# Сборник рассказов «Дипломатическая неприкосновенность»

Роберт Шекли

## ДИПЛОМАТИЧЕСКАЯ НЕПРИКОСНОВЕННОСТЬ

Перевод с английского Н.Евдокимовой

– Заходите, джентльмены, не стесняйтесь. – произнес посол, приглашая их в особые апартаменты, предоставленные Государственным департаментом. – Садитесь, пожалуйста.

Полковник Серей уселся на стул. пытаясь оценить персону, по милости которой весь Вашингтон стоял на ушах. Вид у посла был вовсе не угрожающий. Роста среднего, сложения изящного, одет в строгий коричневый твидовый костюм (подарок Государственного департамента). Лицо одухотворенное, с тонкими чертами.

"Человек как человек”, – подумал Серей, сверля пришельца взглядом бесцветных и бесстрастных глаз.

– Чем могу служить? – с улыбкой спросил посол.

– Президент поручил мне вести ваше дело, – ответил Серей. – Я ознакомился с отчетом профессора Даррига. – Он кивнул в сторону своего спутника. – Но хотелось бы узнать все из первоисточника.

– Конечно, – согласился пришелец и закурил сигарету. По-видимому, просьба доставила ему искреннее удовольствие.

"Любопытно, – подумал Серей. – Ведь прошла неделя, как посол приземлился, и ведущие ученые страны успели вымотать из него душу”.

Но когда припекло по-настоящему, напомнил себе Серей, они призвали на подмогу военных. Он откинулся на спинку стула, небрежно сунув руки в карманы. Его правая рука лежала на рукоятке крупнокалиберного пистолета со снятым предохранителем.

– Я прибыл. – заговорил пришелец, – как полномочный посол, представитель империи, охватывающей половину Галактики. Я привез вам привет от своего народа и предложение вступить в наше сообщество.

– Понятно, – ответил Серей. – Кое у кого из ученых сложилось впечатление, что это не предложение, а требование.

– Вступите, можете не сомневаться, – заверил посол, выпуская дым через ноздри.

Серей заметил, как сидящий рядом с ним Дарриг напрягся и прикусил губу. Полковник переместил пистолет в кармане – теперь его можно было легко выхватить.

– Как вы нас разыскали? – осведомился Серей.

– Каждого из полномочных послов прикрепляют к неисследованному участку космоса, – объяснил пришелец. – Мы обшариваем каждую звездную систему этого участка в поисках планет, а каждую планету – в поисках разумной жизни. Как известно, разумная жизнь в Галактике – большая редкость.

Серей кивнул, хотя до сих пор это было ему неизвестно.

– Найдя планету, населенную разумными существами, мы на ней высаживаемся, как это сделал я, и подготавливаем ее обитателей к участию в нашем содружестве.

– А как ваш народ догадается, что вы обнаружили разумную жизнь? – поинтересовался Серей.

– В организм каждого посла вмонтировано передающее устройство, – ответил пришелец. – Оно включается, как только мы попадаем на населенную планету. В космос начинает непрерывно поступать сигнал, который можно принять на расстоянии до нескольких тысяч световых лет. Вспомогательные группы постоянно дежурят вблизи границ зоны приема. Как только сигнал принят, на планету снаряжают отряд колонизаторов. – Он аккуратно стряхнул пепел в пепельницу. – У этого метода есть явные преимущества по сравнению с засылкой комплексного отряда из разведчиков и колонизаторов. Отпадает необходимость бросать слишком мощные силы на бесплодный поиск, который может затянуться на десятки лет.

– Конечно. – Лицо Серей оставалось бесстрастным. – Расскажите подробнее о самом сигнале.

– Подробности вам ни к чему. Методами земной техники сигнал невозможно уловить и, следовательно, заглушить. Пока я жив, передача ведется непрерывно.

Дарриг порывисто вздохнул и покосился на Серей.

– Но если вы прекратите передачу, а сигнал еще не будет перехвачен, то нашу планету никогда не отыщут.

– Не отыщут, пока снова не обследуют ваш сектор, – согласился дипломат.

– Прекрасно. Как полномочный представитель президента США, прошу вас прекратить передачу. Мы не желаем входить в состав вашей империи.

– Мне очень жаль. – Посол пожал плечами. (“Интересно, – подумал Серей, – сколько раз он уже разыгрывал эту сцену и на скольких планетах?”) – Но я ничем не могу помочь.

Посол встал.

– Значит, не прекратите?

– Не могу. Как только передача сигнала начинается, я не в состоянии им управлять. – Дипломат отвернулся и подошел к окну. – Однако я подготовил для вас философский трактат. Как посол я обязан предельно смягчить психологический удар. Ознакомившись с новыми идеями, вы сразу поймете, что...

Едва посол подошел к окну, Серей выхватил пистолет. Шесть выстрелов в голову и тело посла слились в единый грохочущий взрыв. И Серей вздрогнул.

Посол исчез!

Серей переглянулся с Дарригом. Тот пробормотал что-то насчет призраков. Но тут посол столь же внезапно появился вновь.

– По-вашему, это так легко? – спросил он. – Мы, послы, волей-неволей обладаем дипломатической неприкосновенностью. – Он потрогал пальцем одну из дырочек, пробитых пулями в стене. – Если вы этого еще не поняли, скажу иначе – убить меня вы не властны. Вы не сможете даже понять принцип моей защиты.

Посол взглянул на них, и в этот момент до Серей впервые дошло, что посол здесь действительно чужак.

– Всего доброго, джентльмены, – сказал посол.

Дарриг и Серей вернулись на командный пункт. Никто и не ожидал по-настоящему, что посла удастся убить столь легко, но все же его неуязвимость потрясала.

– Полагаю, вы все видели, Мэлли? – спросив полковник Серей.

Худощавый лысеющий психиатр грустно кивнул:

– Видел и заснял на пленку.

– Интересно, в чем суть его философии? – пробормотал себе под нос Дарриг.

– Думать, что такое простое решение сработает, просто нелогично. Никакая раса не отправила бы посла с подобным предложением, всерьез надеясь на то, что посол уцелеет. Если только...

– Если что?

– Если только не снабдить посла чертовски эффективной защитой, – уныло закончил психиатр.

Серей пересек комнату и взглянул на экраны. Квартира у посла действительно была особая. Ее спешно соорудили спустя два дня после того, как он приземлился и передал приглашение. Стены квартиры обили свинцом и сталью, утыкали теле– и кинокамерами, магнитофонами и Бог знает чем еще.

Это была самая совершенная в мире камера смерти.

Посол сидел за столом. Он что-то печатал на портативной пишущей машинке, подаренной правительством США.

– Эй, Гаррисон! – крикнул Серей. – Пора приступать к плану номер два.

Из соседней комнаты, где находилась подключенная к квартире посла аппаратура, появился Гарри-сон. Он методично проверил показания манометров, отрегулировал управление и поднял глаза на Серей.

– Можно? – спросил он.

– Можно, – ответил Серей, не отрывая глаз от экрана. Посол все еще печатал.

Гаррисон нажал какую-то кнопку, и из скрытых отверстий в стенах и потолке кабинета посла вырвались огненные языки.

Кабинет превратился в нечто вроде доменной печи. Серей выждал еще минуты две, затем подал знак Гаррисону, и тот нажал другую кнопку. Они впились взглядом в изображение раскаленной комнаты на экране, надеясь увидеть обугленный труп.

Посол вновь возник за столом и разочарованно посмотрел на остатки пишущей машинки. На нем самом не было даже копоти.

– Нельзя ли попросить другую машинку? – обратился он к одной из тщательно замаскированных телекамер. – Мне все-таки хочется, чтобы вы, неблагодарные ничтожества, ознакомились с моей философией.

Потом уселся в обгоревшее кресло и через секунду, по всей видимости, заснул.

– Ладно, все садитесь, – сказал Серей. – Настало время собрать военный совет.

Мэлли оседлал стул. Гаррисон, усевшись, зажег трубку и стал медленно раскуривать.

– Итак, – начал Серей, – правительство свалило все на нас. Посла надо уничтожить – тут других мнений быть не может. Ответственность за это возложена на меня. – Серей криво улыбнулся. – Вероятно, по той причине, что никто из шишек не желает отвечать за неудачу. А я выбрал вас троих себе в помощники. Мы получим все, что потребуем; любую помощь, любую консультацию. А теперь – есть идеи?

– Как насчет плана номер три? – спросил Гарри-сон.

– Дойдет черед и до него, – сказал Серей, – Но, по-моему, он не подействует.

– По-моему, тоже, – согласился Дарриг. – Мы ведь даже не знаем, как он защищается от опасности.

– Вот это – первоочередная проблема. Мэлли, возьмите все данные, которыми мы располагаем, и распорядитесь ввести их в анализатор Дерихмана. Вы ведь знаете, какие сведения нужно получить? “Каковы свойства X, если Х умеет то-то и то-то?"

– Хороню, – буркнул Мэлли и вышел, бормоча что-то о превосходстве физики над прочими науками.

– Гаррисон, – сказал Серей, – к осуществлению плана номер три все подготовлено?

– Конечно.

– Попробуем.

Пока Гаррисон возился с окончательной настройкой, Серей наблюдал за Дарригом. Пухлый коротышка-физик задумчиво уставился куда-то вдаль и что-то бормотал. Серей надеялся, что его осенит какая-нибудь идея. От Даррига он ждал многого.

Зная, что с большим количеством людей работать невозможно, Серей тщательно подобрал себе штат. Ему требовалось качество.

Именно поэтому первым избранником стал Гаррисон. Крепко сбитый, вечно хмурый конструктор славился тем, что может сконструировать что угодно, лишь бы у него было хоть смутное представление, как должна действовать эта конструкция.

Следующим в команду попал психиатр Мэлли – Серей не был уверен, что для уничтожения посла потребуются только физические действия.

Дарриг – физик-математик, но его беспокойный, пытливый ум создавал интереснейшие теории и в других областях науки. Дарриг был единственным из четверых, кто заинтересовался послом в интеллектуальном аспекте.

– Он мне напоминает Металлического Старика, – произнес наконец Дарриг.

– Это еще кто такой?

– Вы что. не слышали легенду о Металлическом Старике? Так вот, это был монстр, закованный в черную металлическую броню. С ним встретился Победитель Чудовищ – герой индейских легенд – и после многих попыток сумел убить Металлического Старика.

– Как же ему это удалось?

– Он ударил его под мышку. Там у него брони не было.

– Красота, – ухмыльнулся Серей. – Так попроси нашего посла поднять руки.

– Готово! – сообщил Гаррисон.

– Отлично. Давайте.

В комнату посла беззвучно хлынули невидимые потоки жестких гамма-лучей.

Однако подвергнуться их смертельному действию оказалось некому.

– Хватит, – немного погодя сказал Серей. – От этого околело бы стадо слонов.

Посол пять часов пробыл в невидимом состоянии, пока интенсивность радиации немного не спала. Тогда он вновь появился в комнате.

– Так я жду машинку, – напомнил он.

– Вот заключение анализатора. – Мэлли подал Серей пачку бумаг. – А вот кратко сформулированный вывод.

Серей прочитал вслух: “Простейший способ защиты от данного или любого оружия – стать тем или иным конкретным оружием”.

– Превосходно, – сказал Гаррисон. – Но что это значит?

– Это значит, – ответил Дарриг, – что, когда мы угрожаем послу огнем, он сам превращается в огонь. Когда мы в него стреляем, он превращается в пулю – и так до тех пор, пока опасность не проходит, а там он возвращает себе прежнее обличье.

Дарриг взял у Серей бумаги и принялся их перелистывать.

– Гм... Интересно, существуют ли какие-либо исторические параллели? Вряд ли. – Он оторвался от бумаг. – Вывод не окончательный, но вполне убедительный. Всякий иной принцип защиты требует сначала опознать оружие, потом оценить его, а потом уже принимать контрмеры в соответствии с потенциальными возможностями оружия. У посла защита намного безопаснее и срабатывает мгновенно. Ему не приходится опознавать оружие. Скорее всего, его тело каким-то образом отождествляется с тем, что ему угрожает.

– Есть ли способ сломить такую защиту? – спросил Серей.

– Анализатор недвусмысленно указывает, что, если его вывод верен, такого способа нет, – угрюмо заметил Мэлли.

– Такой вывод можно и отбросить, – возразил Дарриг. – Возможности машины все-таки ограничены.

– Но мы до сих пор не знаем способа его остановить, – подчеркнул Мэлли. – А он продолжает передавать сигнал.

Серей на мгновение задумался.

– Свяжитесь со всеми экспертами, которых знаете. Зададим-ка послу жару. Знаю, все знаю, – добавил он, заметив сомнение на лице Даррига, – но попытаться мы обязаны.

В последующие дни смерть обрушивалась на посла во всех мыслимых формах и сочетаниях. Его пытались убить оружием, начиная с каменных топоров и кончая современными атомными гранатами, топили в кислотах, душили ядовитыми газами.

Посол философски пожимал плечами и продолжал печатать на очередной новой машинке.

Его травили бактериями: сперва возбудителями всех известных болезней, затем их мутированными разновидностями.

Посол даже не чихнул.

На нем испытали электричество, радиацию, оружие деревянное, железное, медное, бронзовое, урановое – все без исключения, перебрали любые возможности.

На после не появилось ни царапины, зато его комната выглядела так, словно в ней вот уже пятьдесят лет беспрерывно идет пьяный дебош.

Мэлли и Дарриг каждый корпели над собственными идеями. Физик лишь ненадолго отвлекся, чтобы напомнить Серей миф о Бальдуре. На Бальдура тоже нападали с самым разным оружием, но он остался неуязвим, потому что все на Земле пообещало его любить. Все, кроме омелы. И когда в него бросили веточку омелы, он умер.

Выслушав Даррига, Серей раздраженно отвернулся. Но все же велел доставить омелу – так, на всякий случай.

Она, во всяком случае, оказалась не менее эффективной, чем фугасные снаряды или лук со стрелами, и при нулевом результате хоть немного украсила изуродованную комнату.

Прошла неделя, и посла, не встретив возражений с его стороны, переселили в новую, более прочную и надежную камеру смерти. В старую никто не осмеливался войти – отпугивали микроорганизмы и высокая радиоактивность.

Посол возобновил работу за пишущей машинкой. Все предыдущие плоды его трудов или сгорели, или были разорваны в клочки, или съедены.

– Побеседуем с ним, – предложил Дарриг на другой день. Серей согласился. Все равно идеи временно иссякли.

– Заходите, джентльмены, – сказал посол так радушно, что Серей замутило. – К сожалению, мне нечем вас угостить. По досадному недосмотру меня уже десятый день не снабжают ни пищей, ни водой. Меня-то это, конечно, не волнует.

– Рад слышать, – отозвался Серей.

Глядя на посла, никто бы не догадался, что он отразил натиск всех земных средств умерщвления. Напротив, можно было подумать, что бомбежку перенесли Серей и его сотрудники.

– Ну и защита у вас, – дружелюбно произнес Мэлли.

– Рад, что вам нравится.

– Скажите, пожалуйста, а каков ее принцип? – невинно спросил Дарриг.

– Разве вы не знаете?

– Кажется, знаем. Вы становитесь тем, что вам грозит. Правда?

– Безусловно, – подтвердил посол. – Как видите, я от вас ничего не скрываю.

– Примите от нас что-нибудь в благодарность за то, что вы прекратите передачу, – предложил Серей.

– Это что же, взятка?

– Точно, – сказал Серей. – Все, что ни...

– Нет, – отрезал посол.

– Будьте благоразумны, – настаивал Гаррисон. – Вы же не хотите развязать войну, верно? Сейчас на Земле согласие между государствами – против вас. Мы вооружаемся...

– Чем?

– Атомными бомбами, – ответил Мэлли. – Водородными бомбами. Мы...

– Сбросьте на меня бомбу, – прервал посол. – Она не причинит мне вреда. Почему вы думаете, что она причинит вред моему народу?

Все четверо промолчали. Об этом они как-то не подумали.

– Уровень ведения войны, – заявил посол, – истинное мерило цивилизации. Стадия первая – применение простейших орудий уничтожения. Стадия вторая – овладение материей на молекулярном уровне. Сейчас вы приближаетесь к третьей стадии, хотя все еще далеки от полного контроля над атомными и субатомными силами. – Он обаятельно улыбнулся. – Мой народ идет к вершине пятой стадии.

– Это какая же стадия? – полюбопытствовал Дарриг.

– Увидите, – сказал посол. – Но, может быть, вам интересно, насколько типичны мои способности для моих соплеменников? Могу вас заверить, что они вовсе не типичны. Для того чтобы я мог справиться с работой, не превышая своих полномочий, в меня введены кое-какие ограничения, позволяющие мне совершать только пассивные действия.

– Зачем? – спросил Дарриг.

– Причины очевидны. Если под горячую руку я совершу активное действие, то сотру вашу планету в порошок.

– Неужели вы надеетесь, что мы вам поверим? – спросил Серей.

– Почему бы и нет? Или это так трудно понять? Разве вы не в состоянии поверить в то, что есть силы, о которых вы не имеете ни малейшего представления? Впрочем, у моей пассивности есть и другая причина. О ней вы уже, разумеется, догадались.

– Полагаю, вы намерены сломить наш дух, – сказал Серей.

– Совершенно верно. Впрочем, от моего признания ничего не изменится. Схема всегда одна и та же. Посол приземляется и делает предложение юной, дикой и необузданной расе вроде вашей. Ему отчаянно сопротивляются, посла упорно пытаются убить. Когда же все попытки проваливаются, туземцы обычно сильно падают духом. Так что, когда прибывает отряд колонизаторов, восприятие новых идей проходит намного быстрее. И вообще, – добавил он после короткой паузы, – обычно планеты проявляют гораздо больший интерес к предлагаемой им философии. Уверяю вас, она сильно облегчает перестройку. – Он протянул посетителям стопку бумаги с машинописным текстом. – Может быть, пролистаете?

Дарриг взял у посла бумаги и сунул в карман.

– Если найдется время.

– Рекомендую полюбопытствовать, – сказал посол. – Сейчас вы уже близки к критической точке. Почему бы вам не сдаться?

– Еще рано, – невозмутимо ответил Серей.

– Не забудьте прочитать, – настойчиво напомнил посол.

Люди торопливо вышли.

– Вот что, – сказал Мэлли, когда они вернулись на командный пункт. – Мы еще не все испробовали. Пустим в ход психологию?

– Хоть черную магию, – согласился Серей. – Что вы имеете в виду?

– Насколько я понимаю, – объяснил Мэлли, – посол мгновенно реагирует на опасность. У него безотказный защитный рефлекс. Давайте прибегнем к чему-нибудь такому, на что этот рефлекс не распространяется.

– Например? – спросил Серей.

– Например, гипноз. Может, что-нибудь выведаем.

– Конечно, – сказал Серей. – Попытайтесь. Пробуйте что угодно.

В комнату посла впустили микроскопическое количество гипнотизирующего газа, и Серей с Мэлли и Дарригом уселись перед видеоэкраном. Одновременно в кресло, где сидел посол, был дан электрический импульс.

– Это чтобы отвлечь внимание, – прокомментировал Мэлли.

Посол исчез, прежде чем его поразил электрический ток, и вскоре вновь появился в кресле.

– Достаточно, – прошептал Мэлли и перекрыл клапан.

Все впились взглядом в экран. Немного погодя посол отложил книгу и уставился в пустоту.

– Как странно, – произнес он. – Альферн мертв. Добрый друг... идиотская случайность. В пути ему не повезло. Он был обречен. На его пути таилось... Но такое не часто встречается.

– Думает вслух, – прошептал Мэлли, хотя услышать его посол никак не мог. – Проговаривается. Должно быть, друг у него из головы не выходит.

– Конечно, – продолжал посол, – когда-нибудь Альферн должен бил умереть. Бессмертие пока недостижимо. Но такой смертью... и нет защиты. Хаос таится... Нечто, вечно ждущее своего часа.

– Его тело еще не опознало гипнотизирующий газ как угрозу, – прошептал Мэлли.

– Впрочем, – снова заговорил посол, – закон упорядочивания держит все это в рамках, сглаживает...

Посол неожиданно вскочил и побледнел. Он явно пытался припомнить только что сказанное. Потом рассмеялся.

– Остроумно. Такую шутку вы сыграли со мной в первый и последний раз. Но, джентльмены, она вам не сослужит службы. Я и сам не знаю, чем меня можно одолеть... – Он снова рассмеялся. – Кстати, – заметил он, – команда колонизаторов теперь уже наверняка знает нужное направление. Они отыщут вас и без меня.

Посол снова уселся, чему-то улыбаясь.

– Что и требовалось доказать! – возликовал Дарриг. – Он уязвим. Погиб же от чего-то его друг Альферн.

– От чего-то в космосе, – напомнил ему Серей. – Но от чего?

– Дайте сообразить, – размышлял Дарриг вслух. – Закон упорядочивания. Это, наверное, неизвестный нам закон природы. А таилось... что там может таиться, в космосе?

– Он сказал, что колонизаторы отыщут нас в любом случае, – напомнил всем Мэлли.

– Давайте сперва покончим с главным делом, – сказал Серей. – Вполне возможно, он блефует... впрочем, вряд ли. Но избавиться от посла необходимо.

– Мне кажется, я знаю, что там таится! – воскликнул Дарриг. – Потрясающе. Это может вылиться в новую космологию!

– Хорошая идея? – осведомился Серей. – Мы сможем ею воспользоваться?

– Думаю, да. Но над ней нужно поработать. Пойду-ка я к себе в отель. Мне надо полистать кое-какие книги, и желательно, чтобы в ближайшие несколько часов меня никто не тревожил.

– Хорошо, – согласился Серей. – Но в чем суть...

– Не спрашивайте, я мог и ошибиться, – сказал Дарриг. – Дайте мне возможность помозговать. И он выбежал из комнаты.

– Как по-вашему, к чему он клонит? – спросил Мэлли.

– Ума не приложу, – пожал плечами Серей. – Вот что, давайте еще попробуем эти психологические штучки.

Сперва комнату посла на несколько футов заполнили водой – не с целью утопить, а чтобы причинить максимальное неудобство.

Затем к воде добавили свет. Восемь часов подряд посла изводили световыми вспышками – то яркими, проникающими сквозь веки, то тусклыми, чтобы лишь раздражать.

Потом настала очередь звуков – скрежета, визга, скрипов, тысячекратно усиленного звука скребущих но шершавой поверхности ногтей, странных причмокиваний, вскриков и шепота.

