Обмен производился без денег, и обменного тарифа не существовало. За пригоршню самодельных гвоздей можно было получить ведерко молока или двух рыб или наоборот – в зависимости от того, что кому хотелось променять или в чем у кого возникла нужда. Подсчитать, что сколько стоит, – этим никто себя не утруждал. Это был единственный земной обычай, который мэру никак не удавалось ввести в деревне.

Когда Том Рыбак появился на площади, его приветствовали все.

– Воруешь понемногу, а Том?

– Валяй, валяй, приятель!

– У тебя получится!

Ни одному жителю деревни еще не доводилось присутствовать при краже, и им очень хотелось поглядеть, как это делается. Все бросили свои товары и устремились за Томом, жадно следя за каждым его движением.

Том обнаружил, что у него дрожат руки. Ему совсем не нравилось, что столько народу будет смотреть, как он станет красть. Надо поскорее покончить с этим, решил он. Пока у него еще хватает духу.

Он внезапно остановился перед грудой фруктов, наваленной на лотке миссис Мельник.

– Довольно сочные как будто, – небрежно проронил он.

– Свеженькие, прямо из сада, – сказала миссис Мельник.

Это была маленькая старушка с блестящими глазками. Тому вдруг припомнилось, как она вела нескончаемые беседы с его матерью в те далекие годы, когда его родители были еще живы.

– Да, очень сочные с виду, – сказал он, жалея, что не остановился у какого-нибудь другого лотка.

– Хорошие, хорошие, – сказала миссис Мельник. – Только сегодня после обеда собирала.

– Он сейчас начнет красть? – отчетливо прозвучал чей-то шепот.

– Ясное дело. Следи за ним! – так же шепотом раздалось в ответ.

Том взял большой зеленый плод и принялся его рассматривать. Толпа затаила дыхание.

– И правда, очень сочный на вид, – сказал Том и осторожно положил плод на место.

Толпа вздохнула.

За соседним лотком стоял Макс Ткач с женой и пятью ребятишками. Сегодня они вынесли на обмен два одеяла и рубашку. Когда Том, за которым двигалась целая толпа, подошел к ним, они застенчиво заулыбались.

– Эта рубашка как раз тебе впору, – поспешил заверить его Ткач. Ему очень хотелось, чтобы народ разошелся и не мешал Тому работать.

– Хм, – промычал Том, беря рубашку.

Толпа выжидающе зашевелилась. Какая-то девчонка нервно хихикнула. Том крепко вцепился в рубашку и начал развязывать свою торбу.

– Постой-ка! – Билли Маляр протолкался сквозь толпу. На поясе у него уже поблескивала бляха – старая монета с Земли. Выражение его лица безошибочно свидетельствовало о том, что он находится при исполнении служебных обязанностей.

– Что ты делаешь с этой рубашкой. Том? – спросил Билли.

– Я?.. Просто взял поглядеть.

– Просто взял поглядеть, вот как? – Билли отвернулся, заложив руки за спину. Затем стремительно повернулся на каблуках и уставил на Тома негнущийся указательный палец. – А мне думается, что ты не просто взял ее поглядеть, Том. Мне думается, что ты собирался ее украсть!

Том ничего не ответил. Уличающая его торба была беспомощно зажата у него в руке, в другой руке он держал рубашку.

– Мой долг как начальника полиции, – продолжал Билли, – охранять этих людей. Ты, Том, подозрительный субъект. Я считаю необходимым на всякий случай запереть тебя пока что в тюрьму для дальнейшего расследования.

Том понурил голову. Этого он не ожидал. А впрочем, ему было все равно.

Если его упрячут в тюрьму, с этим по крайней мере будет покончено. А когда Билли его выпустит, он сможет вернуться к своей рыбной ловле.

Внезапно сквозь толпу пробился мэр; подол рубахи развевался вокруг его объемистой талии.

– Билли! Ты что это делаешь?

– Исполняю свой долг, мэр. Том тут вел себя как-то подозрительно. А в книгах говорится...

– Я знаю, что говорится в книгах, – сказал мэр. – Я сам дал тебе эту книгу. Ты не можешь арестовать Тома. Пока еще нет.

– Так ведь у нас же в деревне нет другого преступника, – сокрушенно сказал Билли.

– А я чем виноват? – сказал мэр.

Билли упрямо поджал губы.

– В книге говорится, что полиция должна принимать предупредительные меры. Полагается, чтобы я мешал преступлению совершиться.

Мэр устало всплеснул руками.

– Билли, неужели ты не понимаешь? Нашей деревне необходимо иметь хоть какое-нибудь преступление на своем счету. И ты тоже должен нам в этом помочь.

Билли пожал плечами.

– Ладно, мэр. Я просто хотел исполнить свой долг. – Он отвернулся, шагнув в сторону, затем внезапно устремился к Тому. – А ты мне еще попадешься! Запомни: преступление не доводит до добра. – Он зашагал прочь.