А потом – запахи. И следом за ними – весь мыслимый арсенал способов свести человека с ума.

Посол невозмутимо спал.

– Ну вот что, – сказал Серей на следующий день, – начнем шевелить мозгами.

Голос его звучал хрипло и устало. Психологическая пытка, которая даже не вывела посла из равновесия, словно рикошетом отразилась на Серей и его команде.

– Куда, черт подери, запропастился Дарриг?

– Все продумывает свою идею, – сказал Мэлли, потирая заросший подбородок. – Говорит, вот-вот докопается до истины.

– Будем исходить из допущения, что его идея порочна, – сказал Серей. – Давайте рассуждать. Например, если посол способен превратиться во что угодно, есть ли что-нибудь такое, во что он не способен превратиться?

– Хороший вопрос, – буркнул Гаррисон.

– Это вопрос об ответном действии, – сказал Серей. – Нет смысла бросать копье в человека, способного в это копье превратиться.

– А что, если сделать так, – предложил Мэлли. – Пусть он превращается во что угодно, мы поставим его в такое положение, что опасность будет грозить ему уже после превращения.

– Конкретнее, – сказал Серей.

– Предположим, ему что-то грозит. Он превращается в источник опасности. А если что-то угрожает именно этому источнику? И, в свою очередь, само находится под какой-то угрозой? Что он тогда сделает?

– А как это осуществить? – спросил Серей.

– А вот как. – Мэлли снял телефонную трубку. – Алло! Соедините с Вашингтонским зоопарком. Срочно.

Посол обернулся на звук открывающейся двери. В комнату впихнули упирающегося тигра. Дверь захлопнулась.

Тигр посмотрел на посла, посол – на тигра.

– Изобретательно, – одобрил посол.

Тигр прыгнул, точно распрямившаяся пружина, и опустился там, где только что сидел посол.

Дверь снова приоткрылась. В комнату впихнули второго тигра. Он злобно оскалился и прыгнул на первого. Оба столкнулись в воздухе.

В нескольких десятках сантиметров от них появился посол и стал наблюдать за дракой. Он посторонился, когда в дверь втолкнули льва, настороженного и готового к бою. Лев прыгнул на посла и чуть не перекувырнулся, не обнаружив добычи на месте. За неимением лучшего лев вцепился в одного из тигров.

Посол вновь очутился в кресле – он курил и спокойно смотрел, как звери рвут друг друга на куски.

Через десять минут комната стала похожа на бойню. К тому времени это зрелище послу надоело, и он улегся на постель с книжкой в руках.

– Сдаюсь, – сказал Мэлли. – Больше ничего в голову не приходит.

Серей, не отвечая, уперся взглядом в пол. Гаррисон в уголке тихо накачивался виски.

Зазвонил телефон. Серей снял трубку.

– Да?

– Раскусил! – услышал он торжествующий голос Даррига. – Послушайте, я сейчас же хватаю такси. Велите Гаррисону вызвать подручных.

– А в чем дело? – спросил Серей.

– В хаосе, который подо всем этим таится! – ответил Дарриг и бросил трубку.

Полчаса, час... Только через три часа после своего звонка на командный пункт лениво вошел Дарриг.

– Привет, – сказал он небрежно.

– К дьяволу приветы! – зарычал Серей. – Почему так долго?

– В пути я познакомился с философией посла, – ответил Дарриг. – Это шедевр.

– Поэтому вы и задержались?

– Да. Я попросил водителя проехать несколько раз вокруг парка, а сам читал.

– Оставим это. В чем же...

– Нельзя это оставить, – перебил Дарриг странным, напряженным голосом. – Боюсь, что мы заблуждались относительно пришельцев. Если они станут нашими правителями. Земля – колонией, это будет вполне разумно и справедливо. Откровенно говоря, я даже мечтаю, чтоб они скорее прилетели.

Но вид у Даррига был не столь уверенным, как слова. Его голос дрожал, со лба градом струился пот, он судорожно сжимал кулаки, словно его мучила боль.

– Это трудно объяснить, – произнес он. – Едва я начал читать, как все стало совершенно ясным. Я понял, какими мы были тупицами, пытаясь сохранить независимость в этой взаимозависимой Вселенной. Я понял... да ладно. Серей. Давайте кончим дурить и признаем посла нашим другом.

– Успокоитесь! – заорал Серей на совершенно спокойного физика. – Вы сами не знаете, что говорите.

– Странно, – пробормотал Дарриг. – Я знаю, что я думал... только теперь я так не думаю. Мне ясно, в чем ваша беда. Вы не знакомы с настоящей философией. Вы поймете меня, как только прочтете...

Он подал Серей стопку бумаг. Серей тотчас поджег их своей зажигалкой.

– Неважно, – сказал Дарриг. – Я заучил наизусть. Вы только послушайте. Аксиома первая: все разумные существа...

Серей выбросил вперед кулак, и Дарриг повалился на пол.

– Слова в тексте, видимо, подобраны так, чтобы вызывать в человеке определенную эмоциональную реакцию. Это своего рода гипноз, – прокомментировал Мэлли. – Послу остается лишь приспособить слова под мышление людей, с которыми он имеет дело.

– Знаете, Мэлли, – обратился к нему Серей, – теперь все в ваших руках. Дарриг нашел разгадку – или думал, что нашел. Вам придется вытянуть ее из него.

– Задача нелегкая, – проговорил Мэлли. – У него ведь будет ощущение, что, выдав нам свою тайну, он предает правое дело.

– Как вы этого добьетесь – меня не касается, – отмахнулся Серей. – Лишь бы добились.

– Даже с риском для его жизни? – спросил Мэлли.

– Даже с риском для вашей.

– Тогда помогите отвести его в мою лабораторию, – бросил Мэлли.

В тот вечер Серей с Гаррисоном не покидали командного пункта, следя за послом. В голове Серей лихорадочно путались мысли.

Что погубило Альферна в космосе? Можно ли смоделировать это “нечто” и на Земле? Что такое “закон упорядочивания”? Как это – “хаос таится”?

И вообще, какого черта я со всем этим связался? – подумал он. Нет, подобные мысли следует давить сразу.

– Кто такой, по-вашему, посол? – спросил он Гаррисона. – Человек?

– Похож, – сонно ответил Гаррисон.

– С виду похож, а на деле не похож. Интересно, каков его настоящий облик?

Гаррисон качал головой и раскуривал трубку.

– Что он собой представляет? – не унимался Серей. – С виду человек, но преображается во что угодно. Ничем его не проймешь – адаптируется. Как вода, принимает форму любого сосуда.

– Воду можно вскипятить, – зевнул Гаррисон.

– Конечно. Вода не имеет собственной формы, так ведь? Или имеет? В чем ее внутренняя суть?

Сделав над собой усилие, Гаррисон попытался сосредоточиться на словах Серей.

– В молекулярной структуре? В матрице?

– Матрица, – повторил Серей, тоже зевая. – Должно быть, нечто вроде этого. Структура абстрактна, так?

– Так. Структуру можно наложить на что угодно. Что я только что сказал?

– Ну-ка, подумаем, – сказал Серей. – Структура. Матрица. Любая частичка тела посла способна изменяться. Но для сохранения его личности должна иметься и некая объединяющая сила. Нечто неизменное в любых обстоятельствах.

– Как тесемка, – произнес Гаррисон, не размыкая век.

– Конечно. Завяжи ее узлами, сплети в жгут, намотай на палец – она останется тесемкой.

– Да.

– Но как одолеть эту структуру? – спросил Серей. Отчего бы не поспать? К черту посла вместе с его колонизаторами, сейчас он наконец заснет...

– Проснитесь, полковник!

Серей через силу открыл глаза и посмотрел на Мэлли. Рядом самозабвенно храпел Гаррисон.

– Удалось?

– Нет, – признался Мэлли. – Философия произвела на него слишком глубокое впечатление. Правда, до конца она не подействовала. Дарриг знает, что раньше хотел уничтожить посла по достаточно веским причинам. Теперь его позиция изменилась, зато он чувствует, что предает нас. С одной стороны, он не может причинить вред послу, с другой – он не хочет причинить вред нам.

– И все же молчит?

– Боюсь, все не так просто. Знаете, если перед вами непреодолимое препятствие, которое необходимо преодолеть... кроме того, как мне кажется, философия посла повредила его разум.

– Так куда вы клоните? – Серей встал.

– Мне очень жаль, – извинился Мэлли, – но тут я ничего поделать не могу. В его сознании происходила сильнейшая борьба, и когда у него не осталось сил сражаться, он... отступил. Боюсь, он безнадежно помешался.

– Сходим к нему.

Они прошли по коридору в лабораторию Мэлли. Дарриг лежал на кушетке, уставившись куда-то немигающими остекленевшими глазами.

– Неужели нет способа его вылечить? – спросил Серей.

– Возможно, при помощи шоковой терапии, – с сомнением произнес Мэлли. – Однако на это уйдет немало времени. К тому же в его сознании наверняка имеется блокировка причин, которые довели его до такого состояния.

Серей отвернулся – у него потемнело в глазах. Даже если Даррига можно вылечить, окажется слишком поздно. Сигнал посла наверняка уже принят, и пришельцы-колонизаторы направляются к Земле.

– А это что? – спросил Серей, поднимая клочок бумаги, лежащий возле руки Даррига.

– Да так, бумажка. Он все вертел ее в руках Разве на ней что-то написано?

– “По зрелом размышлении я пришел к выводу, что хаос – Медуза Горгона”, – прочитал Серей.

– И что это значит? – спросил Мэлли.

– Понятия не имею, – отозвался Серей. – Его всегда интересовала мифология.

– Похоже на бред шизофреника:

– заключил психиатр.

– “По зрелом размышлении я пришел к выводу, что хаос – Медуза Горгона”, – перечитал Серей. – Не может ли быть, – спросил он у МЭЛЛИ, – что Дарриг старался навести нас на решение? Что он сам себя обманывал, тайком от себя подсказывая нам ответ.

– Возможно, – согласился Мэлли. – Безуспешный компромисс... но что же означают эти слова?

– Хаос. – Серей вспомнил, что Дарриг произносил это слово, разговаривая с ним по телефону. – Согласно древнегреческой мифологии, хаос – первоначальное состояние Вселенной, не так ли? Бесформенность, породившая мир?

– Вроде того, – сказал Мэлли. – А Медуза – одна из трех сестер с жуткими физиономиями.

Еще с секунду Серей вчитывался в запись. Хаос... Медуза... И закон упорядочивания! Конечно!

– Кажется...

Серей повернулся и выбежал из лаборатории. Мэлли взглянул ему вслед, заполнил шприц и поспешил за полковником.

Серей с трудом растолкал Гаррисона.

– Надо кое-что сконструировать, – сказал он, – и срочно. Вы меня слышите?

– Конечно. – Гаррисон похлопал глазами и встал. – Но зачем такая спешка?

– Я теперь знаю, что хотел сообщить Дарриг, – ответил полковник. – Идемте, я вам объясню, что от вас требуется. А вы, Мэлли, положите шприц. Я еще в своем уме. Лучше достаньте мне книгу по греческой мифологии. Да пошевеливайтесь.

В два часа ночи достать книгу по греческой мифологии – дело нелегкое. Подключив к поискам агентов ФБР, Мэлли вытащил букиниста из постели, получил книгу и заторопился назад.

У Серей были налитые кровью глаза и возбужденный вид, Гаррисон с подручными хлопотал над тремя неведомыми аппаратами. Серей выхватил у Мэлли книгу, нашел в оглавлении нужные страницы и, просмотрев их, отложил книгу в сторону.

– Великие люди были эти древние греки, – сказал он. – Теперь у нас все готово. А у вас, Гаррисон?

– Почти. – Гаррисон и десять его подручных монтировали последние детали. – Может, все-таки объясните, что вы затеяли?

– Я бы тоже хотел послушать, – ввернул Мэлли.

– Да нет здесь никаких тайн, – сказал Серей. – Просто время поджимает. Попозже все объясню. – Он встал. – А теперь разбудим посла.

Усевшись перед экранами, они приступили к делу. С потолка на постель посла молнией метнулся электрический заряд. Посол исчез.

– Теперь он стал частью электронного потока, верно? – сказал Серей.

– Так он утверждает, – откликнулся Мэлли.

– Но в этом потоке сохраняет костяк собственной структуры, – продолжал Серей. – Иначе он бы не мог вернуться в прежний облик. А теперь включим первый генератор помех.

Гаррисон включил свое творение и отослал подручных.

– Вот осциллограмма электронного потока, – сказал Серей. – Замечаете разницу? – На экране с нерегулярными промежутками змеились и таяли пики и спады кривой. – Помните, вы загипнотизировали посла? Он заговорил тогда о своем друге, погибшем в космосе.

– Верно, – кивнул Мэлли. – Друга погубила какая-то неожиданность.

– Посол проговорился еще кое о чем, – продолжал Серей. – О том, что основной закон природы – закон упорядочивания – обычно не допускает таких происшествий. У вас это с чем-нибудь ассоциируется?

– Закон упорядочивания, – медленно повторил Мэлли. – Ведь Дарриг сказал, что это неизвестный нам закон природы.

– Сказал. Но последуйте примеру Даррига и подумайте, что это для нас значит. Если в природе есть какая-то упорядочивающая тенденция, то, следовательно, есть и тенденция противоположная, препятствующая упорядочиванию. А то, что препятствует упорядочиванию, называется...

– Хаос!

– Вот что сообразил Дарриг, и вот до чего должны были додуматься мы сами. Из хаоса и возникает закон упорядочивания. Этот закон, если я все понял правильно, стремится подавить первозданный хаос, сделать все в мире закономерным.

Но кое-где есть места, где хаос все еще силен. Альферн убедился в этом на собственном опыте. Возможно, в космосе стремление к упорядочиванию слабее. Как бы то ни было, подобные места опасны до тех пор, пока над ними не поработает закон упорядочивания.

Полковник обернулся к пульту.

– Ладно, Гаррисон. Включай второй генератор. Зигзаги на экране изменили конфигурацию. Зубцы и спады затеяли бешеную бессмысленную пляску.

– Теперь проанализируем с этой точки зрения записку Даррига. Как мы знаем, хаос – основа всего. Из него появилась Вселенная. Медуза Горгона – нечто такое, на что нельзя смотреть. Помните, кто взглянет на нее, тот сразу окаменеет. А Дарриг нашел родство между хаосом и тем, на что нельзя смотреть. Применительно к послу, разумеется.

– Посол не выдержит встречи с хаосом! – вскричал Мэлли.

– В том-то и дело. Посол способен на бесконечное число изменений и превращений. Но что-то основное – некая внутренняя структура – не должно изменяться, иначе от посла ничего не останется. А чтобы уничтожить нечто столь абстрактное, как структура, нам нужны условия, при которых никакая структура невозможна. Состояние хаоса.

Включили третий генератор помех. Осциллограмма стала похожа на след пьяной гусеницы.

– Идею генераторов белого шума подал Гарри-сон, – сказал Серей. – Я просто спустил задание: получить электрический ток, лишенный какой бы то ни было упорядоченности. Эти генераторы применяют для глушения радиопередач. Первый изменяет все основные характеристики электрического тока. Такое у него назначение: ввести бессистемность. Второй устраняет закономерность, случайно внесенную работой первого; третий устраняет закономерности, которые могли остаться после работы двух первых. Полученный сигнал снова поступает на вход и следы всяких закономерностей систематически уничтожаются... надеюсь.

– Это аналогия хаоса? – спросил Мэлли, глядя на экран.

Бешено металась осциллограмма, завывала аппаратура. Но вот в комнате посла появилось какое-то туманное пятно. Оно колыхнулось, сжалось, расширилось...

Затем началось неописуемое. Они смогли лишь догадаться, что все предметы, оказавшиеся внутри пятна, исчезли.

– Отключить! – рявкнул Серей. Гаррисон повернул рубильник.

Пятно продолжало расти.

– Но почему мы смотрим на него без вреда для себя? – удивился Мэлли, не отрывая глаз от экрана.

– Помните щит Персея? – ответил Серей. – Он смотрел на Медузу, пользуясь щитом как зеркалом.

– Растет! – воскликнул Мэлли.

– Производственный риск, – невозмутимо произнес Серей. – Всегда существует возможность, что хаос выйдет из-под контроля. Если это случится...

Пятно перестало расти. Его края колыхнулись, подернулись рябью, пятно начало сжиматься.

– Закон упорядочивания сработал, – сказал Серей и повалился в кресло.

## ПИЯВКА

Перевод с английского Е.Цветкова

Слишком долго она летела в пустоте. Слишком долго была без пищи. Безжизненная спора, она не замечала, как проходили тысячелетия. Не почувствовала она ничего и тогда, когда достигла наконец Солнечной системы и живительные лучи Солнца коснулись ее сухой твердой оболочки.

Планета потянула ее к себе, и, все еще мертвая, она вместе с другими межзвездными пылинками стала падать.

Пылинка, похожая на миллионы других: ветер подхватил ее, помчал вокруг Земли и отпустил...

На поверхности она стала оживать. Сквозь поры в ее оболочке стала поступать пища. Она принялась есть и расти.

Фрэнк Коннерс поднялся на веранду и два раза негромко кашлянул.

– Прошу прощения, профессор, – сказал он. Длинноногий профессор, лежавший на раскладушке, даже не пошевелился и продолжал похрапывать.

– Мне не хотелось бы вас беспокоить. – От волнения Коннерс сдвинул свою старенькую шляпу на затылок. – Я знаю, у вас неделя отдыха, но там, в канаве, лежит такая чертовщина...

Одна бровь у спящего слегка приподнялась. Фрэнк Коннерс снова вежливо кашлянул. На его руке, сжимавшей черенок лопаты, набухли старческие вены.

– Вы слышите, профессор?

– Конечно, я все слышал, – пробормотал Майкхилл, не открывая глаз. – Вам попался эльф?

– Чего? – спросил Коннерс, сосредоточенно наморщив лоб.

– Маленький человечек в зеленом сюртучке. Дайте ему молочка, Коннерс.

– Нет, сэр. Это какой-то камень. Профессор открыл один глаз.

– Прошу прошение, я не хотел вас беспокоить, – снова извинился Коннерс.

У профессора Майкхилла вот уже десять лет была единственная причуда – неделя полного отдыха. Это стало традицией. Всю зиму профессор читал студентам антропологию, заседал в полудюжине комитетов, занимался для себя физикой и химией и ко всему этому умудрялся писать еще по книге в год. Но к лету он выдыхался совершенно.

И тогда он отправлялся к себе на старую ферму, в штат Нью-Йорк, и целую неделю просто-напросто отсыпался. Это и называлось неделей полного покоя. Фрэнка Коннерса он нанимал на это время готовить еду и помогать по хозяйству.

Вторую неделю профессор, как правило, бродил по окрестностям, рассматривал деревья, птичек и удил рыбу. Третью неделю он читал, загорал на солнце, чинил крышу сарая и лазил по горам. Конца четвертой недели профессор дожидался с трудом, а дождавшись, торопился уехать.

Но первая неделя была священна.

– Я не стал бы вас тревожить по пустякам, но этот чертов камень расплавил мне лопату.

Профессор разом открыл глаза и приподнялся. Коннерс протянул ему лопату. Ее закругленная часть была ровно срезана. Майкхилл резко спустил ноги с раскладушки и сунул в потрепанные мокасины.

– Идемте, – сказал он, поднимаясь. ~ Посмотрим, что это за чудо.

"Чудо” лежало в придорожной канаве, отделявшей лужайку перед домом от большой автострады. Обыкновенная плита из камня величиной с автомобильную шину, дюйма три толщиной. На темно-серой поверхности виднелось множество замысловатых черных прожилок.

– Не трогайте руками, – предупредил Коннерс.

– Я и не собираюсь. Дайте мне вашу лопату. Майкхилл взял лопату и ткнул ею в загадочный предмет. Какое-то время профессор прижимал лопату к поверхности. Когда он ее отнял – еще дюйм металла исчез.

Майкхилл нахмурился и поправил очки. Затем одной рукой он снова прижал лопату к камню, а другую поднес поближе к его поверхности. Лезвие таяло на глазах...

– Вроде бы не греет, – сказал он, обращаясь к Коннерсу. – А в первый раз? Вы не заметили, шло от камня тепло?

Коннерс отрицательно покачал головой. Майкхилл набрал в руку грязи и бросил на камень. Комок быстро растаял, не оставив и следа на черно-серой поверхности. За комком грязи последовал большой булыжник, который исчез тем же способом.

– Вы когда-нибудь видели такую чертовщину, профессор? – спросил Коннерс.

– Нет. – Майкхилл разогнулся. – Никогда не видел.

Он снова взял лопату и изо всех сил ударил ею о камень... И чуть не выронил ее. Ожидая отдачи, он слишком сильно сжал черенок. Но отдачи не последовало. Лопата ударилась и сразу остановилась, как будто прилипла. Когда профессор приподнял ее, он увидел, что на черно-серой поверхности не осталось никакого следа от удара, – Вот тебе и на. Что же это такое? – выдохнул Коннерс.

– Это не камень, – сказал Майкхилл, отступая назад. – Пиявки сосут кровь. А эта штука, кажется, сосет грязь и лопаты.

Мужчины переглянулись. На шоссе показалось несколько военных грузовиков. С ревом они промчались мимо.

– Пойду попробую дозвониться в колледж. Попрошу приехать кого-нибудь из физиков, – сказал Майкхилл, – или биологов. Хорошо бы убрать отсюда эту штуку, пока она не испортила мне газон.

Они направились к дому.

Все вокруг для нее было пищей. Ветер отдавал ей свою энергию. Шел дождь, и удар каждой капли прибавлял ей сил. И вода тут же всасывалась всепоглощающей поверхностью.

Солнечные лучи, почва, грязь, камни, веточки – все усваивалось клетками.

Медленно зашевелились в ней смутные тени ощущений. И первое, что она почувствовала, – не правдоподобную ничтожность своего тела.

Она росла.

На следующий день “пиявка” достигла уже восьми футов. Одним краем она высунулась на шоссе, а другой дополз до газона. Еще через день ее диаметр увеличился до восемнадцати футов. Теперь она перекрыла всю проезжую часть дороги.

Майкхилл ходил вокруг “пиявки” и задавал себе один и тот же вопрос. Какое вещество может вести себя таким образом? Ответ прост – ни одно из известных веществ.

Вдали послышался гул колонны армейских грузовиков.

Водитель ехавшего впереди джипа поднял руку, и вся колонна остановилась. Из джипа вылез офицер. По количеству звезд на его плечах Майкхилл понял. что перед ним бригадный генерал.

– Уберите эту штуку и очистите проезд. Он был высок и худощав. На загорелом, обожженном солнцем лице холодно поблескивали глаза.

– Мы не можем ее убрать. – И Майкхилл рассказал генералу о событиях последних дней.

– Но ее необходимо убрать, – сказал генерал. Он подошел поближе и пристально посмотрел на “пиявку”. – Вы говорите, ломом ее не сковырнуть? И огонь ее не берет?

– Совершенно верно. – Майкхилл слабо улыбнулся.

– Шофер, – бросил генерал через плечо, – поезжайте-ка через эту штуку!

Майкхилл хотел было вмешаться, но удержался. Генеральские мозги – вещь особая. Нужно дать им возможность посоображать самостоятельно.

Джип рванулся вперед, подпрыгнув на десятисантиметровом ребре “камня”. В центре автомобиль остановился.

– Я не приказывал останавливаться! – рявкнул генерал.

– Я и не останавливался, сэр, – запротестовал шофер.

Джип дернулся на месте и замер.

– Простите, – сказал Майкхилл, – но у него плавятся шины.

Генерал присмотрелся, и его рука автоматически дернулась к пистолету на поясе. Затем он закричал:

– Водитель! Прыгайте! Не коснитесь только этой серой штуки!

Лицо шофера побелело. Он быстро вскарабкался на крышу джипа, огляделся и благополучно спрыгнул на землю.

В полной тишине все наблюдали за джипом. Сначала растаяли шины, потом четыре обода, рама автомобиля...

Последней медленно исчезла антенна.

Генерал тихо выругался и приказал шоферу.

– Отправляйтесь к колонне и возвращайтесь с гранатами и динамитом.

Она почти очнулась. Все тело требовало пищи, еще и еще. Почва под ней стремительно растворялась. Она росла. Какой-то большой предмет оказался на ее поверхности и стал добычей.

Взрыв энергии возле самой поверхности, потом другой, и еще, еще. Она жадно, с благодарностью поглотила эти новые силы и перевела их в массу. Маленькие металлические кусочки ударили о поверхность, и она всосала их кинетическую энергию, превратив ее в массу. Еще взрывы и еще...

Ее ощущения становились все богаче, она начала чувствовать среду вокруг...

Еще один взрыв сильнее предыдущих. Это уже настоящая пища! Ее клетки кричали от голода. С тревогой и надеждой она ждала еще взрывов.

Но их больше не было. Тогда она снова принялась за почву и солнечный свет.

Она ела, росла и расползалась в стороны.

С вершины небольшого холма Майкхилл смотрел, как рушится его собственный дом. “Пиявка”, диаметром теперь в несколько сот метров, поглощала крыльцо.

Прощай, мой домик, – подумал он, вспоминая десять летних сезонов, проведенных здесь.

Крыльцо исчезло, за ним дверь...

Теперь “пиявка” напоминала огромное поле застывшей лавы. Серое, мрачное пятно на зеленой земле.

– Простите, сэр. – Позади него стоял солдат. – Генерал О'Доннел хочет вас видеть.

– Пожалуйста.

Майкхилл бросил последний взгляд в сторону дома и последовал за солдатом через проход в колючей проволоке, протянутой теперь вокруг “пиявки” диаметром в полмили. По всей ее длине стояли солдаты, удерживая репортеров и любопытствующих. Майкхилл удивлялся, как это ему еще разрешили проходить за ограждение. Может быть, потому, что все это как-никак произошло на его земле.

В палатке за маленьким столиком сидел генерал О'Доннел. Жестом он предложил Майкхиллу сесть.

– Мне поручили избавиться от этой “пиявки”, – сказал он.

Майкхилл молча кивнул. Когда научная работа поручается вояке, комментарии излишни.

– Вы ведь профессор, не так ли?

– Антропологии.

– Прекрасно. Прикуривайте. – Генерал протянул зажигалку. – Мне' бы хотелось оставить вас тут в качестве консультанта. Я очень ценю ваши наблюдения над... – он улыбнулся, – над врагом.

– Я с удовольствием останусь, – сказал профессор Майкхилл, – но вам скорее нужен физик или биохимик.

– Не хочу устраивать здесь ученую суматоху. – Генерал нахмурился, глядя на кончик своей сигареты. – Не поймите меня превратно. Я с большим уважением отношусь к науке. Я сам, если можно так выразиться, ученый солдат. Сейчас выиграть войну без науки невозможно. – Тут загорелое лицо О'Доннела стало каменным. – Но я не хочу, чтобы команда длинноволосых крутилась целый месяц вокруг этой штуки и задерживала меня. Мое дело уничтожить ее – любым способом и немедленно.

– Думаю, это не так просто, – произнес Майкхилл.

– Вот потому-то вы мне и нужны. Объясните мне, почему не просто, а я уж соображу, как с ней разделаться.

– Пожалуйста. Насколько я понимаю, “пиявка” является органическим преобразователем энергии в массу. Этот преобразователь чрезвычайно эффективен. Скорее всего, у него два цикла работы. Сначала она массу превращает в энергию, а затем – энергию в массу уже собственного тела. Но может и сразу энергию переводить в массу тела. Как это происходит, я не знаю.

– Короче, против нее нужно что-нибудь солидное, – перебил О'Доннел. – Отлично, кое-что у меня здесь найдется.

– Наверно, вы не правильно меня поняли, – сказал Майкхилл. – “Пиявка” питается энергией. Она усвоит и использует силу любого оружия.

– Что же произойдет, если она будет продолжать есть? – спросил генерал.

– Я не знаю, до каких размеров она может вырасти, – сказал Майкхилл. – Ее рост можно ограничить лишь не давая ей есть.

– Вы хотите сказать, что она может вот так расти до бесконечности?

– Она вполне может расти до тех пор, пока ей есть чем питаться.

– Ну что ж, это настоящая дуэль, – сказал О'Доннел. – Но неужели с ней не справиться силой?

– Выходит, нет. Лучше всего вызвать сюда физиков и биологов. Они, наверное, смогли бы сообразить, как с ней обойтись.

Генерал вынул изо рта сигарету.

– Профессор, я не могу тратить время попусту, пока ученые спорят. Я следую своей аксиоме. Могу вам ее сообщить. – Он сделал многозначительную паузу. – Ничто не может устоять перед силой! Приложите достаточную силу, и что угодно уступит. Что угодно! Вы думаете, “пиявка” устоит перед атомной бомбой?

– Не исключено, что ее можно перегрузить энергией, – с сомнением произнес Майкхилл.

Он только теперь понял, зачем понадобился генералу. Наука без полномочий – это вполне устраивало О'Доннела.

После долгого перерыва пищи опять стало много. Радиация, вибрация, взрывы, какое восхитительное разнообразие. Она поглощала все. Но пища поступала слишком медленно. Голодные, только что рожденные клетки требовали еще и еще... Скорее! Вечно голодное тело кричало.

Теперь, когда она стала больше, ее чувства обострились. И она ощутила, что неподалеку собрано в одном месте огромное количество пищи. “Пиявка” легко взмыла в воздух, пролетела немного и рухнула на лакомый кусок.

– Идиоты! – Генерал О'Доннел был взбешен. – Какого дьявола они подавались панике?! Можно подумать, что их ничему не учили!

Большими шагами он мерил землю возле новой палатки, в трех милях от того места, где стояла старая.

"Пиявка” выросла до двух миль в диаметре. Пришлось эвакуировать три фермерских хозяйства.

Профессор Майкхилл все еще не мог отделаться от кошмарного воспоминания. Эта тварь приняла массированный удар всех видов оружия, а затем ее тело неожиданно поднялось в воздух. На мгновение она заслонила солнце, повисла над Норт-Хиллом – и рухнула вниз.

Солдаты в Норт-Хилле могли разбежаться, но, перепуганные насмерть, так и не сдвинулись с места.

Потеряв в операции “Пиявка” шестьдесят семь человек, генерал О'Доннел попросил разрешения пустить в ход атомную бомбу. Вашингтон прислал группу ученых для исследования ситуации.

– Эти эксперты все еще не приняли решения? – О'Доннел в раздражении остановился перед входом в палатку. – Они слишком долго разговаривают.

– Принять решение очень трудно, – сказал Майкхилл. Он не был включен в комиссию, поэтому, высказав свои соображения, вышел из палатки. – Физики считают, что это живое существо, а биологи, кажется, думают, что на все вопросы должны ответить химики. Никто не может считать себя специалистом по этим штукам.

– Это военная проблема, – хрипло сказал О'Доннел. – Меня не интересует, что это такое. Я хочу знать, как ее уничтожить. Они бы лучше дали мне возможность использовать атомную бомбу.

Профессор Майкхилл проделал кое-какие расчеты Прикинув скорость, с какой “пиявка” поглощала энергию-массу, ее размеры и очевидную способность расти, он пришел к выводу, что атомная бомба могла бы перегрузить ее энергией. Но – только в самое ближайшее время.

Взорвать бомбу нужно было в течение максимум трех дней. “Пиявка” росла в геометрической прогрессии. Через несколько месяцев она должна была покрыть всю территорию Соединенных Штатов.

– Я целую неделю добивался разрешения, – громыхнул О'Доннел. – И я получу его, но для этого мне приходится ждать, пока эти ослы наговорятся. – Он остановился и повернулся к Майкхиллу. – Я уничтожу эту “пиявку”. Я разнесу ее вдребезги. Это касается уже не только интересов безопасности. Это задевает лично меня.

Из палатки вышла группа усталых людей. Впереди шел Аленсон – биолог.

– Итак, – сказал генерал, – вы выяснили, что это такое?

– Подождите еще минутку. Я отрежу от нее кусочек, – зло ответил Аленсон.

– Ну а придумали вы какой-нибудь научный способ ее уничтожения?

– О, это было нетрудно, – сухо произнес Мориарти, физик-атомщик. – Заверните ее в абсолютный вакуум. И все будет в порядке. Или сдуньте с Земли – антигравитацией.

– Если же вы не можете этого сделать, – сказал Аленсон, – мы можем предложить вам попробовать ваши бомбы, только побыстрее.

– Таково мнение всей вашей группы? – спросил О'Доннел.

– Да.

Майкхилл подошел к ученым.

– Ему следовало сразу нас вызвать, – пожаловался Аленсон. – А теперь уже нет времени раздумывать.

– Вы пришли к какому-нибудь мнению о ее природе? – спросил Майкхилл.

– К самому общему, – сказал Мориарти, – и оно практически совпадает с вашим. “Пиявка” скорей всего космического происхождения. Во всяком случае мы должны радоваться, что она не упала в океан. Земля под нами была бы съедена раньше, чем мы поняли бы, в чем дело.

Заключение комиссии, состоявшей из одних ученых, было проверено комиссией, состоявшей из других ученых. На это ушло несколько дней. Затем Вашингтон захотел узнать, нет ли другого выхода и обязательно ли рвать атомные бомбы в центре штата Нью-Йорк. Потом надо было эвакуировать людей. На это тоже ушло время.

Наконец тупорылая ракета-разведчик взмыла над Нью-Йорком. Серовато-черное пятно, напоминающее гноящуюся рану, протянулось от Тихого озера до Элизабеттауна, покрыв долины Куин и Куин-Вэлли, краями выплескиваясь на гребни ближайших гор.

Первая бомба полетела вниз.

Ошеломляющий взрыв!

Все вокруг наполнилось пищей, но теперь появилась опасность пресытиться. Энергия лилась непрерывным потоком, пронизывала “пиявку” насквозь, сплющивала ее, и “пиявка” бешено росла. Она была еще слишком мала и быстро достигала предела насыщения. Но в перенапряженные клетки, наполненные до отказа, вливали еще и еще энергию.

Она устояла.

Следующие порции были восхитительны на вкус, и с ними она легко справилась. “Пиявка” росла, ела и снова росла.

О'Доннел отступил вместе со своей полностью деморализованной командой. Новый лагерь разбили в десяти милях от южного края “пиявки”, в опустевшем городке. Теперь диаметр “пиявки” равнялся шестидесяти милям, а она все росла.

Двухсотмильная зона в округе была эвакуирована. Генералу О'Доннелу разрешили использовать и водородные бомбы – при условии одобрения со стороны ученых.

– Почему они медлят? – кипел генерал. – “Пиявку” надо немедленно разнести вдребезги. Чего они крутят?

– Они боятся цепной реакции, – ответил Майкхилл. – Такая концентрация водородных бомб в состоянии вызвать ее в земной коре или атмосфере. Могут быть и другие неприятные последствия.

– Что же, они хотят, чтобы я организовал штыковую атаку? – презрительно проговорил О'Доннел.

Майкхилл вздохнул и уселся в кресло. Он был убежден, что вся затея в принципе порочна. Государственные эксперты шли по одному-единственному пути. Давление на них было столь велико, что нечего было и думать о поиске других путей, кроме применения силы. “Пиявке” же именно это и надо.

Майкхилл был уверен, что порой бороться огнем против огня – не лучший способ.

Огонь. Локи – скандинавский бог огня. И мошенников... Нет, ответ здесь вряд ли сыщешь. Но Майкхилл уже бродил мысленно по мифам разных народов, отвлекаясь от невыносимой действительности.

Вошел Аленсон, за ним еще шестеро.

– Итак, – сказал Аленсон, – есть отличная возможность расколоть нашу планету пополам.

– Война есть война, – коротко отрубил О'Доннел. – Итак, вперед?

И вдруг Майкхилл понял, что О'Доннела действительно не беспокоит, что будет с Землей. Багроволицего генерала волновало лишь то, что он устроит поистине небывалый взрыв, какого еще не устраивала рука человека.

– Не так быстро, – сказал Аленсон. – Пусть каждый выскажет свое собственное мнение.

– Помните, – прошипел генерал, – по вашим же собственным выкладкам “пиявка” прибавляет каждый час по двадцать футов.

– И скорость эта все время растет, – сказал Аленсон, – но решение, которое мы должны принять, слишком серьезно.

Майкхилл подумал о громах и молниях Зевса. Это сейчас как раз и необходимо. Или сила Геркулеса. Или...

От неожиданной мысли он выпрямился в кресле.

– Джентльмены, мне кажется, я могу предложить вам другое решение. Вы когда-нибудь слышали об Антее?

Чем больше она еда, тем быстрее росла, тем голоднее становилась. Многое теперь ожило в ее памяти. Когда-то она съела планету. Потом направилась к ближайшей звезде и сожрала ее, насытив клетки энергией для дальнего путешествия. Но больше пищи поблизости не было, а следующая звезда горела безумно далеко.

Масса была превращена в энергию полета и растрачена на долгом пути.

Она стала безжизненной спорой, бесцельно летящей среди звезд.

Так было. Но только ли это было? Ей казалось, что она припоминает гораздо более ранние времена. Ей чудились вселенные той поры, когда они еще были равномерно наполнены звездами. Она прогрызала целые звездные коридоры, росла, разбухала. И звезды в ужасе шарахались в стороны, сбиваясь в испуганные галактики и созвездия.

Или ей все это приснилось?

Методично она пожирала Землю, удивляясь, куда же делась богатая, сытная пища. И вот пища снова была здесь, возле нее, но на этот раз сверху.

Она ждала, но мучительно притягивающая еда оставалась недосягаемой. О, как ясно она ощущала, насколько эта еда чиста и питательна.

Почему она не падает?

Наконец “пиявка” поднялась всей своей громадой и устремилась к ней сама.

Еда улетала от поверхности планеты. “Пиявка” последовала за ней.

Мучительно сладостный, дразнящий кусок улетал в космос, и она следовала за ним. Но в космосе она ощутила близость еще более богатого источника еды.

О'Доннел разносил ученым шампанское. Официальный обед должен состояться попозже, а пока необходимо отметить победу.

– Предлагаю выпить, – торжественно произнес генерал. Все подняли бокалы. Этого не сделал только лейтенант за пультом управления полетом ракеты. – За профессора Майкхилла, за то, что он придумал... как его, скажите-ка еще раз, Майкхилл.


***


– Антей. – Майкхилл медленно тянул шампанское, но чувства восторга не испытывал. – Антей, рожденный Геей, богиней Земли, от Посейдона, бога моря. Непобедимый богатырь. Каждый раз, когда Геркулес бросал его на Землю, он снова поднимался, полный новых сил. Пока Геркулес не оторвал его от матери.

Мориарти что-то бормотал себе под нос, быстро перебрасывая движок логарифмической линейки и что-то записывая. Аленсон молча пил, но и он выглядел не очень веселым.

– Поехали, что же вы нахохлились. – О'Доннел наливал еще и еще. – Потом досчитаете, бросьте. Сейчас надо выпить! – Он повернулся к оператору. – Как там дела?

Мысли Майкхилла вернулись к ракете. Снаряд с дистанционным управлением, до отказа набитый радиоактивными веществами. Он висел над “пиявкой”, пока она не последовала за ним, поддавшись на приманку. Антей оторвался от матери-Земли и начал терять силы. Оператор так вел космический корабль, чтобы тот был все время поблизости от “пиявки”, но в то же время она не могла им завладеть.

Корабль и “пиявка” летели навстречу Солнцу.

– Отлично, сэр, – отрапортовал оператор, – сейчас они уже внутри орбиты Меркурия.

– Господа, – сказал генерал, – я поклялся разнести эту штуку. Другим, более прямым способом, но это неважно. Главное – уничтожить. Разрушение иногда – священное дело. Сейчас это именно так, господа, и я счастлив.

– Поворачивайте корабль! – закричал вдруг Мориарти. Он был бледен как снег. – Поверните эту проклятую ракету!

Он потрясал перед их глазами листками с цифрами.

Цифры легко было разобрать. Скорость роста “пиявки”. Скорость потребления ею энергии. Рост энергии, поступающей от Солнца, по мере приближения к нему.

– Она сожрет Солнце, – спокойно произнес Мориарти.

Комната превратилась в ад. Все шестеро одновременно пытались объяснить О'Доннелу, в чем дело. Потом Мориарги пытался один. И наконец Аленсон.

– Она так быстро растет, а скорость у нее такая маленькая и она поглощает так много энергии, что когда она доберется до Солнца, размеры позволят ей с ним справиться. Или, по крайней мере, расправиться, побыв некоторое время с ним рядом.

О'Доннел повернулся к оператору и скомандовал:

– Заверните их!

Все в напряженном ожидании застыли перед экраном радара.

Пища неожиданно свернула с ее пути и скользнула в сторону. Впереди был огромный источник еды, но до него еще далеко. Другая пища повисла совсем рядом, мучительно близко.

Ближайший или далекий?

Все тело требовало: сейчас, немедленно.

Она двинулась к ближайшей порции, прочь от Солнца. Солнце никуда не денется.

Раздался вздох облегчения. Опасность была слишком реальна.

– В какой части неба они сейчас находятся? – спросил О'Доннел.

– Думаю, я смогу вам показать, – ответил астроном. – Где-то вон в той части, – показал он рукой, подойдя к открытой двери.

– Превосходно. Лейтенант! – О'Доннел обернулся к оператору. – Давайте!

Ученые остолбенели от неожиданности. Оператор поколдовал над пультом, и капля начала догонять точку. Майкхилл двинулся было через комнату к пульту.

– Стоп! – рявкнул генерал, его командирский голос остановил антрополога. – Я знаю, что делаю. Корабль специально для этого выстроен.


***


Капля на экране догнала точку.

– Я поклялся уничтожить “пиявку”, – сказал О'Доннел. – Мы никогда не будем в безопасности, пока она жива. – Он улыбнулся. – Не посмотреть ли нам на небо?

Генерал направился к дверям. Молча все последовали за ним.

– Нажмите кнопку, лейтенант! Оператор выполнил приказ. Все молча ждали. В небе повисла яркая звезда. Ее блеск рассеял ночь, она росла, потом стала медленно гаснуть.

– Что вы сделали? – выдохнул Майкхилд.

– В ракете были водородные бомбы, – торжествующе пояснил О'Доннел. – Ну как, есть там что-нибудь на экране, лейтенант?

– Ни пылинки, сэр.

– Господа, – сказал генерал, – я встретил врага и победил. Выпьем шампанского, господа, у нас есть повод!

Майкхилл неожиданно почувствовал приступ тошноты.

Она содрогнулась от страшного потока энергии. Нечего было и думать удержать такую дозу. Долю секунды ее клетки еще сопротивлялись, затем перенасытились и были разорваны.

Она была уничтожена, растерта в порошок, раздроблена на миллионы частиц, которые тут же дробились еще на миллионы других. На споры.

Миллиарды спор летели во все стороны. Миллиарды.

Они хотели есть.

## ЗАПАХ МЫСЛИ

Перевод с английского Н.Евдокимовой

По-настоящему неполадки у Лероя Кливи начались, когда он вел почтолет-243 по неосвоенному звездному скоплению Пророкоугольника. Лероя и прежде-то удручали обычные трудности межзвездного почтальона: старый корабль, изъязвленные трубы, невыверенные астронавигационные приборы. Но теперь, считывая показания курса, он заметил, что в корабле становится невыносимо жарко.

Он подавленно вздохнул, включил систему охлаждения и связался с Почтмейстером Базы. Разговор велся на критической дальности радиосвязи, и голос Почтмейстера еле доносился сквозь океан статических разрядов.

– Опять неполадки, Кливи? – спросил Почтмейстер зловещим голосом человека, который сам составляет графики и свято в них верует.

– Да как вам сказать, – иронически ответил Кливи. – Если не считать труб, приборов и проводки, все прекрасно, вот разве изоляция и охлаждение подкачали.

– Действительно, позор, – сказал Почтмейстер, внезапно преисполняясь сочувствием. – Представляю, каково тебе там.

Кливи до отказа крутанул регулятор охлаждения, отер пот, заливающий глаза, и подумал, что Почтмейстеру только кажется, будто он знает, каково сейчас его подчиненному.

– Я ли снова и снова не ходатайствую перед правительством о новых кораблях? – Почтмейстер невесело рассмеялся. – Похоже, они считают, будто доставлять почту можно на любой корзине.

В данную минуту Кливи не интересовали заботы Почтмейстера. Охлаждающая установка работала на полную мощность, а корабль продолжал перегреваться.

– Не отходите от приемника, – сказал Кливи. Он направился в хвостовую Часть корабля, откуда как будто истекал жар, и обнаружил, что три резервуара заполнены не горючим, а пузырящимся раскаленным добела шлаком. Четвертый на глазах претерпевал такую же метаморфозу.

Мгновение Кливи тупо смотрел на резервуары, затем бросился к рации.