– Больно уж ему хочется отличиться, – объяснил мэр. – Не обращай на него внимания. Том. Давай принимайся за дело, укради что-нибудь. Надо с этим кончать.

Том не отвечал и бочком протискивался сквозь толпу, держа курс на зеленый лес за околицей деревни.

– Ты куда, Том? – с тревогой спросил мэр.

– Я сегодня еще не в настроении воровать, – сказал Том.

– Может, завтра вечером...

– Нет, Том, сейчас, – настаивал мэр. – Нельзя так без конца тянуть с этим делом. Давай начинай, мы все тебе поможем.

– Конечно, поможем, – сказал Макс Ткач. – Ты укради эту рубашку. Том. Она же тебе как раз впору.

– А вот хороший кувшин для воды, гляди, Том!

– Смотри, сколько у меня тут орехов!

Том окинул взглядом лотки. Когда он потянулся за рубашкой Ткача, нож вывалился у него из-за пояса и упал на землю. В толпе сочувственно захихикали.

Том, покрываясь испариной и чувствуя, что он выглядит разиней, водворил нож на место. Он протянул руку, схватил рубашку и засунул ее в свою торбу. В толпе раздались одобрительные возгласы.

Том робко улыбнулся, и у него немного отлегло от сердца.

– Кажется, я помаленьку свыкнусь с этим делом.

– Еще как свыкнешься!

– Мы знали, что ты справишься!

– Укради еще что-нибудь, дружище!

Том прошелся по рынку, прихватил кусок веревки, пригоршню орехов и плетеную шляпу из травы.

– По-моему, хватит, – сказал он мэру.

– На сегодня достаточно, – согласился мэр. – Только это, ты ведь сам понимаешь, в счет не идет. Это все равно, как если бы люди сами тебе все отдали. Ты пока что вроде как практиковался.

– О-о! – разочарованно протянул Том.

– Но теперь ты знаешь, как это делается. В следующий раз тебе будет совсем легко.

– Может быть.

– И смотри не забудь про убийство.

– А это в самом деле необходимо? – спросил Том.

– К сожалению, – сказал мэр. – Ну что поделаешь, наша колония существует уже свыше двухсот лет, а у нас еще не было ни одного убийства. Ни единого. А если верить летописям, во всех остальных колониях людей убивали почем зря!

– Ладно, я постараюсь, – согласился Том.

Он направился домой. Толпа проводила его одобрительными возгласами.

Дома Том зажег фитильную лампу и приготовил ужин. Поев, он долго сидел в глубоком кресле. Он был недоволен собой. Нескладно у него получилось с этой кражей. Целый день он только и делал, что тревожился и колебался. Людям пришлось чуть ли не насильно совать ему в руки свои вещи, чтобы он в конце концов отважился их украсть.

Какой же он после этого вор?!

А что он может сказать в свое оправдание? Если он никогда еще этим не занимался и никак не может взять в толк, зачем это нужно, – это еще не причина, чтобы делать порученное тебе дело тяп-ляп.

Том направился к двери. Была дивная, ясная ночь. Около дюжины ближайших звезд-гигантов ослепительно сверкали в небе. Рыночная площадь снова опустела, и в домах затеплились огоньки.

Теперь самое время красть!

При мысли об этом по спине у него пробежала дрожь. Он испытывал горделивое чувство. Вот как зреют преступные замыслы! Так должно совершаться и воровство – украдкой, под покровом глубокой ночи.

Том быстро проверил свое оружие, высыпал награбленное из торбы и вышел во двор.

На улице последние фитильные фонари были уже погашены. Том бесшумно пробирался через деревню. Он подошел к дому Роджера Паромщика. Большой Роджер оставил свою лопату снаружи, прислонив ее к стене дома. Том взял лопату. Он миновал еще несколько домов. Кувшин для воды, принадлежавший миссис Ткач, стоял на своем обычном месте, перед дверью. Том взял кувшин. На обратном пути ему попалась маленькая деревянная лошадка, забытая кем-то из детей на улице. Лошадка последовала за кувшином и лопатой.

Благополучно доставив награбленное домой, Том был приятно взволнован. Он решил совершить еще один набег.

На этот раз он возвратился с бронзовой дощечкой, снятой с дома мэра, с самой лучшей пилой Марва Плотника и серпом, принадлежавшим Джеду Фермеру.

– Недурно, – сказал себе Том. – Еще один улов, и можно считать, что ночь не пропала даром.

На этот раз под навесом у Рона Каменщика он нашел молоток и стамеску, а возле дома Элис Поварихи подобрал плетеную камышовую корзину. Он уже собирался прихватить еще и грабли Джефа Хмеля, когда услышал какой-то легкий шум. Он прижался к стене.

Билли Маляр тихонько крался по улице; его металлическая бляха поблескивала в свете звезд. В одной руке у него была зажата короткая тяжелая дубинка, а в другой – пара самодельных наручников. В ночном полумраке лицо его выглядело зловеще. На нем была написана решимость любой ценой искоренить преступление, что бы это слово ни означало.