– Горючего не осталось, – сообщил он. – По-моему, произошла каталитическая реакция. Говорил я вам, что нужны новые резервуары. Сяду на первой же кислородной планете, какая подвернется.

Он схватил Аварийный справочник и пролистал раздел о скоплении Пророкоугольника. В этой группе звезд отсутствовали колонии, а дальнейшие подробности предлагалось искать на карте, на которую были нанесены кислородные миры. Чем они богаты, помимо кислорода, никому не ведомо. Кливи надеялся выяснить это, если только корабль в ближайшее время не рассыплется.

– Попробую З-М-22, – проревел он сквозь нарастающие разряды.

– Хорошенько присматривай за почтой, – протяжно прокричал в ответ Почтмейстер. – Я тотчас же высылаю корабль.

Кливи ответил, что он сделает с почтой – со всеми двадцатью фунтами почты. Однако к тому времени Почтмейстер уже прекратил прием.

Кливи удачно приземлился на З-М-22, исключительно удачно, если принять во внимание, что к раскаленным приборам невозможно было прикоснуться, размякшие от перегрева трубы скрутились узлом, а почтовая сумка на спине стесняла движения. Почтолет-243 вплыл в атмосферу, словно лебедь, но на высоте двадцати футов от поверхности отказался от борьбы и камнем рухнул вниз.

Кливи отчаянно силился не потерять остатки сознания. Борта корабля приобрели уже темно-красный оттенок, когда он вывалился из запасного люка; почтовая сумка по-прежнему была прочно пристегнута к его спине. Пошатываясь, с закрытыми глазами он пробежал сотню ярдов. Когда корабль взорвался, взрывная волна опрокинула Кливи. Он встал, сделал еще два шага и окончательно провалился в небытие.

Когда Кливи пришел в себя, он лежал на склоне маленького холмика, уткнувшись лицом в высокую траву. Он пребывал в непередаваемом состоянии шока. Ему казалось, что разум его отделился от тела и, освобожденный, витает в воздухе. Все заботы, чувства, страхи остались с телом; разум был свободен.

Он огляделся и увидел, что мимо пробегает маленький зверек, величиной с белку, но с темно-зеленым мехом.

Когда зверек приблизился, Кливи заметил, что у него нет ни глаз, ни ушей.

Это его не удивило – напротив, показалось вполне уместным. На кой черт сдались белке глаза и уши? Пожалуй, лучше, что белка не видит несовершенства мира, не слышит криков боли...

Появился другой зверь, величиной и формой тела напоминающий крупного волка, но тоже зеленого цвета. Параллельная эволюция? Она не меняет общего положения вещей, заключил Кливи. У этого зверя тоже не было ни глаз, ни ушей. Но в пасти сверкали два ряда мощных клыков.

Кливи наблюдал за животными с вялым интересом. Какое дело свободному разуму до волков и белок, пусть даже безглазых? Он заметил, что в пяти футах от волка белка замерла на месте. Волк медленно приближался. На расстоянии трех футов он, по-видимому, потерял след – вернее, запах. Он затряс головой и медленно описал возле белки круг. Потом снова двинулся по прямой, но уже в неверном направлении.

Слепой охотится на слепца, подумал Кливи, и эти слова показались ему глубокой извечной истиной. На его глазах белка задрожала вдруг мелкой дрожью: волк закружился на месте, внезапно прыгнул и сожрал белку в три глотка.

Какие у волка большие зубы, безразлично подумал Кливи. И в тот же миг безглазый волк круто повернулся в его сторону.

Теперь он съест меня, подумал Кливи. Его забавляло, что он окажется первым человеком, съеденным на этой планете.

Когда волк ощерился над самым его лицом, Кливи снова лишился чувств.

Очнулся он вечером. Уже протянулись длинные тени, солнце уходило за горизонт. Кливи сел и в виде опыта осторожно согнул руки и ноги. Все было цело.

Он привстал на одно колено, еще пошатываясь от слабости, но уже почти полностью отдавая себе отчет в том, что случилось. Он помнил катастрофу, но так, словно она происходила тысячу лет назад: корабль сгорел, он отошел поодаль и упад в обморок. Потом повстречался с волком и белкой.

Кливи неуверенно встал и огляделся по сторонам. Должно быть, последняя часть воспоминаний ему пригрезилась. Его бы давно уже не было в живых, окажись поблизости какой-нибудь волк.

Тут Кливи взглянул под ноги и увидел зеленый хвостик белки, а чуть поодаль – ее голову.

Он лихорадочно пытался собраться с мыслями. Значит, волк и в самом деле был, да к тому же голодный. Если Кливи хочет выжить до прихода спасателей, надо выяснить, что тут произошло и почему.

У животных не было ни глаз, ни ушей. Но тогда каким образом они выслеживали друг друга? По запаху? Если так, то почему волк искал белку столь неуверенно?

Послышалось негромкое рычание, и Кливи обернулся. Менее чем в пятидесяти футах появилось существо, похожее на пантеру – на зеленовато-коричневую пантеру без глаз и ушей.

Проклятый зверинец, подумал Кливи и затаился в густой траве. Чужая планета не давала ему ни отдыха, ни срока. Нужно же ему время на размышление! Как устроены эти животные? Не развито ли у них вместо зрения чувство локации?

Пантера поплелась прочь.

У Кливи чуть отлегло от сердца. Быть может, если не попадаться ей на пути, пантера...

Едва он дошел в своих мыслях до слова “пантера”, как животное повернулось в его сторону.

Что же я сделал? – спрашивал себя Кливи, поглубже зарываясь в траву. Она не может меня учуять, увидеть или услышать. Я только решил ей не попадаться...

Подняв морду кверху, пантера мерным шагом затрусила к нему.

Вот оно что! Животное, лишенное глаз и ушей, может обнаружить присутствие Кливи только одним способом.

Способом телепатическим!

Чтобы проверить свою теорию, Кливи мысленно произнес слово “пантера”, отождествляя его с приближающимся зверем. Пантера яростно взревела и заметно сократила разделяющее их расстояние.

В какую-то ничтожную долю секунды Кливи постиг многое. Волк преследовал белку при помощи телепатии. Белка замерла – быть может, отключила свой крохотный мозг... Волк сбился со следа и не находил его, пока белке удавалось тормозить деятельность мозга.

Если так, то почему волк не напал на Кливи, когда тот лежал без сознания? Быть может, Кливи перестал думать – по крайней мере перестал думать на той длине волн, которую улавливал волк? Но не исключено, что дело обстоит гораздо сложнее.

Сейчас основная задача – это пантера.

Зверь снова взвыл. Он находился всего лишь в тридцати футах от Кливи, и расстояние быстро уменьшалось. Главное – не думать, решил Кливи, не думать о... думать о чем-нибудь другом. Тогда, может быть, пан... ну, может быть, она потеряет след. Он принялся перебирать в уме всех девушек, которых когда-либо знал, старательно припоминая мельчайшие подробности.

Пантера остановилась и в сомнении заскребла лапами по земле.

Кливи продолжал думать: о девушках, о космолетах, о планетах и опять о девушках, и о космолетах, и обо всем, кроме пантеры.

Пантера придвинулась еще на пять футов.

Черт возьми, подумал он, как можно не думать о чем-то? Ты лихорадочно думаешь о камнях, скалах, людях, пейзажах и вещах, а твой ум неизменно возвращается к... но ты отмахиваешься от нее и сосредоточиваешься на своей покойной бабке (святая женщина!), старом пьянчуге отце, синяках на правой ноге. (Сосчитай их. Восемь. Сосчитай еще раз. По-прежнему восемь.) А теперь ты поднимаешь глаза, небрежно, видя, но не признавая п... Как бы там ни было, она все же приближается.

Пытаться 6 чем-то не думать – все равно что пытаться остановить лавину голыми руками. Кливи понял, что человеческий ум не так-то просто поддается бесцеремонному сознательному торможению. Для этого нужны время и практика.

Ему осталось около пятнадцати футов на то, чтобы научиться не думать о п...

Ну что ж, можно ведь думать о карточных играх, о вечеринках, о собаках, кошках, лошадях, овцах, волках (убирайтесь прочь!), о синяках, броненосцах, пещерах, логовах, берлогах, детенышах (берегись!), п... панегириках, и эмпириках, и мазуриках, и клириках, и лириках, и трагиках (примерно 8 футов), обедах, филе-миньонах, фиалках, финиках, филинах, поросятах, палках, пальто и п-п-п-п...

Теперь пантера находилась в каких-нибудь пяти футах от него и готовилась к прыжку. Кливи был больше не в состоянии изгонять запретную мысль. Но вдруг 9 порыве вдохновения он подумал-“Пантера-самка!"

Пантера, все еще напрягшаяся для прыжка, с сомнением повела мордой.

Кливи сосредоточился на идее пантеры-самки. Он и есть пантера-самка, и чего, собственно, хочет добиться этот самец, пугая ее? Он подумал о своих (тьфу, черт, самкиных!) детенышах, о теплом логове, о прелестях охоты на белок...

Пантера медленно подошла вплотную и потерлась о Кливи. Он с отчаянием думал о том, какая прекрасная стоит погода и какой мировой парень эта пантера – такой большой, сильный, с такими огромными зубами.

Самец замурлыкал!

Кливи улегся, обвил вокруг пантеры воображаемый хвост и решил, что надо поспать. Пантера стояла возле него в нерешительности. Казалось, чувствовала, что дело неладно. Потом испустила глубокий горловой рык, повернулась и ускакала прочь.

Только что солнце село, и все вокруг залила синева. Кливи обнаружил, что его сотрясает неудержимая дрожь и он вот-вот разразится истерическим хохотом. Задержись пантера еще на секунду...

Он с усилием взял себя в руки. Пора серьезно поразмыслить.

Вероятно, каждому животному свойствен характерный запах мысли. Белка испускает один запах, волк – другой, человек – третий. Весь вопрос в том, только ли тогда можно выследить Кливи, когда он думает о каком-либо животном? Или его мысли, подобно аромату, можно засечь, даже если он ни о чем особенном не думает?

Пантера, видно, учуяла его лишь в тот миг, когда он думал именно о ней. Однако это можно объяснить новизной: чуждый запах мыслей мог сбить пантеру с толку в тот раз.

Что ж, подождем – увидим. Пантера, наверное, не тупица. Просто такую шутку с нею сыграли впервые.

Всякая шутка удается... однажды.

Кливи лег навзничь и воззрился на небо. Он слишком устал, чтобы двигаться, да и тело, покрытое кровоподтеками, ныло. Что предстоит ему ночью? Выходят ли звери на охоту? Или на ночь устанавливается некое перемирие? Ему было наплевать.

К черту белок, волков, пантер, львов, тигров и северных оленей!

Он уснул.

Утром он удивился, что еще жив. Пока все идет хорошо. В конце концов, денек может выдаться не дурной. В радужном настроении Кливи направился к своему кораблю.

От почтолета-243 осталась лишь груда искореженного металла на оплавленной почве. Кливи нашел металлический стержень, прикинул его на руке и заткнул за пояс, чуть ниже почтовой сумки. Не ахти какое оружие, но все-таки придает уверенность.

Корабль погиб безвозвратно. Кливи стал бродить по окрестностям в поисках еды. Вокруг рос плодоносный кустарник. Кливи осторожно надкусил неведомый плод и счел, что он терпкий, но вкусный. Он до отвала наелся ягод и запил их водой из ручейка, что журчал неподалеку в ложбинке.

Пока он не видел никаких зверей. Как знать, сейчас они, чего доброго, окружают его кольцом.

Он постарался отвлечься от этой мысли и занялся поисками укрытия. Самое верное дело – затаиться, пока не придут спасатели. Он блуждал по отлогим холмам, тщетно пытаясь найти скалу, деревце или пещерку. Дружелюбный ландшафт мог предложить разве что кусты высотою в шесть футов.

К середине дня он выбился из сил, пал духом и лишь тревожно всматривался в небо. Отчего нет спасателей? По его расчетам, быстроходное спасательное судно должно прибыть за сутки, от силы за двое.

Если Почтмейстер правильно указал планету.

В небе что-то мелькнуло. Он взглянул вверх, и сердце его неистово заколотилось. Ну и картина!

Над ним, без усилий балансируя гигантскими крыльями, медленно проплыла птица. Один раз она нырнула, словно провалилась в яму, но тут же уверенно продолжила полет.

Птица поразительно смахивала на стервятника.

Кливи побрел дальше. Еще через мгновение он очутился лицом к лицу с четырьмя слепыми волками.

Теперь по крайней мере с одним вопросом покончено. Кливи можно выследить по характерному запаху его мыслей. Очевидно, звери этой планеты пришли к выводу, будто пришелец не настолько чужероден, чтобы его нельзя было съесть.

Волки осторожно подкрадывались. Кливи испробовал прием, к которому прибег накануне. Вытащив из-за пояса металлический стержень, он принялся воображать себя волчицей, которая ищет своих волчат. Не поможет ли один из вас, джентльмены, найти их? Еще минуту назад они были тут. Один зеленый, другой пятнистый, третий...

Быть может, эти волки не мечут пятнистых детенышей. Один из них прыгнул на Кливи. Кливи огрел его стержнем, и волк, шатаясь, отступил.

Все четверо сомкнулись плечом к плечу и возобновили атаку.

Кливи безнадежно попытался мыслить так, как если бы его вообще не существовало на свете. Бесполезно. Волки упорно надвигались. Кливи вспомнил о пантере. Он вообразил себя пантерой. Рослой пантерой, которая с удовольствием полакомится волком.

Это их остановило. Волки тревожно замахали хвостом, но позиций не сдали.

Кливи зарычал, забил лапами по земле и подался вперед. Волки попятились, но один из них проскользнул ему в тыл.

Кливи подвинулся вбок, стараясь не попадать в окружение. Похоже было, что волки не слишком-то поверили спектаклю. Быть может, Кливи бездарно изобразил пантеру. Волки больше не отступали. Кливи свирепо зарычал и замахнулся импровизированной дубинкой. Один волк стремглав пустился наутек, но тот, что прорвался в тыл, прыгнул на Кливи и сбил его с ног.

Барахтаясь под волками, Кливи испытал новый прилив вдохновения. Он вообразил себя змеей – очень быстрой, со смертоносным жалом и ядовитыми зубами.

Волки тотчас же отскочили. Кливи зашипел и изогнул свою бескостную шею. Волки яростно ощерились, но не выказали никакого желания наступать.

И .тут Кливи допустил ошибку. Рассудок его знал, что надо держаться стойко и проявлять побольше наглости. Однако тело поступило иначе. Помимо своей воли он повернулся и понесся прочь.

Волки рванулись вдогонку, и, бросив взгляд кверху, Кливи увидел, что в предвкушении поживы слетаются стервятники. Он взял себя в руки и попытался снова превратиться в змею, но волки не отставали.

Вьющиеся над головой стервятники подали Кливи идею. Космонавт, он хорошо знал, как выглядит планета сверху. Кливи решил превратиться в птичку. Он представил себе, как парит в вышине, легко балансируя среди воздушных течений, и смотрит вниз на ковром расстилающуюся землю.

Волки пришли в замешательство. Они закружились на месте, стали беспомощно подпрыгивать в воздух. Кливи продолжал парить над планетой, взмывая все выше и выше, и в то же время медленно пятился назад.

Наконец он потерял волков из виду, и наступил вечер. Кливи был измучен. Он прожил еще один день. Но, по-видимому, все гамбиты удаются лишь единожды. Что он будет делать завтра, если не придет спасательное судно?

Когда стемнело, он долго еще не мог заснуть и все смотрел в небо. Однако там виднелись только звезды, а рядом слышалось лишь редкое рычание волка да рев пантеры, мечтающей о завтраке.

...Утро наступило слишком быстро. Кливи проснулся усталый, сон не освежил его. Не вставая, Кливи ждал.

Где же спасатели? Времени у них было предостаточно, решил Кливи. Почему их еще нет? Если будут слишком долго мешкать, пантера...

Не надо было так думать. В ответ справа послышался звериный рык.

Кливи встал и отошел подальше. Уж лучше иметь дело с волками...

06 этом тоже не стоило думать, так как теперь к реву пантеры присоединилось рычание волчьей стаи.

Всех хищников Кливи увидел сразу. Справа из подлеска грациозно выступила зеленовато-желтая пантера. Слева он явственно различил силуэты нескольких волков. Какой-то миг он надеялся, что звери передерутся. Если бы волки напали на пантеру, Кливи удалось бы улизнуть...

Однако зверей интересовал только пришелец. К чему им драться между собой, понял Кливи, когда налицо он сам, во всеуслышание транслирующий свои страхи и свою беспомощность?

Пантера двинулась вперед. Волки оставались на почтительном расстоянии, по-видимому, намереваясь удовольствоваться остатками трапезы. Кливи опять было попробовал взлететь по-птичьи, но пантера после минутного колебания продолжила свой путь.

Кливи попятился к волкам, жалея, что некуда влезть. Эх, окажись тут скала или хотя бы приличное дерево...

Но ведь рядом кусты! С изобретательностью, порожденной отчаянием, Кливи стал шестифутовым кустом. Вообще-то он понятия не имел. как мыслит куст, но старался изо всех сил.

Теперь он цвел. А один из корней у него слегка расшатался. После недавней бури. Но все же, если учесть обстоятельства, он был отнюдь не плохим кустом.

Краешком веток он заметил, что волки остановились. Пантера стала метаться вокруг него, пронзительно фыркнула и склонила голову набок.

Ну право же, подумал Кливи, кому придет в голову откусить ветку куста? Ты, возможно, приняла меня за что-то другое, но на самом деле я всего-навсего куст. Не хочешь ведь набить себе рот листьями? И ты можешь сломать зуб о мои ветки. Слыханное ли дело, чтобы пантера поедала кусты? А ведь я и есть куст. Спроси у моей мамаши. Она тоже куст. Все мы кусты, исстари, с каменноугольного периода.

Пантера явно не собиралась переходить в атаку. Однако не собиралась и удалиться. Кливи не был уверен, что долго протянет. О чем он теперь должен думать? О прелестях весны? О гнезде малиновок в своих волосах?

На плечо к нему опустилась какая-то птичка.

Ну не мило ли, подумал Кливи. Она тоже думает, что я куст. Намерена свить гнездо в моих ветвях. Совершенно прелестно. Все прочие кусты лопнут от зависти.

Птичка легонько клюнула Кливи в шею.

Полегче, подумал Кливи. Не надо рубить сук, на котором сидишь...

Птичка клюнула еще раз, примериваясь. Затем прочно стала на перепончатые лапки и принялась долбить шею Кливи со скоростью пневматического молотка.

Проклятый дятел, подумал Кливи, стараясь не выходить из образа. Он отметил, что пантера внезапно успокоилась. Однако когда птичка долбанула его шею пятнадцатый раз, Кливи не выдержал: он сгреб птичку и швырнул ею в пантеру.

Пантера щелкнула зубами, но опоздала. Оскорбленная птичка произвела разведочный полет вокруг головы Кливи и упорхнула к более спокойным кустам.

Мгновенно Кливи снова превратился в куст, но игра была проиграна. Пантера замахнулась на него лапой. Он пытался бежать, споткнулся о волка и упал. Пантера зарычала над его ухом, и Кливи понял, что он уже труп.

Пантера оробела.

Тут Кливи превратился в труп до кончиков горячих пальцев. Он лежал мертвым много дней, много недель. Кровь его давно вытекла. Плоть протухла. К нему не притронется ни одно здравомыслящее животное, как бы голодно оно ни было.

Казалось, пантера с ним согласна. Она попятилась. Волки испустили голодный вой, но тоже отступили.

Кливи увеличил давность своего гниения еще на несколько дней и сосредоточился на том, как ужасно он неудобоварим, как безнадежно неаппетитен. И в глубине души – он был в этом убежден – искренне не верил, что годится кому бы то ни было на закуску.

Пантера продолжала пятиться, а за нею и волки. Кливи был спасен! Если надо, он может теперь оставаться трупом до конца дней своих.

И вдруг до него донесся подлинный запах гниющей плоти. Оглядевшись по сторонам, он увидел, что рядом опустилась исполинская птица!

На Земле ее назвали бы стервятником.

Кливи едва не расплакался. Неужто ему ничто не поможет? Стервятник подошел к нему вперевалочку. Кливи вскочил и ударил его ногой. Если ему и суждено быть съеденным, то уж, во всяком случае, не стервятником.

Пантера с быстротой молнии явилась вновь, и на ее глупой пушистой морде, казалось, были написаны ярость и смятение.

Кливи замахнулся металлическим стержнем, жалея, что нет поблизости дерева – забраться, пистолета – выстрелить или хоть факела – отпугнуть...

Факел!

Кливи тотчас понял, что выход найден. Он полыхнул пантере огнем в морду, и та отползла с жалобным визгом. Кливи поспешно стал распространяться во все стороны, охватывая кусты, пожирая сухую траву.

Пантера стрелой умчалась прочь вместе с волками.

Пришел его черед! Как он мог забыть, что всем животным присущ глубокий инстинктивный страх перед огнем! Право же, Кливи будет самым огромным пожаром, какой когда-либо бушевал в этих местах.

Поднялся легкий ветерок и разнес его огонь по холмистой земле. Из-за кустов выскочили белки и дружно понеслись прочь. В воздух взмыли стаи птиц, а пантеры, волки и прочие хищники бежали бок о бок, забыв и помышлять о добыче, стремясь лишь уберечься от пожара – от него, Кливи!

Кливи смутно сознавал, что отныне стал настоящим телепатом. С закрытыми глазами он видел все, что происходит вокруг, и все ощущал почти физически. Он наступал гудящим пламенем, сметая все на своем пути. И чувствовал страх тех, кто поспешно спасался бегством.

Так и должно быть. Разве благодаря сообразительности и умению приспособиться человек не был всегда и везде царем природы? То же самое и здесь. Кливи торжествующе перепрыгнул через узенький ручеек в трех милях от старта, воспламенил группу кустов, запылал, выбросил струю пламени...

Тут он почувствовал первую каплю воды.

Он все горел, но одна капля превратилась в пять, потом в пятнадцать, потом в пятьсот. Он был прибит водой, а его пища – трава и кусты – вскоре промокли насквозь. Он начинал угасать.

Это просто нечестно, подумал Кливи. По всем правилам он должен был выиграть. Он дал планете бой на ее условиях и вышел победителем... лишь для того, чтобы слепая стихия все погубила.

Животные осторожно возвращались.

Дождь хлынул как из ведра. У Кливи погас последний язычок пламени. Бедняга вздохнул и лишился чувств...

– ...Чертовски удачная работа. Ты берег почту до последнего, а это признак хорошего почтальона. Может, удастся выхлопотать тебе медаль.

Кливи открыл глаза. Над ним, сияя горделивой улыбкой, стоял Почтмейстер. Кливи лежал на койке и видел над собой вогнутые металлические стены звездолета.

Он находился на спасательном судне.

– Что случилось? – прохрипел он.

– Мы подоспели как раз вовремя, – ответил Почтмейстер! – Тебе пока лучше не двигаться. Еще немного – и было бы поздно.

Клива почувствовал, как корабль отрывается от земли, и понял, что покидает планету З-М-22. Шатаясь, он подошел к смотровому окну и стал вглядываться в проплывающую внизу зеленую поверхность.

– Ты был на волосок, от гибели, – сказал Почтмейстер, становясь рядом с Кливи и глядя вниз. – Нам удалось включить увлажняющую систему как раз вовремя. Ты стоял в центре самого свирепого степного пожара из всех, что мне приходилось видеть.

Глядя вниз на безупречный зеленый ковер. Почтмейстер, видно, усомнился. Он посмотрел еще раз в окно, и выражение его лица напомнило Кливи обманутую пантеру.

– Постой... А как получилось, что на тебе нет ожогов?

## ВТОРОЙ РАЙ

Перевод с английского М.Черняева

В ожидании своего часа космическая станция вращалась вокруг планеты. Строго говоря, разум у нее отсутствовал ввиду его полной ненадобности, однако она все же обладала некоторым сознанием и определенными свойствами и реакциями.

Предназначение этой хитроумной машины было запечатлено в металле конструкций и электронных схемах, а может, в машине даже сохранялись какие-то эмоции, заложенные ее создателем, – дикие надежды, страхи и безумная гонка, ограниченная временем.

Но надежды оказались напрасными, поскольку гонка была проиграна, и теперь огромная конструкция облетала поверхность планеты, оставшись незавершенной, а ныне и вовсе бесполезная.

И все-таки она обладала некоторым сознанием и определенными свойствами и реакциями. Она была хитроумна и знала, что ей необходимо. А потому машина обследовала окружающее пространство в поисках отсутствующих компонентов.

В созвездии Волопаса пилот вывел корабль к небольшому вишнево-красному солнцу и, совершив разворот, увидел, что одна из планет этой системы имеет редко встречающийся прекрасный зелено-голубой цвет, как у Земли.

– Погляди на нее! – дрожащим от волнения голосом воскликнул Флеминг, отворачиваясь от пульта управления. – Планета земного типа! Земного, правда, Говард? Мы на ней разбогатеем!

Низкорослый и лысый Говард, с брюшком, формой и размерами напоминавшим арбуз, неторопливо выбрался из корабельного камбуза, жуя на ходу авокадо. Он был сердит. Ведь его оторвали от важнейшего дела – приготовления обеда. Говард считал приготовление пищи искусством, и если бы он не был бизнесменом, то стал бы шеф-поваром. Они с Флемингом прекрасно питались во всех полетах, поскольку Говард имел особый подход к жареным цыплятам; готовил жаркое Говарда под соусом Говарда и особенно отличался в умении подавать салат Говарда, – Она. может быть земного типа, – заметил он, спокойно посмотрев на зелено-голубую планету.

– Не может, а именно земного, – уверенно заявил юный. Флеминг, обладающий энтузиазмом намного большим, чем позволительно иметь человеку в космосе.

Несмотря на его худобу, ничуть не исчезавшую вопреки: стараниям Говарда, и в беспорядке спадающие на лоб рыжие волосы, Говард терпимо относился к нему, и не только потому, что Флеминг имел особый подход к кораблям и двигателям, главное – он имел деловую хватку. А деловая хватка в космосе являлась наиважнейшей необходимостью, где оценивалась в кругленькую сумму порой только за то, чтобы корабль взлетел.

– Лишь бы она не была обитаема, – молил Флеминг: проявляя тем самым свой энтузиазм и деловой подход. – Тогда она будет целиком наша. Наша, Говард! Планета земного типа! О Господи! Да только одну недвижимость и ту уже можно продать за целое состояние, не говоря уж о правах на разработку полезных ископаемых, на дозаправку звездолетов и всех прочих.

Говард проглотил последний кусок авокадо. Молодому Флемингу предстоит еще многому научиться. Поиск и продажа планет – абсолютно такое же дело, как выращивание и продажа апельсинов. Ну не совсем, конечно, такое же: апельсины неопасны, а планеты порой – да. И апельсины не приносят огромных доходов, тогда как с хорошей планеты можно сорвать большой куш.

– Сядем на нашу планету прямо сейчас? – нетерпеливо спросил Флеминг.

– Обязательно, – согласился Говард. – Только... вон та космическая станция прямо по курсу почему-то наводит меня на мысль, что местные обитатели могут считать ее своей планетой.

Флеминг присмотрелся. И верно – прежде скрытая диском планеты в поле видимости выплыла космическая станция.

– О черт, – выругался Флеминг, и его вытянутое веснушчатое лицо скривилось в недовольной гримасе. – Значит, она населена. Слушай, а может, мы...

Он не закончил фразу и выразительно посмотрел на пульт управления боезарядами.

– Хм... – По внешнему виду станции Говард приблизительно оценил уровень технологии ее создания, потом глянул на планету и с сожалением покачал головой. – Нет, не выйдет.

– Ладно, – произнес Флеминг, – по крайней мере, у нас первые права на торговлю.

Он снова выглянул в иллюминатор и схватил Говарда за руку.

– Посмотри-ка на станцию! На серой металлической сфере одна за другой замигали яркие вспышки.

– Что, по-твоему, это означает? – спросил Флеминг.

– Понятия не имею, – отозвался Говард. – И вряд ли мы с тобой это узнаем. С таким же успехом ты можешь прямо садиться на планету – если никто, конечно, не попытается тебя остановить.

Флеминг кивнул и переключил пульт управления в ручной режим. В течение нескольких секунд Говард с интересом наблюдал за ним.

На панели управления располагалось множество шкал, переключателей и измерителей, сделанных из металла, пластика и кварца, а по другую сторону пульта находился Флеминг – из плота, крови и костей. Казалось невозможным, что между ними может существовать какое-то родство, за исключением, может, самого поверхностного и незначительного. Однако Флеминг как бы слился с пультом управления в единое целое: его глаза сканировали шкалы с механической точностью, пальцы стали продолжением переключателей, и казалось, что металл под его руками делается податливым и подчиняется любому его желанию. Кварцевые шкалы мерцали красным светом, и глаза Флеминга тоже приобрели красноватый оттенок, причем явно не совсем за счет отражения света шкал.

Как только корабль вышел на спираль тормозной орбиты, Говард уютно расположился на камбузе. Он прикинул расходы на питание и топливо плюс амортизационный износ корабля, затем для надежности увеличил полученный результат на треть и занес итоговую сумму в приходно-расходную книгу. Мало ли что, а вдруг в дальнейшем пригодится для расчета подоходного налога.

Они совершили посадку на окраине города и стали поджидать местных представителей таможенной службы. Никто не приходил. Они провели стандартный набор анализов проб воздуха на химический состав и содержание микроорганизмов и продолжали ждать. Но и тогда никто не появился. Прождав полдня, Флеминг раздраил люк, и они с Говардом отправились в город, Первые скелеты, валявшиеся на разбитой бетонной дороге, привели их в замешательство. Это выглядело так неопрятно. Какой же цивилизованный народ оставляет скелеты на дорогах? Почему их никто не убрал?

Однако население города состояло из одних скелетов – тысяч, миллионов скелетов, заполнивших разрушенные театры, валявшихся в переходах пыльных магазинов, разбросанных вдоль изрешеченных дулями улиц.

– Должно быть, шла война, – заметил Флеминг весело.

В центре города напарники обнаружили смотровой плац, где прямо на траве лежали скелеты в форме. Трибуны были завалены скелетами чиновников, офицеров, жен и родителей. А за трибунами лежали скелеты детей, пробравшихся поглазеть на зрелище.

– Точно, война, – кивнув, заявил Флеминг. – Эти проиграли.

– Очевидно, – согласился Говард. – А кто выиграл?

– Что?

– Где же победители?

В этот момент над их головами пролетела космическая станция, отбросив тень на безмолвные шеренги скелетов. Оба человека с тревогой проводили ее взглядом.

– Полагаешь, погибли все? – с надеждой спросил Флеминг.

– Думаю, нам и следует это выяснить. Они направились к своему кораблю. Явно в приподнятом настроении Флеминг начал насвистывать и ногами отпихивать с дороги кучки костей.

– Мы нашли клад, – улыбаясь Говарду, проговорил он.

– Пока еще нет, – поосторожничал тот. – Еще могут остаться уцелевшие... – Но, перехватив взгляд Флеминга, тоже улыбнулся. – Вот уж воистину удачная поездка.

Облет планеты не занял много времени. Зелено-голубой шар оказался разрушенной могилой. На каждом континенте небольшие города населяли десятки тысяч костей их прежних обитателей, каждый крупный город – миллионы. Горы и равнины были усеяны скелетами. Скелеты везде – ив озерах, и в лесах, и в джунглях.

– Какой беспорядок! – завершая облет планеты, заметил Флеминг. – Как считаешь, сколько же их здесь жило?

– Примерно девять миллиардов плюс-минус миллиард, – ответил Говард.

– И что же, по-твоему, произошло?

Говард невесело улыбнулся.

– Существует три классических способа массового самоуничтожения. Первый – заражение атмосферы ядовитыми газами; второй, близкий к первому, – радиоактивное заражение, вдобавок уничтожающее и растительную жизнь; и наконец, лабораторные штаммы бактерий, созданные исключительно с целью массового поражения. Если они выйдут из-под контроля, то могут уничтожить всех на планете.

– Считаешь, здесь произошло именно последнее? – с живым интересом спросил Флеминг.

– Да, – подтвердил Говард и, потерев рукой яблоко, откусил от него здоровый кусок. – Я, конечно, не патолог, но отметины на костях...

– Бактерии? – Флеминг невольно закашлялся. – А ты не думаешь...

– Ты бы уже умер, если бы они до сих пор проявляли активность. Судя по эрозии костей, это случилось несколько столетий назад. Бактерии тоже погибли, на счастье человеку, выступающему для них в качестве носителя.

Флеминг выразительно тряхнул головой.

– Прямо как по заказу! Жаль, конечно, людей – военные там судьбы и все такое прочее... но планета действительно наша! – Он окинул взглядом простирающиеся под ними зеленые поля. – Как мы ее назовем, Говард? Говард посмотрел на поля и дикие заросшие пастбища, окаймлявшие бетонные дороги.

– Мы можем назвать ее «Второй Рай», – предложил он. – Для фермеров она станет настоящей небесной благодатью.

– Второй Рай! Здорово! – согласился Флеминг. – Считаю, нам следует нанять бригаду для уборки скелетов. А то уж больно странно все это выглядит.

– Мы наймем ее после...

Над ними снова пролетела космическая станция.

– Огни! – воскликнул вдруг Говард.

– Огни? – Флеминг уставился на удаляющуюся сферу.

– Когда мы подлетели. Помнишь? Вспышки света?

– Верно, – припомнил Флеминг. – Ты полагаешь, на станции кто-то есть?

– Мы должны это выяснить немедленно, – мрачно произнес Говард и откусил от яблока еще раз, когда Флеминг развернул корабль.

Подлетев к космической станции, первое, что они увидели, был другой космический корабль, прицепившийся к полированной металлической поверхности сферы как паук к паутине. В небольшом – раза в три меньше их собственного – корабле один из люков оказался приоткрытым.

Одетые в скафандры и шлемы напарники остановились у приоткрытого люка. Промерив рукой вход, Флеминг распахнул люк настежь. Оба с любопытством направили лучи своих фонариков внутрь, пригляделись – и резко отпрянули. Однако Говард почти сразу подошел снова, а Флеминг полез внутрь чужого корабля.

Там находилось человеческое тело, наполовину выпавшее из кресла пилота и навечно застывшее в таком неустойчивом положении. На лице пилота оставалось достаточно плоти, запечатлевшей выражение предсмертной агонии, однако все лицо было испещрено следами какой-то болезни, проевшей кожу до костей.

На корме корабля громоздились штабеля деревянных ящиков. Флеминг оторвал крышку одного из них и направил внутрь луч фонарика.

– Продукты, – заключил Говард.

– Должно быть, пытался спрятаться на станции, – предположил Флеминг.

– Похоже на то. Однако ему не удалось. Они покидали корабль с чувством отвращения. Скелеты не производили такого впечатления, они существовали самостоятельно, замкнутыми друг на друга. Но этот труп представлял собой слишком выразительную смерть.

– Так кто же зажег огни? – поинтересовался Флеминг, снова оказавшись на поверхности станции.

– А может, они работают в автоматическом режиме? – с сомнением предположил Говард. – Тогда необязательно, что там кто-то уцелел.

Они прошлись по поверхности станции и обнаружили вход.

– Зайдем? – предложил Флеминг.

– К чему лишние хлопоты? – быстро возразил Говард. – Раса мертва. И мы вполне можем вернуться на Землю и подать заявку на планету.

– Если выжил хотя бы один, – напомнил Флеминг, – то по закону планета принадлежит ему.

Говард нехотя кивнул. Было бы слишком неприятно проделать дорогостоящее путешествие до Земли, вернуться с подготовительной бригадой и обнаружить, что некто устроил себе на космической станции уютное жилище. Бот если бы уцелевшие притаились на планете, тогда по закону заявка оставалась бы действительной. Но человек на космической станции, которую они поленились осмотреть...

– Полагаю, мы просто обязаны войти, – заявил Говард и распахнул люк.

Внутри царила кромешная темнота. Говард навел свой фонарик на Флеминга. В желтом свете луча лицо напарника было полностью лишено теней и напоминало слепок примитивной маски. Говард зажмурился, немного напуганный увиденным, ибо в тот момент в лице Флеминга отсутствовали признаки индивидуальности.

– Воздух годен для дыхания, – сообщил Флеминг, мгновенно обретая пропавшую было индивидуальность.

Говард откинул шлем на спину и посветил фонариком вверх. Ему показалось, что массивные стальные стены давят на него. Он пошарил в кармана, отыскал редиску и для поддержания духа отправил ее в рот.

Напарники двинулись дальше.

В течение получаса они продвигались вдоль узкого извилистого коридора, рассекая лучами фонариков тьму впереди. Металлический пол, поначалу казавшийся таким прочным, начал скрипеть и стонать от скрытых напряжений, что довело Говарда до белого каления и нисколько не трогало Флеминга, судя по его виду.

– Скорее всего, это бомбометательная станция, – предположил спустя какое-то время Флеминг.

– Я тоже так считаю.

– Тонны металла, – пнув одну из стен, заявил Флеминг. – Наверное, придется продать его на металлолом, если, конечно, не удастся сохранить что-либо из оборудования.

– Цена металлолома... – начал Говард, но в это мгновение под Флемингом открылся люк.

Флеминг провалился так быстро, что даже не успел вскрикнуть. Крышка люка встала на место.

Говард отшатнулся словно от удара. Луч фонарика на миг вспыхнул и погас. Взмахнув руками, Говард замер, не успевая привести в порядок бешеную скачку мыслей. Волна шока медленно отступила, оставив Говарду тупую тяжесть в голове.

– ...сейчас не особенно высока, – закончил он лишенную смысла фразу, все еще не веря тому, что случилось.

Приблизившись к люку, он позвал: “Флеминг!"

Никакого ответа. По телу Говарда пробежали мурашки. Изо всей мочи он заорал: “Флеминг!” Потом выпрямился. Голова болезненно гудела. Говард глубоко вздохнул, развернулся и направился к выходу, стараясь ни о чем не думать.

Однако выхода не оказалось – оплавленные края захлопнувшегося люка еще хранили тепло. Говард с большим интересом исследовал его, щупая, толкая и пиная. Однако после безрезультатных попыток вскоре ощутил давившую на него тьму. Говарда охватило смятение, на лице выступили капельки пота.

– Кто здесь? – крикнул он в глубину темного коридора. – Флеминг! Ты меня слышишь? Никакого ответа. И тогда Говард завопил:

– Кто это сделал? Зачем на станции загорались огни? Что вы сделали с Флемингом? – Помолчал несколько секунд, прислушиваясь, и всхлипнул:

– Откройте! Я уйду и никому не скажу!

Еще немного подождал, направив луч фонарика в коридор, стараясь угадать, что скрывается во тьме, и наконец крикнул:

– Почему вы не открыли пол подо мной?

И тяжело дыша улегся у стены. Однако люк не открылся. Может; – подумал он, – люк открывается автоматически? Эта мысль прибавила ему храбрости. Он сурово сказал себе, что здесь должен быть другой выход. И снова .пошел по коридору.

Спустя час он все еще шел, освещая себе путь фонариком и оставляя за спиной давящую тьму. Он полностью взял себя в руки, и даже головная боль утихла. Говард опять обрел способность рассуждать.

Огни могли зажигаться автоматически, люк тоже, возможно, автоматизирован, а самозадраивающийся вход мог быть простой мерой предосторожности в военное время, чтобы на станцию не проник ни один вражеский агент.

Говард сознавал, что подобные рассуждения не слишком удачны, но лучшего придумать просто не сумел. Ситуация была просто необъяснима. Труп в корабле, мертвая планета... между ними есть какая-то связь. Но какая?

– Говард! – окликнул его чей-то голос. Он импульсивно отпрыгнул назад, словно случайно коснулся головой провода под высоким напряжением. Головная боль мгновенно возобновилась с новой силой.

– Это я, – сказал голос. – Флеминг. Говард суматошно светил во все стороны.

– Где? Где ты?

– Примерно футах в двухстах ниже, чем ты, насколько могу это определить, – сказал Флеминг. Его голос хрипло разносился по коридору. – Система передачи звука не очень хороша, но это самое лучшее, чего мне удалось добиться.

Ноги отказывались держать Говарда, и он опустился на пол, испытывая огромное облегчение. Было что-то нормальное в том, что Флеминг находился двумястами футами ниже, и что-то очень человеческое и понятное в несовершенстве звукопередачи.

– Я могу тебя вытащить? Как тебе помочь?

– Никак, – отозвался Флеминг. Его слова сопровождались треском разрядов статического электричества, которое Говард принял за довольное хихиканье. – Похоже, у меня осталось не так уж много тела.

– И где же твое тело? – серьезно поинтересовался Говард.

– Пропало. Разбилось при падении. Но от меня осталось достаточно, чтобы включить в электронную схему.

– Понимаю, – произнес Говард, ощутив необыкновенное просветление в мыслях. – Теперь ты просто мозг, чистый разум.

– Ну, не совсем, чуть побольше, – возразил Флеминг. – Меня как раз столько, сколько требуется машине.

Говард нервно хихикнул, представив себе серый мозг Флеминга, плавающий в емкости с прозрачной жидкостью. Выкинув из головы этот бред, он спросил:

– Машине? Какой машине?

– Космической станции. Думаю, это самая сложная машина из когда-либо созданных.

– Но для чего?

– Надеюсь вскоре выяснить, – сказал Флеминг. – Теперь я ее часть. Или, возможно, она часть меня. Так или иначе, но я ей необходим, потому что она недостаточно разумна. А я ее подпитываю.

– Ты? Но ведь машина не могла знать, что ты вдруг здесь объявишься.

– Я не имею в виду конкретно себя. Человек извне, ну тот, что на корабле, был, вероятно, истинным оператором. А теперь им стал я. Мы завершили план конструкторов.

Говард с усилием заставил себя успокоиться. Мысли пугались, и теперь его интересовало лишь одно: как постараться убраться со станции и вернуться на корабль. А уж после он посотрудничает и с Флемингом. Но новый, непредсказуемый Флеминг... Говорил-то он вполне по-человечески... но вот остался .ли человеком?

– Флеминг, – решил попробовать Говард.

– Да, старик? Это обнадеживало.

– А ты сможешь вывести меня отсюда?

– Думаю, да, – сказал голос Флеминга. – Постараюсь.

– Я вернусь сюда с нейрохирургами, – заверил его Говард. – Тебя приведут в порядок.

– Не беспокойся за меня, – ответил Флеминг. – Я и сейчас в порядке.

Говард потерял счет времени. Один узкий коридор переходил в другой и растворялся в следующем коридоре. У Говарда от усталости подгибались ноги. Правда, пока он шел, он ел. В рюкзаке он запас себе бутербродов и теперь машинально жевал их для поддержания сил.

– Флеминг, – наконец останавливаясь передохнуть, позвал он.

После долгой паузы он услышал едва узнаваемый звук, напоминающий скрежет металла о металл.

– Сколько еще ждать?

– Недолго, – произнес искаженный металлический голос. – Устал?

– Да.

– Сделаю что смогу.

Голос Флеминга пугал, но тишина пугала еще сильнее. Сколько Говард не прислушивался, он слышал лишь гул двигателей, доносящийся из глубины станции.

– Флеминг?

– Да.

– Что все это значит? Это бомбометательная станция?

– Пока еще не понял истинного назначения машины. Я еще не до конца слился с ней в единое целое.

– Но у нее есть назначение?

– Да! – Металлический голос проскрипел так громко, что Говард вздрогнул. – Я владею прекраснейшим функциональным аппаратом соединений. В температурном режиме лишь я способен колебаться в пределах сотен градусов в микросекунду, не говоря уж о запасах химически смешивающихся веществ, источниках энергии и всем прочем. Я овладеваю своим назначением.

Ответ Говарду не понравился. Он прозвучал так, будто Флеминг идентифицировал себя с машиной, соединив свою личность с космической станцией. Говард с усилием спросил:

– Тебе разве не известна ее цель?

– Отсутствует жизненно важный компонент, – после паузы ответил Флеминг. – Необходима матрица. И кроме того, я еще не полностью овладел контролем.

К жизни начали пробуждаться дополнительные силовые установки, и стены с гудением завибрировали. Говард почувствовал, как под ним дребезжит пол. Казалось, станция пробуждается, напрягается, собирает воедино весь свой разум.

Говард чувствовал себя человеком, попавшим в брюхо морского чудища.

Говард ходил еще несколько часов, оставляя за собой яблочные огрызки, апельсиновую кожуру, кусочки жира, пустые упаковочные коробки и обрывки оберточного пергамента. Теперь он жевал не переставая, ощущая постоянный назойливый голод. Пока он ел, чувствовал себя в безопасности, ибо еда являлась принадлежностью родного космического корабля, Земли, в конце концов.