Том затаил дыхание, когда Билли Маляр прокрался в десяти шагах от него. Том тихонечко попятился назад. Награбленная добыча звякнула в торбе.

– Кто здесь? – зарычал Билли. Не получив ответа, он начал медленно оборачиваться, впиваясь взглядом в темноту. Том снова распластался у стены. Он был уверен, что Билли его не заметит. У Билли было слабое зрение, потому что ему приходилось все время смешивать краски и пыль попадала ему в глаза.

– Это ты, Том? – самым дружелюбным тоном спросил Билли.

Том хотел уже было ответить, но тут он заметил, что дубинка Билли занесена у него над головой. Он замер. – Я еще до тебя доберусь! – рявкнул Билли.

– Слушай! Доберись до него утром! – крикнул Джеф Хмель, высовываясь из окна своей спальни. – Тут кое-кому из нас хотелось бы поспать.

Билли двинулся дальше. Когда он скрылся из глаз, Том поспешил домой и выгрузил добычу на пол, рядом с остальными трофеями. Вид награбленного добра пробудил в нем сознание исполненного долга.

Подкрепившись стаканом холодной глявы, Том улегся в постель и мгновенно погрузился в глубокий мирный сон, не отягощенный никакими сновидениями.

На следующие утро Том пошел поглядеть, как продвигается строительство маленького красного школьного здания. Братья Плотники трудились над ним вовсю, кое-кто из крестьян помогал им.

– Как работка? – весело окликнул их Том.

– Отлично, – сказал Марв Плотник. – И спорилась бы еще лучше, будь у меня моя пила.

– Твоя пила? – недоумевающе повторил Том.

И тут же вспомнил – ведь это он украл ее ночью. Он как-то не воспринимал ее тогда как вещь, которая кому-то принадлежит. Пила, как и все остальное, была просто предметом, который надлежало украсть. Том ни разу не подумал о том, что этими предметами пользуются, что они могут быть кому-то нужны.

Марв Плотник спросил:

– Как ты считаешь, могу я взять обратно свою пилу на время? Часика на два?

– Я что-то не знаю, – сказал Том, нахмурившись. – Она ведь юридически украдена, ты сам понимаешь.

– Конечно, я понимаю. Да мне бы только одолжить ее на время...

– Но тебе придется отдать ее обратно.

– А то как же! Ясное дело, я ее верну, – возмущенно сказал Марв. – Стану я держать у себя то, что юридически украдено.

– Она у меня дома, вместе со всем награбленным.

Марв поблагодарил его и побежал за пилой.

Том не спеша пошел прогуляться по деревне. Он подошел к дому мэра. Мэр стоял во дворе и глядел на небо.

– Стащил мою медную дощечку, Том? – спросил он.

– Конечно, стащил, – вызывающе ответил Том.

– О! Я просто поинтересовался. – Мэр показал на небо:

– Вон видишь?

Том поглядел на небо.

– Где?

– Видишь черную точку рядом с маленьким солнцем?

– Вижу. Ну и что?

– Головой ручаюсь, что это летит к нам инспектор. Как у тебя дела?

– Хорошо, – несколько неуверенно сказал Том.

– Уже разработал план убийства?

– Тут у меня неувязка получается, – признался Том. – Правду сказать, не двигается у меня это дело.

– Зайдем-ка в дом. Мне надо поговорить с тобой, Том.

В прохладной, затемненной ставнями гостиной мэр налил два стакана глявы и пододвинул Тому стул.

– Наше время истекает, – мрачно сказал мэр. – Инспектор может теперь прибыть в любую минуту. А у меня хлопот полон рот. – Он показал на межпланетное радио. – Оно опять говорило. Что-то насчет того, что колонии должны быть готовы провести мобилизацию – шут его знает, что это еще такое. Как будто у меня без того мало забот.

Он сурово поглядел на Тома.

– А вы точно знаете, что без убийства нам никак нельзя обойтись?

– Ты сам знаешь, что нельзя, – сказал мэр, – убийство – единственное, в чем мы проявляем отсталость.

Вошел Билли Маляр, в новой форменной синей рубахе с блестящими металлическими пуговицами, и плюхнулся на стул.

– Убил уже кого-нибудь. Том?

Мэр сказал:

– Он хочет знать, так ли это необходимо.

– Разумеется, необходимо, – сказал начальник полиции. – Прочти любую книгу.

– Кого ты думаешь убить, Том? – спросил мэр.

Том беспокойно заерзал на стуле. Нервно хрустнул пальцами.

– Ну?

– Ладно, я убью Джефа Хмеля, – выпалил Том.

Билли Маляр быстро нагнулся вперед.

– Почему? – спросил он.

– Почему? А почему бы и нет?

– Какие у тебя мотивы?