Внезапно стенная переборка отъехала в сторону. Говард отодвинулся.

– Входи, – сказал голос, который он попытался идентифицировать с голосом Флеминга.

– Зачем? Что это? – Говард посветил фонариком в открывшийся проем и увидел непрерывно движущуюся ленту пола, исчезающую во тьме.

– Ты устал, – произнес флемингоподобный голос. – Этот путь быстрее.

Говард хотел бежать, но было некуда. Придется довериться Флемингу и храбро встретить темноту по ту сторону луча от фонарика.

– Входи.

Говард покорно вошел и уселся на движущуюся ленту пола. Впереди была видна лишь тьма. Тогда он лег.

– Ты не знаешь, для чего нужна станция? – поинтересовался он у темноты.

– Уже скоро, – ответил голос. – Как бы не хотелось обмануть их ожиданий!

Говард не посмел спросить, чьих ожиданий не хотел обмануть Флеминг. Он закрыл глаза и позволил темноте поглотить себя.

Поездка длилась долго. Сжав в руке фонарик, Говард направил его вверх; и луч света отразился от полированного металлического потолка. Говард машинально жевал бисквит, не чувствуя вкуса и едва сознавая, что во рту. Ему казалось, что машина говорит, но на языке, который он не способен понять. Он слышал протестующий скрежет движущихся частей, трущихся друг о друга. Затем откуда-то прыснула струйка жидкой смазки, и умиротворенные детали притихли, движение стало мягче. Двигатели запищали и запротестовали, поколебались немного, чихнули и ровно загудели, с удовольствием возвращаясь к жизни. То и дело сквозь другие звуки прорывалось клацанье электронных цепей, перенастраивающихся и приводящих себя в порядок.

Но что все это означает? Лежащий на спине с закрытыми глазами Говард не имел ни малейшего представления об этом. Единственным соприкосновением с реальностью был для него бисквит. Но как только тот будет прожеван и проглочен, останется лишь один кошмар.

Говард видел марширующие по планете скелеты, миллиарды безмолвных шеренг строем проходили через опустевшие города, почерневшие поля и уходили в космос. Они прошагали мимо мертвого пилота в маленьком корабле, и труп проводил их завистливым взглядом. Позвольте мне присоединиться к вам, умолял он, но скелеты с сожалением качали черепами – пилот не освободился от бремени плоти. А когда плоть отстанет, когда он освободится от этого бремени, упрашивал труп, но скелеты лишь качали черепами. Когда же? Когда машина будет готова, когда определит свое назначение. Тогда миллиарды скелетов получат освобождение, а труп избавится от своей плоти. Обезображенными губами труп умолял их взять его сейчас, но скелеты осознавали лишь его плоть, а плоть не могла оставить груды ящиков с продуктами на корабле. Печальные скелеты промаршировали мимо, а пилот остался ждать, пока не исчезнет его плоть.

– Да!

Говард мгновенно очнулся и осмотрелся. Ни скелетов, ни трупа. Вокруг лишь одни стальные стены машины. Он засунул руку в карман, но все съестное было уже съедено. Пальцы нащупали какие-то крошки, и Говард положил их на язык.

– Да!

Он слышит голос.

– Что это? – спросил он.

– Я знаю! – торжественно объявил голос.

– Знаешь? Что?

– Свое предназначение!

Говард вскочил, размахивая во все стороны фонариком. Отзвук металлического голоса эхом отдавался вокруг него, и Говарда переполнил необъяснимый страх. Вдруг оказалось ужасным, что машина узнала свое назначение.

– Так каково же оно? – очень тихо спросил он.

В ответ вспыхнули ослепительные огни, мгновенно поглотив слабели свет фонарика. Говард зажмурился, отступил на шаг, едва при этом не упав.

Движущаяся лента остановилась. Говард открыл глаза и обнаружил, что находится в большом, ярко освещенном помещении. Осмотревшись, он заметил. что оно полностью облицовано зеркалами. На него смотрели сотни Говардов. Он оглянулся назад. И посмотрел крутом.

Выхода не было. Однако отражения Говарда не вертелись во все стороны. Они стояли неподвижно.

Говард поднял правую руку. Остальные никак не отреагировали. Это были не зеркала.

Сотни Говардов двинулись к центру зала. Они неустойчиво держались на ногах, а в их пустых глазах не светилось ни единой капли разума. Оригинал Говарда изумленно открыл рот и направил на двойников фонарик. Фонарик грохнулся на пол.

Одновременно с этим в мозгу Говарда сформировалась мысль. Так вот в чем предназначение машины. Ее создатели предвидели гибель своей расы. Поэтому они сконструировали космическую станцию. Ее цель – воспроизводство людей для восстановления населения планеты. Разумеется, она нуждалась в операторе, но истинный оператор так и не добрался до нее. И естественная нужда в матрице...

Однако прототипы Говарда явно лишены разума. Они бессмысленно кружили по залу, едва способные контролировать движение конечностей. И тут оригинал Говарда вдруг обнаружил, что он сам ужасно не правилен.

Но тут раздвинулся потолок, и сверху опустились огромные крючья. Сверкающие ножи, от которых шел пар, заскользили вниз. Раздвинулись и стены, открыв взору гигантские колеса и шестерни, пышущие жаром печи и заиндевевшие белые поверхности. Все больше и больше Говардов шагало в зал, а огромные ножи и крючья впивались в их тела, подтаскивая братьев Говарда к раскрывшимся стенам.

Ни один из них не закричал, за исключением оригинала.

– Флеминг! – завопил оригинал. – Не меня! Не меня, Флеминг!

Теперь все стало на свои места и сложилось в единое целое: и космическая станция, построенная во время, когда на планете шла война, и оператор, который добрался до машины только затем, чтобы умереть, и который так и не сумел в нее войти, и тот запас пищи, которую он как оператор никогда бы не смог съесть...

Конечно! Население планеты насчитывало девять или десять миллиардов! До этой последней войны их довел всеобщий голод. И все время создатели машины боролись со временем и болезнью, пытаясь сохранить свою расу...

Но разве Флеминг не видел, что он, Говард, не та матрица?

Флеминг-машина не видел, и для Говарда были созданы все необходимые и требуемые условия. Последним, что увидел Говард, было лезвие ножа, сверкнувшего над ним.

А Флеминг-машина продолжал обрабатывать Говардов, резать их на ломтики, подвергать глубокой заморозке и аккуратно паковать в огромные штабеля жареных Говардов, печеных Говардов, Говардов под соусом, Говардов трехминутного приготовления, Говардов с корочкой, плова из Говарда и – особенно – салатов с Говардом.

Пищевоспроизводящий процесс увенчался успехом! Войну можно кончать, пищи теперь хватит на всех. Пища! Пища! Еда для умирающих от голода обитателей Второго Рая!

## НЕ БАБАХАЕТ!

Перевод с английского В.Бабенко

Что это? Хрустнул сучок? Диксон обернулся, и ему почудилось, будто какая-то темная тень растаяла в подлеске. Он мгновенно похолодел и напряг зрение, вглядываясь в чащу зеленых стволов. Там была полнейшая, выжидательная тишина. Высоко над головой в восходящем потоке парил стервятник, обозревая выжженный солнцем пейзаж. Птица ждала, птица надеялась...

Из подлеска до Диксона донеслось тихое нетерпеливое покашливание.

Теперь он знал наверняка, что его преследуют. Раньше это было только предположение. Но оказалось, что смутные, почти призрачные тени принадлежали реальности. Они не трогали Диксона, пока он шел к сигнальной станции, только наблюдали, только взвешивали возможности. Теперь они приготовились что-то предпринять.

Диксон вытащил Оружие из кобуры, проверил предохранители, снова засунул его в кобуру и двинулся дальше.

Он опять услышал покашливание. Кто-то упорно шел по его следу, возможно, выжидая, когда он покинет кустарник и войдет в лес. Диксон усмехнулся.

Ничто не могло причинить ему вред. У него было Оружие.

Не будь Оружия, он ни за что не рискнул бы столь далеко уйти от корабля. Да и кому пришло бы в голову вот так запросто разгуливать по чужой планете? Только Диксон мог себе это позволить. На бедре он ощущал приятную тяжесть Оружия, которое означало конец всякому оружию вообще и было полнейшей гарантией защиты от всего, что бегало, ползало, летало или плавало.

Это было последнее слово огнестрельной техники и окончательное слово в производстве личного оружия.

Это было Оружие.

Он снова обернулся. Позади – менее чем в пятидесяти ярдах от него – обнаружились три зверя.

На расстоянии они напоминали собак или гиен. Они покашливали и медленно двигались вперед.

Диксон дотронулся до Оружия, но не решился сразу пустить его в дело. Впереди еще уйма времени, пока звери приблизятся.

Альфред Диксон был небольшого роста, с очень широкой грудной клеткой и развитыми плечами. Волосы были светло-пегие, и он носил светлые усы, кончики которых закручивал кверху. Эти усы придавали его загорелому лицу откровенно свирепое выражение.

Его естественной средой на Земле были бары и таверны. Всегда одетый в полевую пятнистую форму цвета хаки, он мог заказывать напитки громким воинственным голосом и сверлить собутыльников взглядом узких глазок, отливавших синевой оружейной стали. Он любил объяснять пьянчужкам – говоря с нами несколько высокомерным тоном – разницу между иглометом Сайкса и кольтом калибра три целых между марсианским рогатым проказушником и венерианской подонкой, и что делать, когда в густом кустарнике вас атакует раннарейский роготанк, и как отразить нападение крылатых сверкунов.

Некоторые считали Диксона трепачом, но они были достаточно благоразумны, чтобы не произносить этого слеза вслух. Иные держали его за порядочного человека, хотя и с непомерным самомнением. “Он просто чересчур самонадеян, – говорили они. – Смерть или увечье исправят этот недостаток”.

Диксон исповедовал безграничную веру в личное оружие. По его представлениям, завоевание Американского Запада было всего-навсего соперничеством между луком со стрелами и кольтом сорок четвертого калибра. Завоевание Африки? Копье против винтовки. Марса? Кольт калибра три целых против вертоножа. Водородные бомбы стирали в порошок города, но потом именно одиночки, вооруженные личным огнестрельным оружием, завоевывали территорию. Надо ли тратить время на поиски туманных доводов экономического, философского или политического характера, когда все настолько просто?

И разумеется, Диксон испытывал бесконечное доверие к Оружию.

"Оглянувшись назад, он увидел, что к трем первым собакоподобным тварям присоединилось еще с полдесятка. Они шли теперь в открытую, вывалив языки. Дистанция медленно сокращалась.

Диксон решил еще немного повременить со стрельбой. Тем сокрушительнее будет эффект.

В свое время он перепробовал много разных занятий: был геологоразведчиком, охотником, золотоискателем, старателем на астероидах. Удача то и дело ускользала от него. Другие постоянно умудрились то обнаружить затерянный город, то подстрелить редкого зверя, то наткнуться на рудоносный ручей. Диксон весело принимал удары судьбы. “Черт, сплошные неудачи! – думал он. – Но что тут поделаешь?” Теперь он служил радиотехником – проверял автоматические сигнальные станции, разбросанные на добром десятке необитаемых миров.

Но что гораздо важнее – он первым испытывал в полевых условиях наиновейшее огнестрельное оружие. Изобретатели этой системы надеялись, что их Оружие пойдет в серию.

Диксон тоже надеялся на серию – на серию удач.

Он добрался до опушки тропического леса. Его корабль стоял всего в двух милях впереди – на небольшой прогалине. Едва ступив под мрачный полог леса, Диксон тут же услышал возбужденный писк древесных обитателей. Окрашенные в оранжевые и синие цвета, они пристально наблюдали за ним с верхушек деревьев.

"Нет, в этих краях явно есть что-то африканское”, – решил Диксон. Он надеялся повстречать какую-нибудь крупную дичь и добыть приличные трофеи – голову, а то и две. Бегущие за ним следом дикие собаки приблизились уже на двадцать ярдов. Коричнево-серые по окраске, размером с терьеров, челюсти – точь-в-точь как у гиен. Несколько собак отбежали в подлесок и припустили со всех ног, стремясь отсечь ему путь впереди.

Настало время продемонстрировать Оружие.

Диксон извлек его из кобуры. Оружие было выполнено в форме пистолета и весило немало. К тому же у него была отвратительная балансировка. Конструкторы обещали в следующих моделях уменьшить вес и сместить центр тяжести. Но Диксону Оружие нравилось и в этом виде. Он полюбовался им несколько секунд, затем, щелкнув, снял с предохранителя и перевел рычажок на стрельбу одиночными выстрелами.

Стая, кашляя и рыча, скачками бросилась к нему. Диксон небрежно прицелился и выстрелил.

Оружие тихо гуднуло. Стометровый кусок леса попросту исчез.

Диксон пустил в ход первый в мире дезинтегратор.

Луч вылетал из дульного отверстия диаметром менее дюйма, а в максимуме диаметр рассеивания составлял двенадцать футов. В лесу обрисовался конус: который вершиной примыкал к телу Диксона на уровне талии и простирался в длину на сто ярдов. Внутри конуса не осталось ровным счетом ничего. Деревья, насекомые, растения, кустарники, дикие собаки, бабочки, ...все исчезло. Свисавшие сверху ветви, которые попали в зону поражения, выглядели так, словно их срезало гигантской бритвой, Диксон прикинул, что луч накрыл по меньшей мере семь диких собак. Семь зверюг – одним полусекундным импульсом! Никаких проблем с упреждением или с траекторными ошибками, что присущи пулевому оружию. Нет нужды в перезарядке, ибо ресурс мощности Оружия рассчитан на восемнадцать часов непрерывного действия.

Идеальное оружие!

Диксон повернулся и пошел вперед, засовывая тяжелый “пистолет” в кобуру.

В чаще воцарилось молчание. Лесные жители обдумывали приобретенный опыт. Через несколько мгновений они уже оправились от изумления. Синие и оранжевые древесники заскакали по кронам, раскачиваясь на ветвях. Высоко над головой медленно парил стервятник, к нему спешили присоединиться другие чернокрылые птицы, появившиеся точками далеко-далеко в небе. А в подлеске кашляли дикие собаки.

Они еще не сдались. Диксон слышал издаваемые ими звуки, доносившиеся из густой листвы справа и слева от него. Собаки быстро перебегали с места на место, оставаясь вне его поля зрения.

Диксон вытащил Оружие, недоумевая: неужели они осмелятся на новую попытку? Собаки осмелились.

Пятнистая серая псина вылетела из кустарника прямехонько за его спиной. Коротко прогудело Оружие. Собака исчезла, не закончив прыжка, и деревья легонько вздрогнули – это воздух схлопнулся там, где только что внезапно возник вакуум.

На Диксона накинулась еще одна собака, он, слегка нахмурив брови, дезинтегрировал и ее. Этих зверюг не назовешь безмозглыми. Почему же они не могли усвоить очевидное – тот простой факт, что против него и его Оружия устоять невозможно? Живые существа по всей Галактике сразу усваивали урок: вооруженного человека следует бояться. Почему же эти собаки оказались столь невосприимчивыми?

Три собаки без предупреждения одновременно прыгнули с разных сторон. Диксон перебросил рычажок на автоматический огонь и скосил зверюг плавным жестом умелого косаря. Пыль взметнулась и вспыхнула искрами, заполняя вакуум.

Диксон внимательно прислушался. Казалось, весь лес наполнился негромкими кашляющими звуками. Новые стаи спешили принять участие в погоне.

Почему они ничему не научились?

И вдруг ответ словно обрушился на него. “Они не научились, – подумал он, – потому что урок был слишком беспредметным!"

Оружие... Оно дезинтегрировало бесшумно, быстро, чисто. Большинство собак, которых он поразил, попросту исчезли. Не было ни лая. захлебывающегося в агонии, ни рычания, никто не выл, не ревел, не визжал...

Но главное, не было оглушительного грома, который перепугал бы зверье. Не было пороховой вони, не было резких щелчков, производимых затвором, когда патрон досылается в казенную часть...

"Наверное, эти собаки не очень-то смышленые, – подумал Диксон, – не понимают, что у меня в руках орудие убийства. Наверное, они не сообразили, что происходит. Наверное, они считают, что я беззащитен”.

Он еще быстрее пошел по сумрачному лесу. “Мне нечего опасаться, – напомнил он себе. – Пусть до зверей не доходит, что Оружие убивает, но ведь от этого его свойства не меняются”. Конечно, вернувшись, он будет настаивать, чтобы в новых моделях предусмотрели какую-нибудь шумовую приставку. Это не составит проблемы. А с шумовиком будет все же спокойнее.

Древесные твари набрались наглости и теперь, обнажив клыки, раскачивались на ветвях над самой его головой. “Пожалуй, они все-таки плотоядные”, – решил Диксон. Переключив Оружие на автоматический огонь, он принялся полосовать верхушки деревьев, выхватывая в кронах огромные бреши.

Древесники пустились наутек, пронзительно визжа. Сверху дождем посыпались листья и срезанные ветки. Дикие собаки, перепугавшись, на время стихли, отбежав в заросли, подальше от падающих обломков.

Диксон усмехнулся... и тут же растянулся на земле, сбитый с ног мощным ударом. Здоровенный сук, срезанный с дерева, падая, пробил листву и угодил в левое плечо, выбив из рук Оружие.

Оно упало недалеко – футах в десяти – и по-прежнему вело автоматический огонь, слепо изничтожая кустарник всего в нескольких ярдах от Диксона.

Он выкарабкался из-под сука и метнулся к Оружию. Но один из древесников опередил его. Диксон бросился ничком на землю. Древесник, победно вопя, завертелся с дезинтегратором в лапах. Гигантские деревья, перерезанные лучом, с треском рухнули, круша подлесок. Воздух потемнел от сыплющихся сучков и листьев, землю избороздили глубокие траншеи. Взмах дезинтегратора – и луч, резанув по дереву рядом с Диксоном, врубился в землю в нескольких дюймах от его ног. Он отпрыгнул, но следующим лучом ему едва не снесло голову. Диксон впал в отчаяние. Но туг древесника взяло любопытство. Весело щебеча, он развернул Оружие и попытался заглянуть в дуло.

Голова животного исчезла без единого звука.

Диксон не собирался упускать последний шанс. Он ринулся вперед, перепрыгнул через траншею и схватил Оружие, прежде чем другой древесник успел подскочить к игрушке. Диксон быстро перевел предохранитель, отключив автоматическую стрельбу.

Тут же вернулись несколько собак. Они пристально смотрели на него.

Диксон пока не осмеливался открывать огонь. Его руки тряслись так сильно, что для себя он представлял сейчас куда большую опасность, чем для собак. Он повернулся и заковылял к кораблю.

Собаки двинулись следом.

Диксон быстро взял себя в руки. Он оценивающе посмотрел на блестящее Оружие, зажатое в кулаке. Теперь он испытывал к нему еще большее уважение и еще больший стрех Гораздо больший страх, чем испытывали к нему собаки. Они явно не связывали ущерб, нанесенный лесу, с дезинтегратором. Должно быть, им просто показалось, что по деревьям внезапно пронесся сильный ураган.

Но ураган стих. Снова наступило время охоты.

Диксон проламывался сквозь густой кустарник, прокладывая дорогу выстрелами. Собаки держались по обе стороны от него, не отставая ни на шаг. Он беспрестанно палил в листву, время от времени прихватывая и собаку. Их уже было несколько десятков, и они усилили натиск.

«Черт побери! – подумал Диксон. – Неужели они не подсчитывают потери?»

Но ему тут же пришло в голову, что собаки просто-напросто не знали, что такое счет.

Он пробивался вперед изо всех сил, до корабля оставалось совсем немного. Путь ему преградило тяжелое бревно. Он переступил через него.

Внезапно бревно ожило и рассерженно распахнуло чудовищные челюсти прямо у его ног.

Диксон выстрелил вслепую. Направив дуло вниз, он давил на спусковой крючок целых три секунды и чудом не задел собственных ног. Тварь исчезла. Диксон судорожно глотнул, качнулся и... съехал ногами вперед в яму, которую только что проделал лучом.

Он шмякнулся на дно, вывихнув левую лодыжку. Собаки, рыча и лязгая зубами, взяли его в кольцо.

"Спокойно”, – сказал себе Диксон. Двумя выстрелами он очистил края ямы от зверей и попробовал выбраться.

Стенки ямы были слишком круты, к тому же от выстрелов они оплавились, земля превратилась в стекло.

Обезумев, Диксон снова и снова бросался на стену, безрассудно тратя силы. Наконец он остановился и заставил себя задуматься. Раз Оружие привело его в эту яму, значит, Оружие и должно помочь ему выбраться наружу. Он вырезал в почве пологий скат и, мучительно хромая, поднялся на поверхность.

Ступать на левую ногу можно было лишь с великим трудом. Но еще хуже дело обстояло с плечом, которое болело непереносимо. “Должно быть, тот самый сук перебил кость”, – подумал Диксон. Опираясь на подобранную по пути палку как на костыль, он медленно заковылял дальше.

Несколько раз набрасывались собаки. Он дезинтегрировал их, и Оружие с каждым выстрелом тяжелело в правой руке. Спустились стервятники и занялись аккуратно располосованными трупами. Диксон вдруг ощутил, что на периферии взгляда сгущается мрак. Усилием воли он отогнал его. Кругом собаки, сейчас никак нельзя терять сознание.

Корабль был уже виден. Диксон неловко побежал к нему и тут же упал. Несколько собак сразу оказались сверху.

Он выстрелил, раздробив их на части, и почти до самого пальца отхватил полдюйма от своего правого ботинка. Он с трудом встал на ноги и двинулся вперед.

«Ну и Оружие! – думал Диксон. – Укокошит кого угодно, даже владельца. Эх, попался бы мне сейчас изобретатель! Это же надо – придумать Оружие, которое не бабахает!»

Диксон добрался до корабля. Пока он возился со шлюзом, собаки окружили его тесным кольцом. Диксон дезинтегрировал ближайших двух зверюг и ввалился внутрь. Мрак снова сгущался на окраине зрения, к горлу подступал тугой комок тошноты.

Из последних сил он захлопнул люк шлюза и осел на пол. Все! В безопасности!

Вдруг Диксон услышал тихое покашливание.

Он заперся вместе с одной из собак!

Его рука слишком ослабла, чтобы поднять Оружие, но все же с неимоверным трудом он вскинул дезинтегратор. Собака, едва видимая в тусклом свете корабля, прыгнула.