– Я так считал, что вам просто нужно, чтобы было убийство, – возразил Том. – Никто ничего не говорил о мотивах.

– Липовое убийство нам не годится, – пояснил начальник полиции. – Убийство должно быть совершено по всем правилам. А это значит, что у тебя должен быть основательный мотив.

Том задумался.

– Ну, я, например, не очень-то близко знаю Джефа. Достаточный это мотив?

Мэр покачал головой:

– Нет, Том, это не годится. Лучше выбери кого-нибудь другого.

– Давайте подумаем, – сказал Том. – А если Джорджа Паромщика?

– А какие мотивы? – немедленно спросил Билли.

– Ну... хм... Мне, признаться, очень не нравится его походка. Давно уже не нравится. И шумный он какой-то бывает... иногда. Мэр одобрительно кивнул.

– Это, пожалуй, подходит. Что ты скажешь, Билли?

– Как, по-вашему, могу я раскрыть преступление, совершенное по таким мотивам? – сердито спросил Билли. – Нет, это еще годилось бы, если бы ты убил его в состоянии умоисступления. Но ты должен убить по всем правилам, Том. И должен отвечать характеристике: хладнокровный, безжалостный, коварный убийца. Ты не можешь убить кого-то только потому, что тебе не нравится его походка. Это звучит глупо.

– Пожалуй, мне надо еще раз хорошенько все обдумать, – сказал Том, вставая.

– Только думай не слишком долго, – сказал мэр. – Чем скорее с этим будет покончено, тем лучше.

Том кивнул и направился к двери.

– Да, Том! – крикнул Билли. – Не забудь оставить улики. Это очень важно.

– Ладно, – сказал Том и вышел.

Почти все жители деревни стояли на улице, глядя в небо. Черная точка уже почти совсем закрыла собой маленькое солнце.

Том направился в пользующийся дурной славой притон, чтобы все продумать до конца. Эд Пиво, по-видимому, пересмотрел свое отношение к преступным элементам. Он переоборудовал таверну. Появилась большая вывеска, гласившая: ЛОГОВО ПРЕСТУПНИКА. Окна были задрапированы новыми, добросовестно перепачканными грязью занавесками, затруднявшими доступ дневному свету и делавшими таверну поистине мрачным притоном. На одной стене висело наспех вырезанное из дерева всевозможное оружие. На другой стене большая кроваво-красная клякса производила весьма зловещее впечатление, хотя Том и видел, что это всего-навсего краска, которую Билли Маляр приготавливает из ягод руты.

– Входи, входи, Том, – сказал Эд Пиво и повел гостя в самый темный угол. Том заметил, что в эти часы в таверне никогда не бывало столько народу. Людям, как видно, пришлось по душе, что они попали в настоящее логово преступника.

Потягивая перри-колу, Том принялся размышлять.

Он должен совершить убийство.

Он достал свой ордер и прочел его еще раз от начала до конца. Скверная штука, никогда бы он по доброй воле за такое не взялся, но закон обязывает его выполнить свой долг.

Том выпил перри-колу и постарался сосредоточиться на убийстве. Он сказал себе, что должен кого-нибудь убить. Должен лишить кого-нибудь жизни. Должен отправить кого-нибудь на тот свет.

Но, что бы он себе ни говорил, это не выражало существа дела. Это были слова, и все. Чтобы привести в порядок свои мысли, Том решил взять для примера здоровенного рыжеволосого Марва Плотника. Сегодня Марв, получив напрокат свою пилу, строит школьное здание. Если Том убьет Марва... Ну, тогда Марв не будет больше строить.

Нет, ему все никак не удавалось осознать это до конца.

Ну, ладно. Вот, значит, Марв Плотник – самый здоровенный и, по мнению многих, самый славный из всех ребят Плотников. Вот он стругает доску, прищурившись, крепко ухватив рубанок веснушчатой рукой.

А теперь...

Марв Плотник, опрокинутый навзничь, лежит на земле; остекленелые глаза его полуоткрыты, он не дышит, сердце у него не бьется. Никогда уже больше не будет он сжимать кусок дерева в своих больших веснушчатых руках...

На какой-то миг Том вдруг всем своим нутром ощутил, что такое убийство. Видение исчезло, но воспоминание о нем осталось – оно было настолько ярко, что Том почувствовал легкую дурноту.

Он мог жить, совершив кражу. Но убийство, даже с самыми благими намерениями, в интересах деревни...

Что скажут люди, когда они увидят то, что ему сейчас померещилось? Как тогда ему жить среди них? Как примириться с самим собой?

И тем не менее он должен убить. Каждый житель деревни вносит свою лепту, а это дело выпало на его долю.

Но кого же ему убить?

Переполох начался несколько позже, когда межпланетное радио сердито загремело на разные голоса.

– Это и есть колония? Где ваша столица?

– Вот она, – сказал мэр.

– Где ваш аэродром?

– У нас там, кажется, теперь сделали выгон, – сказал мэр.