Диксон обмер от ужаса, подумав, что не сможет нажать на спусковой крючок. Собака подбиралась к его горлу. Чисто рефлекторно он стиснул пальцы.

Собака коротко тявкнула, и все стихло.

Диксон потерял сознание.

Придя в себя, он долго лежал с закрытыми глазами, смакуя восхитительное ощущение: жив! Сейчас он отдохнет несколько минут, а потом будет выбираться отсюда. Подальше от чужих планет – на Землю, в какой-нибудь бар. Сначала напьется до чертиков. А затем найдет того самого изобретателя и забьет Оружие ему в глотку, рукояткой набок!

Только маньяк со склонностью к самоубийству способен изобрести Оружие, которое не бабахает!

Но это потом. А сейчас очень приятно просто лежать, ощущать себя живым, греться на солнышке и радоваться тому, как...

Солнышко? В космическом корабле?!

Он сел. У его ног лежали хвост и передняя лапа собаки. А чуть дальше борт вспарывала любопытнейшая зигзагообразная дыра шириной около трех дюймов и длиной фута четыре. Сквозь нее в корабль проникал солнечный свет.

Снаружи на задних лапах стояли четыре собаки и вглядывались внутрь.

"Ага, – сообразил Диксон, – расправляясь с последней собакой, я продырявил свой собственный корабль”.

Тут он заметил, что обшивка взрезана еще в нескольких местах. Эти-то дыры откуда взялись?

Ах да, он же прорывался к кораблю с боем. Последние сто ярдов... Нисколько выстрелов вполне могли задеть корабль.

Диксон поднялся, изучающе разглядывая дыры. “Чистая работа, – подумал он со спокойствием, которое часто предшествует истерии. – Да, сэр, в самом деле очень чистая работа”.

Вот здесь перерезаны кабели управления. Там когда-то был радиопередатчик. А вот там он умудрился одним выстрелом взрезать и кислородный и водяной баки – отличное попадание, как ни верти. О-о, здесь... да, его таки угораздило. Очень умный удар. Боковым слева он полоснул по топливопроводам. В полком соответствии с законами тяготения горючее подчистую вытекло, образовав небольшой пруд вокруг корабля, а затем просочилось в почву.

"Неплохо для парня, который даже не очень-то прицеливался, – ошалело подумал Диксон. – Даже с автогеном я бы так не наработал”.

В сущности, с автогеном у него ничего бы и не получилось. Корпуса космических кораблей делались очень прочными. Но не настолько прочными, чтобы с ними не справилось доброе старое... славное старое... надежное... верное... не знающее промаха... Оружие!

Год спустя, когда вестей от Диксона так и не поступило, на планету выслали корабль. Команда должна была с почестями предать тело Диксона земле, конечно, если осталось что для погребения, и доставить на Землю прототип дезинтегратора, если, конечно, таковой найдут.

Эвакуационный корабль произвел посадку рядом с кораблем Диксона, и экипаж с интересом обследовал исполосованный, выпотрошенный корпус.

– Некоторые парни понятия не имеют, как обращаться с оружием, – сказал инженер.

– Да уж, – сказал первый пилот.

Со стороны тропического леса до них донесся какой-то стук. Они второпях бросились туда и обнаружили, что Диксон вовсе не мертв. Он был очень даже живой и трудился, распевая песни.

Легко предвидеть, что кто-то из экипажа прибывшего корабля воскликнул:

– Живой!

– Верно, черт побери, – согласился Диксон. – Какое-то время моя жизнь и впрямь висела на волоске, пока я не обнес дом частоколом. Все же эти собаки – гнусные твари. Но я научил их свободу любить!

Он усмехнулся и дотронулся до лука, прислоненного рядышком к частоколу. Лук был вырезан из куска умело высушенной упругой древесины, здесь же лежал и колчан, битком набитый стрелами.

– Они научились уважать меня, – сказал Диксон, – лишь когда увидели собственными глазами, как их корешки вдруг начинают крутиться волчком со стрелой в брюхе.

– Но ведь Оружие... – начал первый пилот.

– А, Оружие! – воскликнул Диксон, в его глазах появился веселый безумный блеск. – Без него я бы не выжил!

И он возобновил работу. Он вгонял в почву кол, сделанный из ствола молодого деревца, колотя по нему тяжелой плоской рукояткой Оружия.

## МАТ

Перевод с английского М.Черняева

Игроки встретились за грандиозной и бесконечной доской космоса. Плавно двигающиеся светящиеся точки, служившие им фигурами, составляли две разделенные пространством комбинации. По начальному расположению фигур, еще до первого хода, исход игры был уже предрешен.

Оба соперника видели это и знали, кто из них победит. Но продолжали игру.

Потому что партию следовало довести до конца.

– Нильсон!

Лейтенант Нильсон с блаженной улыбкой сидел перед орудийным пультом. На обращение не отреагировал.

– Нильсон!

Лейтенант посмотрел на свои пальцы недоуменным взглядом ребенка.

– Нильсон! Ну-ка оторвись от клавиатуры! – Над лейтенантом стремительно выросла фигура генерала Брэнча. – Ты слышишь меня, лейтенант?

Нильсон вяло кивнул и снова посмотрел на пальцы, однако его вниманием тут же опять завладел светящийся строй кнопок на орудийном пульте.

– Классно, – сказал он.

Генерал Брэнч ворвался в кабину, схватил лейтенанта за плечи и хорошенько встряхнул.

– Классная штука, – указывая на пульт, улыбнулся генералу Нильсон.

Маргрейвс, второй по чину в команде; просунул голову в дверь. На рукаве у него все еще красовались сержантские нашивки, поскольку его произвели в полковники всего три дня назад.

– Послушай, Эд, прибыл представитель президента, – сообщил он. – Незапланированный визит.

– Погоди, – отозвался Брэнч. – Я хочу закончить инспекцию.

Он мрачно улыбнулся. Черта ли в инспекции, если при обходе обнаруживается, сколько свихнувшихся еще осталось.

– Ты слышишь меня, лейтенант?

– Десять тысяч кораблей, – проговорил Нильсон. – Десять тысяч, раз – и нету!

– Прошу прощения, – сказал генерал и, нагнувшись, залепил лейтенанту сильную пощечину. Лейтенант Нильсон разрыдался.

– Эй, Эд, ну так что насчет представителя? От полковника Маргрейвса несло виски, но Брэнч не стал устраивать ему разнос. Если у тебя остался толковый офицер, ты не должен учинять ему разносов, что бы он там ни вытворял. А потому Брэнч одобрял виски. Не самый скверный способ разрядиться, особенно в данных обстоятельствах. Возможно, даже лучше, чем мой собственный, подумал он, взглянув на свои покрытые шрамами пальцы.

– Я поступил с тобой правильно, Нильсон, ты понимаешь?

– Да, сэр, – дрожащим голосом ответил лейтенант. – Теперь я в норме, сэр.

– Ну вот и отлично, – заявил Брэнч. – Можешь нести дежурство?

– Какое-то время да, – ответил Нильсон. – Но, сэр, я все же не совсем в полном порядке, И чувствую это.

– Знаю, – согласился генерал. – Ты заслужил отдых. Но ты единственный стрелковый офицер, которого я оставил на борту корабля. Отдохнуть сможешь только в дурдоме.

– Постараюсь, сэр, – сказал Нильсон, снова прирастая взглядом к пульту. – Но временами мне слышатся голоса. Я ничего не могу обещать, сэр.

– Эд, – снова начал Маргрейвс, – этот представитель...

– Пошли. Пока, Нильсон.

Лейтенант, не отрываясь, смотрел на пульт и даже не обернулся в сторону уходящих командиров.

– Я привел его на мостик, – сообщил Маргрейвс. Его слегка кренило вправо. – Предложил ему выпить, но он не пожелал.

– Ладно.

– Он лопается от вопросов, – продолжал, хихикая, Маргрейвс. – Один из тех усердных загорелых чиновников Госдепа, явившийся выиграть войну за пять минут. Очень дружелюбный парень. Хотел знать мое личное мнение, почему флот маневрировал в космосе целый год, не производя никаких боевых действий.

– И что ты ему ответил?

– Да сказал, что мы ждали партию лучевых пушек. Думаю, он мне почти поверил. А потом завел разговор насчет материально-технического обеспечения.

Брэнч хмыкнул. Не следовало обсуждать, что полупьяный Маргрейвс наговорил представителю. Не в этом дело. Уже долгое время официальное вмешательство в ведение войны считалось обязательным.

– Однако вынужден тебя покинуть, – заявил Маргрейвс. – У меня осталось кой-какое незавершенное дело, которому я просто обязан уделить серьезное внимание.

– Давай, – сказал Брэнч, поскольку это было все, что он мог ответить, ибо незавершенное дело Маргрейвса имело отношение к бутылке.

Генерал Брэнч в одиночестве отправился на мостик.

Представитель президента смотрел на огромный, целиком зажимавший одну из стен экран локатора. На экране медленно двигались светящиеся точки. Тысячи зеленых точек слева представляли собой земной флот. отделенный черным пустым пространством от оранжевых точек флота противника. Объемное изображение подвижной линии фронта медленно менялось. Армии точек группировались, перемещались, отступали и наступали, совершая движения в гипнотизирующей тишине.

Но между ними постоянно оставалась верная пустота. Генерал Брэнч наблюдал это зрелище уже почти год. По его мнению, экран был излишней роскошью. По экрану все равно невозможно определить, что происходит в действительности. Это могли сделать лишь ПВК-компьютеры, а они в экране не нуждались.

– Приветствую вас, генерал, – поздоровался представитель президента, протягивая руку. – Меня зовут Ричард Элснер.

Брэнч пожал руку, отметив про себя, что описание Маргрейвса оказалось довольно точным. Представителю было не больше тридцати, а его загар выглядел довольно странно среди бледных лиц, окружавших генерала целый год.

– Вот мои полномочия, – заявил Элснер, вручая Брэнчу целую пачку бумаг.

Генерал бегло пробежал по ним взглядом, отметив, что полномочия Элснера определяют его как Глас Президента в Космосе. Высокая честь для такого молодого человека.

– Ну как там Земля? – спросил Брэнч, исключительно ради того, чтобы что-нибудь сказать. Он предложил Элснеру кресло и сел сам.

– Трудно, – ответил Элснер. – Мы дочиста выгребли из планеты радиоактивные элементы, чтобы сохранить боеспособность вашего флота, не говоря уже о чудовищных затратах на доставку пиши, кислорода, запчастей и прочего требующегося вам оборудования для удержания на поле боя флота подобной величины.

– Знаю, – пробормотал Брэнч. Его широкое лицо не выражало никаких эмоций.

– Я бы хотел начать прямо с претензий президента, – с извиняющимся смешком произнес Элснер. – Просто ради того, чтобы облегчить душу.

– Давайте прямо с них, – согласился Брэнч.

– Значит, так, – сказал Элснер, сверяясь по записной книжке. – Ваш флот находится в космосе уже одиннадцать месяцев и семь дней, верно?

– Да.

– В течение всего этого времени имели место лишь мелкие столкновения: но ни одного по-настоящему развернутого боевого действия. Вы и командующий противника, очевидно, удовлетворились покусыванием друг друга словно недовольные псы.

– Мне бы не хотелось проводить подобную аналогию, – ответил Брэнч, мгновенно ощутив неприязнь к молодому человеку. – Но продолжайте.

– Прошу прощения. Это было неудачное и вынужденное сравнение. Так или иначе, но сражения не произошло, несмотря на ваше некоторое численное превосходство. Верно?

– Да.

– Тем более вы знаете, что содержание флота подобной величины расточает ресурсы Земли. Президенту хотелось бы знать, почему не состоялось сражение.

– Сперва мне бы хотелось выслушать остальные претензии, – сказал генерал, сжимая разбитые кулаки и с завидным самообладанием удерживаясь от того, чтобы не пустить их в ход.

– Очень хорошо. Теперь моральный фактор. Мы продолжаем получать от вас доклады об имеющих место инцидентах боевого утомления – помешательствах, прямо говоря. Цифры абсурдны! Тридцать процентов молодых людей помещены в сумасшедший дом. Это переходит всякие границы, даже учитывая нынешнюю напряженную обстановку.

Брэнч не ответил.

– Короче, – закончил Элснер, – я бы хотел получить ответы на эти вопросы. А затем я бы просил вашей помощи в переговорах о перемирии. Война изначально была абсурдна. И начала ее не Земля. Президенту кажется, что ввиду сложившейся ситуации командующий противника согласится с подобной идеей.

Пошатываясь, в рубку вошел полковник Маргрейвс. Его лицо покраснело. Он закончил свое незавершенное дело; убавив еще на четверть содержимое уже начатой наполовину бутылки.

– Похоже, я слышу о перемирии? – воскликнул он.

Элснер бросил на него быстрый взгляд и снова повернулся к Брэнчу.

– Полагаю, вы позаботитесь об этом сами. Если вы свяжетесь с командующим неприятеля, я попробую с ним договориться.

– Им не интересно. – сказал Брэнч.

– Откуда вы знаете?

– Я пробовал. Я пытаюсь вести мирные переговоры вот уже шесть месяцев. Однако противная сторона требует нашей полной и безоговорочной капитуляции.

– Но ведь это же полный абсурд, – качая головой, удивился Элснер. – У них нет намерений вести переговоры? Силы флотов примерно равны. И даже не было решающих сражений. Как же они могут...

– Проще простого! – заорал Маргрейвс, идя прямо на представителя и свирепо глядя ему в лицо.

– Генерал, этот человек пьян. – Элснер встал.

– Конечно, ты, юный кретин! Разве ты еще не понял! Война проиграна. Окончательно и бесповоротно.

Элснер сердито обернулся к Брэнчу. Генерал вздохнул и встал.

– Правда; Элснер. Война проиграна. Всему флоту известно об этом. Вот почему так плохо с моральным духом. Мы просто болтаемся здесь в ожидании всеобщего уничтожения.

Флоты перестраивались и лавировали. Тысячи точек плавали в космосе, создавая искривленные хаотичные структуры.

Кажущиеся хаотичными.

Структуры блокировались, раскрывались и закрывались, динамично, легко уравновешивались. Каждая конфигурация представляла собой планируемое движение фронта на сто тысяч миль. Противостоящие друг Другу точки совершали перемещения, чтобы занять местоположение в соответствии с требованиями новой комбинации.

Где преимущество? Для неискушенного наблюдателя игра в шахматы кажется бессмысленным построением фигур и позиций. Но игроки, понимающие суть построений, заранее могут знать, выиграна партия или проиграна.

Механические игроки, делавшие ходы тысячами точек, знали, кто из них выиграл, а кто проиграл.

– А теперь давайте-ка лучше расслабимся, – утешающе проговорил Брэнч. – Маргрейвс, смешай нам пару коктейлей. А я все объясню.

Подполковник .подошел к стенному бару в углу рубки.

– Я жду, – заявил Элснер.

– Для начала краткий обзор. Помните, когда два года назад была объявлена война, обе стороны подписали Холмстедский пакт, запрещающий подвергать бомбардировке обитаемые планеты? Была оговорена встреча в космосе, флот на флот...

– Это древняя история, – перебил Элснер.

– Это отправная точка. Земной флот вылетел, сгруппировался и прибыл к назначенному месту встречи. – Брэнч прочистил горло. – Вам известно о ПВК? Позиционно-вероятностных компьютерах? Это нечто вроде шахматистов, только с необычайно расширенным пределом возможностей. Они распределяют элементы флота по оптимальной оборонительно-атакующей схеме, основываясь на конфигурации флота противника. Так была установлена исходная позиция.

– Не вижу нужды... – начал было Элскер, но Маргрейвс, вернувшийся с выпивкой, перебил его:

– Погоди, мой мальчик. Вскоре наступит поразительное просветление.

– Когда флоты встретились, ПВК просчитали вероятности нападения. И вычислили, что в случае нашей атаки мы лишимся примерно восьмидесяти семи процентов своего флота против шестидесяти пяти процентов потерь неприятеля. Если атакует противник, то потери составят семьдесят девять процентов от их флота против шестидесяти четырех от нашего. Такова была изначальная ситуация. По экстраполяции в то время оптимальная атакующая позиция противника давала им в результате сорок пять процентов потерь своего флота, а нашего – семьдесят два процента.

– Я не так уж сильно разбираюсь в ПВК-компьютерах, – признался Элснер. – Мое поле деятельности – психология.

Он отпил глоток, скривился и отпил еще.

– Думайте о них как о шахматистах, – посоветовал Брэнч. – Они способны оценить вероятность потерь при атаке в любой данной точке в любой момент времени в любой позиции. Они могут просчитать любые возможные ходы обеих сторон. Поэтому, когда мы сошлись, сражения так и не произошло. Ни один командующий не согласился подвергнуть уничтожению почти весь свой флот.

– Ну а потом? – спросил Эдснер. – Что же помешало вам использовать имеющееся у вас некоторое численное превосходство? Почему вы не использовали это свое преимущество?

– Ага! – воскликнул, хлебнув из стакана, Маргрейвс. – Грядет просветление!

– Позвольте мне продолжить аналогию, – сказал Брэнч. – Если имеются два шахматиста равновысокого мастерства, исход игры определяется при получении кем-то из них преимущества. Раз появилось такое преимущество, другой игрок не способен победить, если вервью не допустит ошибки. И если все идет кок должно, исход игры предрешен. Поворотный момент может наступить всего через несколько ходов после качала партии, хотя сама игра может длиться еще несколько часов.

– И помните, – вмешался Маргрейвс. – Для неискушенного наблюдателя видимого преимущества может и не быть. Ведь ни одна из фигур не потеряна.

– Именно так и произошло, – печально закончил Брэнч. – ПВК обоих флотов действуют с максимальной эффективностью. Однако противник имеет преимущество, которое тщательным образом развивает. И мы ничего не можем сделать в противовес.

– Но как это случилось? – спросил Элснер. – Кто допустил ошибку?

– ПВК определили случай ошибки, – пояснил Брэнч. – Исход войны был заложен в нашем стартовом боевом порядке.

– Что вы имеете в виду? – спросил Элснер, отставляя стакан.

– Только то, что сказал. Боевой порядок флота был установлен за несколько световых лет от места сражения, еще до того, как мы вошли в соприкосновение с флотом противника. Этого оказалось достаточно. Достаточно для ПВК, по крайней мере.

– В утешение можно лишь добавить, – опять влез Маргрейвс, – что, если бы шансы были пятьдесят на пятьдесят, преимущество с тем же успехом могло оказаться и у нас.

– Мне нужно разобраться в этом получше, – заявил Элснер. – Я пока еще всего не понимаю.

– Война проиграна. Что вам еще хочется знать? Элснер покачал головой.

– Я духом пал, а потому попался в сети злого рока, – процитировал Маргрейвс. – Неужто стоит после этого винить меня в грехопадении?

Лейтенант Нильсон сидел у орудийного пульта, сцепив пальцы в замок, поскольку испытывал почти непреодолимое желание нажать на кнопки.

Красивенькие кнопочки.

Лейтенант выматерился и засунул руки под себя. Он обещал генералу продолжать. А что продолжать – неважно. Минуло три дня с тех пор, как он последний раз видел генерала, а он все еще был назначен продолжать. Лейтенант сконцентрировал все внимание на шкалах пульта.

Чувствительные стрелки индикаторов колебались и подрагивали, постоянно измеряя расстояние и устанавливая дальнобойность ствола. Стрелки индикаторов точной настройки опускались и поднимались в соответствии с маневрами корабля, приближаясь к красной линии, но ни разу не доходя до нее.

Красная линия означала готовность. Стоит лишь маленькой черной стрелочке пересечь красную черточку, он должен открыть огонь.

Лейтенант ждал уже целый год, наблюдая за маленькой стрелкой. Маленькой стрелкой. Маленькой стрелкой. Маленькой стрелкой...

Прекрати.

...когда нужно открывать огонь.

Лейтенант Нильсон вытащил из-под себя руки и принялся изучать ногти. Брезгливо выковырнул грязь из-под ногтя и снова сцепил пальцы.

Опять посмотрел на красивые кнопочки, черную стрелку, красную черту.

И улыбнулся. Он обещал генералу. Всего три дня назад.

А потому старался не слушать, что кнопки нашептывали ему.

– Вот чего я не понимаю, – заявил Элснер, – так это почему вы не можете изменить позицию? Отступить и перегруппироваться, к примеру.

– Я объясню, – сказал Маргрейвс. – Это даст возможность Эду прерваться и выпить. Идите сюда.

Он повел Элснера к контрольному пункту. Брэнч с Маргрейвсом три дня знакомили Элснера с кораблем, скорее чтобы немного разрядиться самим, чем по какой-либо иной причине. Последний день они посвятили длительной попойке.

– Видите эту шкалу? – Маргрейвс ткнул пальцем в пульт. Пульт имел размеры около четырех футов в ширину и двадцати в длину, а с помощью расположенных на нем кнопок и переключателей велось управление движением всего флота. – Видите затемненную зону? Ею отмечен предел безопасности. Если мы применим запрещенную конфигурацию, стрелка перейдет в другую область и все полетит в тартарары!

– А что такое “запрещенная конфигурация”?

– Запрещенные конфигурации – это такие боевые порядки, которые могут обеспечить неприятелю преимущества в атаке. Или, иными словами, перемещения, которые изменяют картину вероятностных потерь настолько, что дают гарантию атаки противника.

– И потому вы можете перемещаться только в строго заданных пределах? – спросил Элснер, глядя на шкалу.

– Точно. Из бесконечного количества возможных боевых порядков мы можем выбрать лишь несколько, если хотим вести безопасную игру. Совсем как в шахматах. Скажем, вы хотите провести свою пешку на шестое поле в тыл сопернику. Но для этого необходимо сделать два хода. Однако после того как вы пойдете на седьмое поле, у вашего противника открывается свободная линия, что неизбежно ведет к мату. Конечно, если противник сам пойдет слишком нагло, преимущество изменится снова и мы атакуем.

– Но это лишь наши надежды, – вставил генерал Брэнч. – И мы молимся, чтобы враги допустили какую-нибудь ошибку. Флот находится в постоянной боевой готовности. И если наши ПВК определят, что противник где-то слишком рассредоточился...

– В этом-то и кроется причина психозов, – заключил Элснер. – Все люди на грани нервного срыва в ожидании шанса, который, как они уверены, так и не появится. И тем не менее они продолжают ждать. Сколько еще, по-вашему, это продлится?