– Я могу проверить по книгам, где тут прежде был аэродром.

Ни один воздушный корабль не опускался здесь уже...

– В таком случае главный корабль будет оставаться в воздухе. Соберите ваших представителей. Я приземляюсь.

Вся деревня собралась вокруг открытого поля, которое инспектор избрал для посадки. Том засунул за пояс свое оружие, укрылся за деревом и стал наблюдать.

Маленький воздушный кораблик отделился от большого и быстро устремился вниз. Он камнем падал на поле, и деревня затаила дыхание, ожидая, что он сейчас разобьется. Но в последнее мгновение кораблик выпустил огненные струи, которые выжгли всю траву, и плавно опустился на грунт.

Мэр, работая локтями, протискался вперед; за ним спешил Билли Маляр. Дверца корабля отворилась, и появилось четверо мужчин. Они держали в руках блестящие металлические предметы, и Том понял, что это оружие. Следом за ними из корабля вышел дородный краснолицый мужчина, одетый в черное, с четырьмя блестящими медалями на груди. Его сопровождал маленький человечек с морщинистым лицом, тоже в черном. За ними последовало еще четверо облаченных в одинаковую форму людей.

– Добро пожаловать в Новый Дилавер, – сказал мэр.

– Благодарю вас, генерал, – сказал дородный мужчина, энергично тряхнув руку мэра. – Я инспектор Дилумейн. А это – мистер Грент, мой политический советник.

Грент кивнул мэру, делая вид, что не замечает его протянутой руки. С выражением снисходительного отвращения он окинул взглядом собравшихся дилаверцев.

– Мы бы хотели осмотреть деревню, – сказал инспектор, покосившись на Грента. Грент кивнул. Одетая в мундиры стража замкнула их в полукольцо.

Том, крадучись, как заправский злодей, и держась на безопасном расстоянии, последовал за ними. Когда они добрались до деревни, он спрятался за домом и продолжал свои наблюдения.

Мэр с законной гордостью показывал тюрьму, почту, церковь и маленькое красное школьное здание. Инспектор, казалось, был несколько озадачен. Мистер Грент противно улыбался и скреб подбородок.

– Так я и думал, – сказал он инспектору. – Пустая трата времени, горючего и ненужная амортизация линейного крейсера. Здесь нет абсолютно ничего ценного.

– Я не вполне в этом уверен, – сказал инспектор. Он повернулся к мэру:

– Но для чего вы все это построили, генерал?

– Как? Для того, чтобы быть настоящими землянами, – отвечал мэр. – Вы видите, мы делаем все, что в наших силах. Мистер Грент прошептал что-то на ухо инспектору.

– Скажите, – обратился инспектор к мэру, – сколько у вас тут молодых мужчин в вашей деревне?

– Прошу прощения?.. – растерянно переспросил мэр.

– Сколько у вас имеется молодых мужчин в возрасте от пятнадцати до шестидесяти лет, – пояснил мистер Грент.

– Нам нужны люди для космической пехоты, – сказал инспектор. – Крепкие, здоровые, боеспособные мужчины. Мы убеждены, что не услышим от вас отказа.

– Разумеется, нет, – сказал мэр. – Конечно, нет. Я уверен, что все наши молодые люди будут рады... Они, правда, не особо большие специалисты по этой части, но зато очень смышленые ребята. Научатся быстро, я полагаю.

– Вот видите? – сказал инспектор, обращаясь к мистеру Гренту. – Шестьдесят, семьдесят, а быть может, и сотня рекрутов. Не такая уж потеря времени, оказывается.

Но мистер Грент по-прежнему был настроен скептически. Инспектор вместе со своим советником направился в дом мэра, чтобы немного подкрепиться. Их сопровождали четверо солдат. Остальные четверо прошлись по деревне, не пренебрегая ничем, что попадало под руку.

Том укрылся в ближайшем лесочке, чтобы все основательно обдумать. В сумерках миссис Эд Пиво, пугливо озираясь по сторонам, вышла за околицу. Миссис Эд Пиво была тощая, начинающая седеть блондинка средних лет. Невзирая на свое подагрическое колено, она двигалась очень проворно. В руках у нее была корзина, покрытая красной клетчатой салфеткой.

– Я принесла тебе обед, – сказала она, как только увидела Тома.

– Вот как?.. Спасибо, – сказал Том, опешив от удивления.

– Ты совсем не обязана это делать.

– Как это не обязана? Ведь это наша таверна – место, пользующееся дурной славой, где тебе надлежит укрываться от закона? Разве не так? Значит, мы за тебя отвечаем и должны о тебе заботиться. Мэр велел тебе кое-что передать.

Том с набитым ртом поглядел на миссис Эд Пиво.

– Что еще?

– Он сказал, чтобы ты поторопился с убийством. Он пока что водит за нос инспектора и этого противного карлика – Грента. Но рано или поздно они с него спросят. Он в этом уверен.

Том кивнул.

– Когда ты это сделаешь, Том? – Миссис Пиво поглядела на него, склонив голову набок.

– Я не должен тебе говорить, – сказал Том.

– Как так не должен! Я же твоя преступная сообщница! – Миссис Пиво придвинулась ближе.

– Да, это верно, – задумчиво согласился Том. – Ладно, я собираюсь сделать это сегодня, когда стемнеет. Передай Билли Маляру, что я оставлю все отпечатки пальцев, какие только у меня получатся, и разные прочие улики.

– Ладно, Том, – сказала миссис Пиво. – Бог в помощь.

Том дожидался наступления темноты, а пока что наблюдал за происходящим в деревне. Он видел, что почти все солдаты напились пьяными. Они разгуливали по деревне с таким видом, словно кроме них никого больше не существовало на свете. Один из солдат выстрелил в воздух и напугал всех маленьких, пушистых, питающихся травой зверьков на много миль в окружности.

Инспектор и мистер Грент все еще оставались в доме мэра. Наступила ночь. Том пробрался в деревню и притаился в узком переулочке между двумя домами. Он вытащил из-за пояса нож и стал ждать.

Кто-то шел по дороге. Человек приближался. Фигура его неясно маячила во мраке.

– А, это ты, Том! – сказал мэр. Он поглядел на нож. – Что ты тут делаешь?

– Вы сказали, что нужно кого-нибудь убить, вот я и...

– Я не говорил, что меня, – сказал мэр, пятясь назад. – Меня нельзя.

– Почему нельзя? – спросил Том.

– Ну, во-первых, кто-то должен принимать инспектора. Он ждет меня. Нужно показать ему...

– Это может сделать и Билли Маляр, – сказал Том. Он ухватил мэра за ворот рубахи и занес над ним нож, нацелив острие в горло. – Лично я, конечно, ничего против вас не имею, – добавил он.

– Постой! – закричал мэр. – Если ты ничего не имеешь лично, значит, у тебя нет мотива!

Том опустил нож, но продолжал держать мэра за ворот.

– Что ж, я могу придумать какой-нибудь мотив. Я, например, был очень зол, когда вы назначили меня преступником.

– Так ведь это мэр тебя назначил, верно?

– Ну да, а то кто же...

Мэр потащил Тома из темного закоулка на залитую светом звезд улицу.

– Гляди!

Том разинул рот. На мэре были длинные штаны с острой, как лезвие ножа, складкой и мундир, сверкающий медалями. На плечах – два ряда звезд, по десять штук в каждом. Его головной убор, густо расшитый золотым галуном, изображал летящую комету.

– Ты видишь. Том? Я теперь уже не мэр. Я – Генерал!

– Какая разница? Человек-то вы тот же самый.

– Только не с формальной точки зрения. Ты, к сожалению, пропустил церемонию, которая состоялась после обеда. Инспектор заявил, что раз я теперь официально произведен в генералы, мне следует носить генеральский мундир. Церемония протекала в теплой, дружеской обстановке. Все прилетевшие с Земли улыбались и подмигивали мне и друг другу.

Том снова взмахнул ножом с таким видом, словно собирался выпотрошить рыбу.

– Поздравляю, – с неподдельной сердечностью сказал он, – но ведь вы были мэром, когда назначили меня преступником, значит, мой мотив остается в силе.

– Так ты уже убиваешь не мэра. Ты убиваешь генерала! А это уже не убийство.

– Не убийство? – удивился Том.

– Видишь ли, убийство Генерала – это уже мятеж!

– О! – Том опустил нож. – Прошу прощения.

– Ничего, все в порядке, – сказал мэр. – Вполне простительная ошибка. Просто я прочел об этом в книгах, а ты – нет. Тебе это ни к чему. – Он глубоко, с облегчением вздохнул. – Ну, мне, пожалуй, надо идти. Инспектор просил составить ему список новобранцев.

Том крикнул ему вдогонку:

– Вы уверены, что я непременно должен кого-нибудь убить?

– Уверен! – ответил мэр, поспешно удаляясь. – Но только не меня!

Том снова сунул нож за пояс.

Не меня, не меня! Каждый так скажет. Убить самого себя он не мог. Это же самоубийство и, значит, будет не в счет.

Тома пробрала дрожь. Он старался забыть о том, как убийство на мгновение предстало перед ним во всей своей реальности. Дело должно быть сделано.

Приближался еще кто-то!

Человек подходил все ближе. Том пригнулся, мускулы его напряглись, он приготовился к прыжку.

Появилась миссис Мельник. Она возвращалась домой с рынка и несла сумку с овощами.

Том сказал себе, что это не имеет значения – миссис Мельник или кто-нибудь другой. Но он никак не мог отогнать от себя воспоминания о ее беседах с его покойной матерью. Получилось, что у него нет никаких мотивов убивать миссис Мельник.

Она прошла мимо, не заметив его.

Он ждал еще минут тридцать. В темном проулочке между домами опять появился кто-то. Том узнал Макса Ткача.

Макс всегда нравился Тому. Но это еще не означало, что у Тома не может быть мотива убить Макса. Однако ему решительно ничего не приходило на ум кроме того, что у Макса есть жена и пятеро ребятишек, которые очень его любят и очень будут по нему горевать. Он отступил поглубже в тень и позволил Максу благополучно пройти мимо.

Появились трое братьев Плотников. С ними у Тома было связано слишком мучительное воспоминание. Он дал им пройти мимо. Следом за ними шел Роджер Паромщик.

У Тома не было никакой причины убивать Роджера, но и дружить они особенно никогда не дружили. К тому же у Роджера не было детей, а его жена не сказать чтоб слишком была к нему привязана. Может, всего этого уже будет достаточно для Билли Маляра, чтобы вскрыть мотивы убийства?

Том понимал, что этого недостаточно... И что со всеми остальными жителями деревни у него получится то же самое. Он вырос среди этих людей, делил с ними пищу и труд, горести и радости. Какие, в сущности, могут у него быть мотивы, чтобы убивать кого-нибудь из них?

А убить он должен. Этого требует выданный ему ордер. Нельзя же обмануть доверие односельчан.

«Постой-ка! – внезапно в сильном волнении подумал он. – Можно ведь убить инспектора!»

Мотивы? Да это будет даже более чудовищное злодеяние, чем убить мэра... Конечно, мэр теперь еще и генерал, но ведь это уже был бы всего-навсего мятеж. Да если бы даже мэр по-прежнему оставался только мэром, инспектор куда более солидная жертва. Том совершит это убийство ради славы, ради подвига, ради величия! Это убийство покажет Земле, насколько верна земным традициям ее колония. И на Земле будут говорить: «На Новом Дилавере преступность приняла такие размеры, что появляться там небезопасно. Какой-то преступник просто-напросто взял да и убил нашего инспектора в первый же день его прибытия туда! Во всей Вселенной едва ли сыщется еще один столь страшный убийца»! Это, несомненно, будет самое эффектное убийство, какое он только может совершить, думал Том.

Убийство, которое под стать лишь настоящему знатоку своего дела.

Впервые ощутив прилив гордости, Том поспешил к дому мэра. До него долетели обрывки разговора, который шел внутри.

– ... весьма пассивный народ, – говорил мистер Грент. – Я бы даже сказал, робкий.

– Довольно-таки унылое качество, – заметил инспектор. – Особенно в солдатах.

– А чего вы ожидали от этих отсталых земледельцев?

Хорошо еще, что мы завербовали здесь немного солдат. – Мистер Грент оглушительно зевнул. – Стража, смирно! Мы возвращаемся на корабль.

Стража! Том совершенно про нее забыл. Он с сомнением поглядел на свой нож. Если он бросится на инспектора, стража, несомненно, успеет его схватить, прежде чем он совершит убийство. Их, верно, специально этому обучают.

Вот если бы у него было такое оружие, как у них...

Из дома донесся звук шагов. Том поспешно пошел дальше по улице.

Возле рынка он увидел пьяного солдата, который сидел на крылечке и что-то напевал себе под нос. У ног его валялись две пустые бутылки, оружие небрежно висело на плече.

Том подкрался ближе, вытащил свою дубинку, замахнулся...

Его тень, по-видимому, привлекла внимание солдата. Он вскочил, пригнулся и успел увернуться от удара дубинки. Он ударил Тома прикладом под ребра, вскинул винтовку к плечу и прицелился. Том зажмурился и прыгнул, лягнув его обеими ногами. Удар пришелся солдату в колено и опрокинул его навзничь. Прежде чем он успел подняться, Том огрел его дубинкой.

Том пощупал у солдата пульс (не было смысла убивать кого попало) и нашел его вполне удовлетворительным. Он взял винтовку, проверил, где что надо нажимать, и пошел разыскивать инспектора.

Он нагнал его на полпути к посадочной площадке.

Инспектор и Грент шли впереди, позади них ковыляли солдаты.

Том шел, прячась за кустами. Он бесшумно догонял процессию, пока не поравнялся с Грентом и с инспектором. Тем прицелился, но пален его застыл на спусковом крючке...

Ему не хотелось убивать еще и Грента. Ведь предполагалось, что он должен совершить только одно убийство.

Том припустил вперед, опередил инспектора и, выйдя на дорогу, преградил ему путь. Его оружие было направлено прямо на инспектора.

– Что это такое? – спросил инспектор.

– Стойте смирно, – сказал ему Том. – Все остальные бросьте оружие и отойдите с дороги.

Солдаты повиновались, как сомнамбулы. Один за другим они побросали оружие и отступили к кустам обочины. Грент остался на месте.

– Что это ты задумал, малый? – спросил он.

– Я городской преступник, – горделиво отвечал Том. – Я хочу убить инспектора. Пожалуйста, отойдите в сторону.

– Преступник? Так вот о чем лопотал ваш мэр!

– Я знаю, что у нас уже двести лет не было ни одного убийства, – пояснил Том, – но сейчас я это исправлю. Прочь с дороги!

Грент прыгнул в сторону от наведенного на него дула. Инспектор остался один. Он стоял, легонько пошатываясь.

Том прицелился, стараясь думать о том, какой эффект произведет это убийство, и о его общественном значении. Но он видел инспектора простертым на земле, с остановившимся взглядом широко открытых глаз, с переставшим биться сердцем.

Он старался заставить свой палец нажать на спусковой крючок. Мозг мог сколько угодно убеждать его в том, как общественно необходимо преступление, – рука знала лучше.

– Я не могу! – выкрикнул Том.

Он бросил оружие и прыгнул в кусты.

Инспектор хотел отрядить людей на розыски Тома и повесить его на месте. Но мистер Грент был с ним не согласен. Новый Дилавер – лесная планета. Десять тысяч людей не найдут беглеца в этих дремучих лесах, если он не захочет попасться им в руки.

На шум прибежал мэр и еще кое-кто из жителей деревни. Солдаты образовали каре вокруг инспектора и мистера Грента. Они стояли, держа оружие наизготовку. Лица их были угрюмы и суровы.

Мэр все разъяснил. О прискорбной отсталости деревни по части преступлений. О поручении, данном Тому Рыбаку. О том, как он всех их осрамил, не сумев выполнить свой долг.

– Почему вы дали это поручение именно ему? – спросил мистер Грент.

– Видите ли, – сказал мэр. – Я подумал, что если уж кто-нибудь из нас способен убить, так только Том. Он, понимаете ли, рыбак. Это довольно-таки кровавое занятие.

– Значит, все остальные у вас также не способны убивать?

– Никому из нас никогда бы не зайти так далеко, как зашел Том, – с грустью признался мэр.

Инспектор и мистер Грент переглянулись, потом поглядели на солдат. Солдаты с почтительным изумлением взирали на жителей деревни и начали негромко переговариваться друг с другом.

– Смирно! – зарычал инспектор. Он обернулся к Гренту и сказал, понизив голос:

– Надо, пока не поздно, поскорее убираться отсюда. Люди, не умеющие убивать...

– Опасная зараза... – весь дрожа, пробормотал мистер Грент. – Один такой человек, если он не в состоянии выстрелить из винтовки, может в ответственный момент поставить под удар весь корабль... Быть может, даже целую эскадрилью... Нет, так рисковать нельзя.

Они приказали солдатам вернуться на корабль. Солдаты шагали ленивее, чем обычно, и то и дело оборачивались, чтобы поглядеть на деревню. Они продолжали перешептываться, невзирая на то, что инспектор рычал и сыпал приказами.

Маленький воздушный корабль взмыл вверх, исторгнув из себя целый шквал струй. Через несколько минут его поглотил большой корабль. А затем и большой корабль скрылся из виду.

Огромное водянисто-красное солнце уже касалось края горизонта.

– Ты можешь теперь выйти, Том! – крикнул мэр. Том вылез из кустов, где он прятался, следя за происходящим.

– Напортачил я с этим поручением, – жалобно сказал Том.

– Не сокрушайся, – утешил его Билли Маляр. – Это же невыполнимое дело.

– Похоже, что ты прав, – сказал мэр, когда они шагали по дороге, возвращаясь в деревню. – Я просто подумал – чем черт не шутит, а вдруг ты как-нибудь справишься. Но ты не огорчайся. Никто у нас в деревне не натворил бы половины того, что ты.

– Теперь мне, верно, это больше не понадобится, – сказал Том, протягивая свой ордер мэру.

– Да, пожалуй, – сказал мэр. Все сочувственно смотрели на него, когда он рвал ордер на мелкие куски. – Ну что ж, сделали, что могли. Просто не вышло.

– У меня ведь была возможность, – смущенно пробормотал Том, – а я вас всех подвел.

Билли Маляр ласково положил руку ему на плечо.

– Ты не виноват. Том. И никто из нас не виноват. Вот что получается, когда к людям двести лет не проникает цивилизация. Поглядите, сколько времени понадобилось Земле, чтобы стать цивилизованной. Тысячи лет. А мы хотели достигнуть этого за две недели.

– Ну что ж, придется нам снова вернуться в нецивилизованное состояние, – сказал мэр, делая неуклюжую попытку пошутить.

Том зевнул, потянулся и зашагал домой, чтобы хорошенько отоспаться – наверстать упущенное. На пороге дома он взглянул на небо.

Густые, тяжелые облака собирались над головой. Близились осенние дожди. Скоро можно будет снова рыбачить.

Почему он не представил себе инспектора в виде рыбы? Теперь думать об этом было уже поздно.

Он плохо спал в эту ночь.