– Перемещения и проверки могут занять больше двух лет, – сказал Брэнч. – После чего противник окажется в оптимальном атакующем боевом порядке, имея. двадцать девять процентов вероятностных потерь против наших девяноста трех. Враги просто будут обязаны атаковать, иначе вероятность начнет изменяться в нашу пользу.

– Эх вы, черти несчастные, – мягко произнес Элснер. – Ждать шанса, который никогда не появится, зная, что рано или поздно космос уничтожит вас.

– Зато как славно, – сказал Маргрейвс с инстинктивным отвращением к симпатии, проявленной гражданским.

В коммутаторе что-то зажужжало. Генерал Брэнч подошел и воткнул в гнездо штекер. “Алло? Да. Да... Верно, Уильямс. Верно”. И отключил связь.

– Полковник Уильямс вынужден запереть своих людей в каютах, – объяснил Брэнч. – В третий раз за месяц. Я должен заняться с ПВК. Необходимо просчитать новую конфигурацию, которая учтет вывод его группы.

Он подошел к пульту и принялся нажимать кнопки.

– Безумья дух и здесь витает, – заявил Маргрейвс. – Ну и каковы ваши планы, мистер Представитель Президента?

– О да, – сказал лейтенант Нильсон смеющейся комнате. – О да.

И глядя на все кнопки сразу, лейтенант думал и радостно улыбался своим мыслям.

Какая глупость. Джорджия.

Нильсон принял всепоглощающую глубину святости, накинул ее на плечи. Откуда-то слышалось птичье пение.

Конечно.

Три красные кнопки. Нажать. Три кнопки зеленые. Нажать. Четыре шкалы. Переместил”.

"Ого – Нильсон свихнулся”.

– Три – это за меня, – произнес Нильсон и украдкой коснулся лба. Затем снова потянулся к клавиатуре.

В его мозгу переплетались невообразимые ассоциации, производимые неисчислимыми раздражителям”.

«Лучше упрятала, его в дурдом. Осторожно!»

Ласковые руки обняли меня, когда я нажал две коричневые за маму и одну, главную, за всех остальных.

«Не дайте ему открыть огонь из этого орудия!»

А я поднимаю руки и лечу, лечу.

– Есть ли какая-нибудь надежда в отношении этого парня? – спросил Элснер после того, как они заперли Нильсона в камере.

– Кто его знает, – ответил Брэнч. На его широком лице играли желваки. Внезапно он развернулся, закричал и со всей силой врезал кулаком по стальной стене. Потом фыркнул и застенчиво улыбнулся. – Глупо, не правда ли? Маргрейвс пьет. Я выпускаю пар, колошматя стены. Пойдемте лучше перекусим.

Офицеры питались отдельно от солдат. Брэнч опасался, что с некоторыми из них могли расправиться психопаты из команды. Лучше уж держать их порознь.

Во время еды Брэнч вдруг повернулся к Элснеру.

– Приятель, я не сообщил тебе всей правды. Я сказал, что это может продлиться два года? Послушай, люди не выдержат столько. Я и сам не знаю, смогу ли удержать флот больше двух недель.

– И что же вы предлагаете?

– Не знаю, – ответил Брэнч.

Он все еще отказывался рассматривать возможность капитуляции, хотя и знал, что это был единственный реалистичный ответ на вопрос Элснера.

– Я не вполне уверен, – заявил Элснер, – но все же считаю, что решение вашей дилеммы есть. Офицеры перестали жевать и уставились на него.

– У вас найдется для нас какое-нибудь супероружие? – поинтересовался Маргрейвс. – Дезинтегратор за пазухой?

– Боюсь, нет. Но думаю, оттого, что вы так близко столкнулись с проблемой, вы и не видите здесь никакого просвета. Именно тот самый случай, когда за деревьями не видно леса.

– Продолжайте, – методично пережевывая хлеб произнес Брэнч.

– Подойдите к Вселенной с точки зрения ПВК. Как к строго причинно-следственному миру, где в логической последовательности каждый результат имеет свою причину и каждый фактор может быть мгновенно просчитан. Но это не будет картиной реального мира. ПВК рассчитаны на то, чтобы видеть специализированную Вселенную и проводить экстраполяцию на ее базисе.

– Ну и как бы вы поступили? – спросил Маргрейвс.

– Надо разорвать связь соединений, – сказал Элснер. – Привести мир к неопределенности. Ввести человеческий фактор, который машины просчитать не смогут.

– Интересно, как это вы введете в шахматную партию фактор неопределенности? – спросил Брэнч.

– Да просто плюнуть на решающий момент, и все тут. Как это просчитает машина?

– А никак. Она классифицирует ваш плевок как постороннюю помеху и проигнорирует его.

– Верно. – Элснер на секунду задумался. – А само сражение... Сколько времени оно продлится, если считать от начала боевых действий?

– Минут шесть, – ответил Брэнч. – Плюс-минус двадцать секунд.

– Ага, значит, это подтверждает мою идею, – заявил Элснер. – Аналогия шахматной партии, примененная вами, ошибочна. Здесь нет реального сравнения.

– Зато это очень удобный способ сравнения, – заметил Маргрейвс.

– Но неверный. Шах и мат королю не эквивалентен уничтожению всего флота, впрочем, как и другие шахматные комбинации. В шахматах игра ведется по правилам, предварительно согласованным игроками. В данной игре вы можете сыграть по собственным правилам.

– Данная игра имеет присущие самой себе правила, – сказал Брэнч.

– Нет, – не согласился Элснер. – Только ПВК играют по правилам. Разве нет? Предположите, что можно обойтись без ПВК. Пусть каждый командир полагается лишь на себя и атакует по собственному усмотрению, а не по боевой схеме. Что тогда случится?

– Ничего не получится, – сказал Маргрейвс. – ПВК вдобавок обладают способностью подводить итоги общего положения дел, основываясь на базисе возможностей планирования среднего человека. Более того, они управляют наступлением в несколько раз быстрее человека. Это будет напоминать стрельбу по глиняным болванам.

– Но вы должны попытаться сделать хоть что-нибудь, – настаивал Элснер.

– Подождите-ка минутку, – сказал Брэнч. – Вы можете развивать какие угодно теории. Но я знаю, что мне сообщают ПВК, и верю им. Пока еще я командующий флотом и не собираюсь рисковать жизнями подчиненных ради каких-то дурацких прожектов.

– Дурацкие прожекты порой выигрывают войны, – ответил Элснер, – Обычно они их проигрывают.

– Согласно вашему собственному признанию, война и так проиграна.

– Я могу еще ждать, когда неприятель допустит ошибку.

– И вы считаете, это произойдет?

– Нет.

– Ну и тогда?..

– Я намерен ждать.

Трапеза была завершена в тягостной тишине. После чего Элснер ушел в свою каюту.

– Ну, Эд? – спросил Маргрейвс, расстегивая рубашку.

– Гну, – огрызнулся генерал. Он вытянулся на кровати и попытался собраться с мыслями. Это уже слишком. Лотстака. Предрешенные сражения. Предстоящий разгром. Он хотел было врезать кулаком по стене, но удержался. И так уже растянуты сухожилия. Ему надо поспать.

В полузабытьи, находясь на грани сна и дремы, генерал услышал щелчок.

Дверь!

Брэнч выпрыгнул из кровати и дернул ручку. Затем навалился на дверь всем телом.

Заперто.

– Пристегнитесь, пожалуйста, генерал. Мы атакуем, – раздался по внутренней связи голос Элснера. – Я изучил клавиатуру на вашем пульте, сэр, и отыскал включение магнитных затворов. Огромное удобство в случае мятежа, не правда ли?

– Идиот! – заорал Брэнч. – Ты всех нас погубишь! ПВК...

– Отключил я ваши ПВК, – вежливо объяснил Элснер. – Сам я довольно логичный парень и, кажется, знаю, какой плевок побеспокоит их.

– Да он же просто псих! – крикнул Маргрейвс. И они вдвоем бросились на стальную дверь. И тут же оказались на полу.

– Всем стрелкам, огонь – по усмотрению! – радировал Элснер флоту.

Корабль пришел в движение. Атака началась.

Точки поплыли навстречу друг другу, пересекая ничейное пространство космоса.

И соединились! Сражение началось.

Шесть минут по человеческому времяисчислению. Часы – по мерке скоростного электронного шахматиста. Шахматист за мгновение проверил свои фигуры в поисках боевой схемы атаки, Схемы не было!

Половина фигур соперника-шахматиста понеслась в космос, полностью нарушив правила партии. Наступление велось по всем флангам. Фланги разъединялись, воссоединялись снова, вырывались вперед, разрушая свои боевые порядки и создавая их вновь.

Нет схемы?

Должна быть. Шахматист знал, что все имеет схему. Вопрос лишь в том, как ее найти. Необходимо только проанализировать проделанные ходы и вычислить дальнейшие, чтобы просчитать предполагаемый итог партии.

Итог был – хаос!

Точки мчались во все стороны, расходились под прямыми углами, останавливались и возвращались, делая совершенно бессмысленные ходы.

Что это означает? – спросил себя шахматист с холодным беспристрастием металла. Он ожидал появления узнаваемой комбинации, безо всяких эмоций наблюдая, как его фигуры снимаются с доски.

– Сейчас я выпущу вас из каюты, – сообщил Элснер. – Но не пытайтесь остановить меня. Думаю, я выиграю это сражение.

Замок открылся. Генерал с полковником со всех ног помчались по коридору к мостику, собираясь разорвать Элснера на мелкие кусочки.

Ворвавшись в рубку, они замерли.

Экран показывал огромное количество точек землян, плавающих вокруг рассеянных точек противника.

Однако остановило их вовсе не это зрелище, а Нильсон. Лейтенант смеялся, а его руки порхали над переключателями и кнопками главного пульта управления.

ПВК монотонно бубнил: “Земля – восемнадцать процентов. Потери противника – восемьдесят три процента. Восемьдесят четыре. Восемьдесят, шесть. Земля – девятнадцать процентов”.

– Мат! – закричал Элснер. Он стоял рядом с -Нильсоном, сжимая в руке разводной ключ. – Множественность схем. Я подсунул неприятельским ПВК нечто такое, что они не сумели переварить. Атака при явном отсутствии схемы. Бессмысленные боевые порядки.

– Но они-то что делают? – спросил Брэнч, показывая на тающие точки противника.

– Все еще рассчитывают на своего шахматиста, – пояснил Элснер. – До сих пор ждут от его свихнувшегося разума выдачи информации о боевом порядке атаки. Слишком много веры в машины, генерал. А вот этот человек и понятия не имеет, что ведет стремительное наступление.

..И нажать еще три – за папу, на ветвях оливы я всегда хотел, две-две-две, к любимой с пряжками на туфельках, коричневая, все коричневые кнопки вниз, восемь красных – за грех...

– А гаечный ключ зачем? – спросил Маргрейвс.

– Ах это? – Элснер взвесил в руке ключ. – Чтобы после наступления отключить Нильсона.

...И пять – за любовь, и черная, все черные, любимая, кнопки нажать, когда я юным был совсем, я помню брошку на траве...

## ВЕЧНОСТЬ

Перевод с английского М.Черняева

С такой крупной ставкой Чарлсу Денисову не следовало допускать небрежности. Изобретатель вообще не должен позволять себе небрежности, особенно если изобретение крайне значимо и явно патентабельно. Слишком уж много развелось загребущих рук, готовых захапать все, что принадлежит другому; да и людей, жирующих на творчестве неискушенных ученых, куда больше чем нужно.

Определенный параноидальный заскок сослужил Денисону неплохую службу, но ему явно не хватало жизненно важных свойств, необходимых каждому изобретателю. Однако он не осознавал всей степени собственной небрежности, покуда пуля, выпущенная из пистолета с глушителем, не выбила кусочек гранитной стены всего в трех дюймах от его головы. Вот тогда-то он и понял. Но, как это зачастую случается, понимание пришло слишком поздно.

Отец оставил Чарлсу Денисону не такое уж и скромное состояние, а посему он поступил в Гарвард и, отслужив положенный срок в военно-морских силах, имел возможность продолжить образование. Когда Денисову исполнилось тридцать два, он занялся частными исследованиями в собственной небольшой лаборатории в Ривердейле, штат Нью-Йорк. Областью его деятельности была биология растений; он опубликовал, несколько заслуживающих внимания статей и даже продал свою разработку нового инсектицида одной развивающейся корпорации. Гонорары помогли Денисону расширить возможности личной деятельности.

Денисону нравилось работать в одиночку. Это соответствовало его характеру, довольно замкнутому, но вовсе не мрачному. Два-три раза в год он приезжал в Нью-Йорк посмотреть кое-какие спектакли и фильмы, не пренебрегая при этом представившимся поводом пару раз как следует выпить, после чего, удовлетворенный проведенным временем, возвращался домой, к своему добровольному уединению. Он вел холостяцкую жизнь, и, казалось, судьба предопределила ему оставаться таким.

Вскоре после того как Денисон отметил свое сорокалетие, он натолкнулся на некую весьма интригующую путеводную нить, которая выводила его в совершенно иную область биологии. Денисон последовал за этой нитью и, распутывая таинственный клубок, медленно развивал гипотезу. Через три года, благодаря счастливому случаю, он получил окончательные доказательства.

Денисон изобрел самый эффективный эликсир долголетия. Он не служил защитой против насильственной смерти, однако при прочих условиях мог быть справедливо назван сывороткой бессмертия.

Вот тут-то и пришло время для осмотрительности, однако годы уединения лишили Денисона необходимой осторожности по отношению к людям и их побуждениям. Он относился с заметным невниманием к окружавшему его миру, и ему никогда не приходило в голову, что мир-то вовсе не относился с таким же невниманием к нему.

Денисон думал только о своей сыворотке. Конечно, она была ценным и оригинальным открытием. Но вот относилась ли она к тому разряду изобретений, которые необходимо публиковать? Готов ли мир получить эликсир долголетия?

Подобные размышления никогда не приводили Денисона в восторг. Однако со времени появления атомной бомбы многим ученым пришлось учитывать и этическую сторону своей работы. Денисом тоже учел ее и решил, что бессмертие неизбежно.

Человечество всегда выискивало и исследовало тайны природы, пытаясь уяснить, что как устроено и каким образом действует. Если бы один не открыл огня, рычага, пороха, атомной бомбы или бессмертия, то это обязательно сделал бы другой. Человек хотел знать все тайны природы, и способа сокрыть их просто не существовало.

Приняв на вооружение эту мрачную, но удобную философию, Денисон уложил в портфель все формулы и доказательства, засунул в карман пиджака бутылочку готового продукта на две унции и покинул свою ривердейдскую лабораторию. Уже наступил вечер, а потому Денисон планировал провести ночь в хорошем городском отеле, посмотреть фильм и на следующий день отправиться в вашингтонское Бюро патентов.

В метро Денисон с головой ушел в чтение газеты и едва ли замечал находившихся рядом людей. Он заметил их только тогда, когда человек, сидящий справа, ткнул ему под ребра чем-то твердым. Денисон повернулся и увидел вздернутый носик маленького пистолета, упиравшегося ему в бок. Развернутая газета скрывала оружие от глаз других пассажиров.

– В чем дело? – спросил Денисон.

– Передайте сюда, – велел сосед.

Денисон был ошеломлен. Об открытии знал кто-то еще кроме него самого. Откусе? И как они посмели грабить его прямо в вагоне метро?

Потом он решил, что у него просто хотят отобрать деньги.

– У меня совсем немного, – хрипло произнес Денисон, потянувшись за бумажником.

Сидевший слева мужчина наклонился и шлепнул по портфелю.

– Не деньги, – сказал он. – Микстуру бессмертия.

Каким-то непостижимым образом они о ней знали. А что, если отказаться отдать портфель? Посмеют ли они открыть пальбу в вагоне? Правда, оружие очень малого калибра, и шум выстрелов будет заглушен грохотом метро. А может, риск оправдывает себя за такой грандиозный приз, которым обладал Денисон?

Он быстро окинул их взглядом. Ничем не примечательные люди, одетые неброско, скорее даже мрачновато. Вид их одежды вызвал у Денисона какие-то неприятные воспоминания, но времени подробно копаться в памяти у него теперь попросту не было. Пистолет больно упирался в ребра.

Поезд подходил к станции. Денисон взглянул на человека слева и уловил отблеск света на крошечном шприце.

Многие изобретатели, занятые исключительно собственными мыслями, имеют замедленные реакции. Но Денисон служил на флоте и командовал орудийным расчетом. А потому сейчас он не стал считать себя пассивным участником событий. Да будь он проклят, если с такой легкостью отдаст свое изобретение.

Денисон рванулся с места, и шприц проткнул рукав пиджака, не задев руки. Он с размаху ударил портфелем человека с пистолетом и попал ему в лоб металлическим уголком. Двери открылись, и Денисон выскочил из вагона, оставив позади выпучивших от изумления глаза грабителей, промчался вверх по лестнице и выбежал на улицу.

Оба грабителя – один с окровавленным лбом – гнались за ним. Денисон мчался вперед, не разбирая дороги и дико озираясь в поисках полицейских.

Сзади послышались крики преследователей: “Держи вора! Полиция! Полиция! Задержите его!"

Они явно были готовы к встрече с полицией и несомненно стали бы утверждать, что портфель и бутылка принадлежат им. Нелепая ситуация! Вдобавок благородное негодование и уверенность в их пронзительных голосах лишали Денисона присутствия духа. Развитие событий Денисону совсем не нравилось.

Самый лучший выход из создавшегося положения – конечно, полицейский. В портфеле полно документов, подтверждавших его личность. А его имя даже обозначено на наружной стороне крышки портфеля, Один взгляд скажет любому...

Денисон заметил отблеск металлической пластинки. Он на бегу взглянул на нее – и оцепенел, увидев на воловьей коже крышки портфеля металлическую пластинку, прикрепленную на том месте, где раньше было обозначено его имя.

Очевидно, это сделал человек, сидевший в вагоне слева от Денисона, когда хлопнул по портфелю.

Денисон ковырнул пластинку, но та держалась крепко.

"Собственность Эдварда Джеймса Флайерти, Смитфилдский институт”, – значилось на табличке.

Возможно, от полицейского будет не так уж много проку.

Однако эта проблема имела чисто академический характер, поскольку на переполненной Бронкс-стрит Денисон не замечал ни одного полицейского. Люди шарахались в стороны, когда Денисон пробегал мимо, с разинутыми ртами глазели на погоню, но не вмешивались. Ему никто не помогал, но никто и не мешал. Однако преследователи продолжали вопить:

«Держи вора! Держи вора!»

Весь длинный квартал уже был настороже. Люди, словно медлительная домашняя скотина, неохотно включались в действие. Побуждаемые возмущенными криками преследователей, некоторые уже начали предпринимать неуверенные попытки остановить Денисона.

Если он не уравновесит шкалу общественного мнения, то столкнется с определенными неприятностями. Денисон переборол застенчивость и закричал: “На помощь! Грабят! Задержите их!"

Однако его голосу не хватало морального негодования и абсолютной убежденности в своей правоте, присущих двум пронзительным голосам преследователей.

Молодой крепыш уже было преградил путь Денисону, но в последний момент какая-то женщина утянула его в сторону.

– Не нарывайся на неприятности, Чарли.

– Почему никто не позовет полицейского?

– Да? А где они, зги полицейские?

– Я слышал, на большом пожаре в районе 178-й стрит.

– Мы могли бы остановить этого типа.

– Давай начинай. А я за тобой.

Дорогу Денисону внезапно преградила четверка ухмыляющихся юнцов в черных мотоциклетных куртках и ботинках, возбужденная шансом поразвлечься и с наслаждением предвкушающая возможность почесать кулаки во имя закона и порядка.

Увидев их, Денисон резко свернул с тротуара и помчался через дорогу на противоположную сторону улицы. И едва не угодил под автобус.

Он быстро увернулся, упал, поднялся и побежал дальше.

Плотный поток транспорта задержал преследователей. Денисон свернул в боковую улицу, пробежал ее до конца и выбежал на другую, слыша, как постепенно стихают визгливые голоса погони.

Он находился в квартале массивных многоквартирных домов. Легкие Денисона горели, словно он дышал пламенем пышущей жаром печи, а в левом боку кололо так, будто он был прошит насквозь раскаленной докрасна проволокой. Тут уж ничем не поможешь, надо только передохнуть.

И вот тут-то первая пуля, выпущенная из бесшумного оружия, выбила кусочек из гранитной стены всего в трех дюймах от головы Денисона. Именно тогда он осознал всю степень своей беспомощности.

Денисон вытащил из кармана бутылочку. Он-то надеялся провести с сывороткой большое количество экспериментов, прежде чем опробовать ее на людях. Однако теперь выбора не оставалось. Денисон вытащил пробку и единым духом проглотил содержимое.

И тут же побежал снова, поскольку в гранитную стену ударила еще одна пуля. Огромные кварталы многоквартирных домов, тихие и чужие, казалось, никогда не кончатся. На улицах даже не было пешеходов – только Денисон, куда медленнее, чем раньше, бежавший мимо необъятных домов с пустыми глазницами окон.

Сзади него появился длинный черный автомобиль, обшаривающий светом фар двери и проулки. Неужели полиция?

– Вот он! – раздался пронзительный крик одного из преследователей.

Денисов нырнул в узенький переулок между домами, пробежал его насквозь и выскочил на другую улицу. Но там уже стояли еще два подобных автомобиля. Расположившись по противоположным сторонам квартала, автомобили светили фарами навстречу друг другу, пытаясь поймать Денисона в перекрестье лучей. Переулок, откуда выбежал Денисон, тоже был освещен светом фар первого автомобиля. Окружили!

Денисон метнулся к ближайшему дому и рванул дверь. Заперто. Автомобили приближались. И, глядя на них, Денисон вспомнил неприятные ассоциации, уже возникавшие у него в метро.

Оба автомобиля были... катафалками.

Грабители в метро своими угрюмыми лицами, мрачной одеждой, монотонными галстуками и визгливыми негодующими голосами напоминали ему гробовщиков. Они и были гробовщиками!

Ну конечно! Конечно же! Нефтяные компании могли выразить желание заблокировать изобретение дешевого горючего нового типа, которое лишало бы их прибылей; стальные корпорации могли пытаться Остановить развитие недорогого, но более прочного, чем сталь, пластика...

А производство сыворотки бессмертия обрекало на крах владельцев похоронных бюро.

За работой Денисона и тысяч других исследователей-биологов велось пристальное наблюдение. И как только он сделал открытие, к этому уже были готовы.

Катафалки остановились. Из них вышли мрачные респектабельные люди в черных костюмах и жемчужно-серых галстуках и со всех сторон обступили Денисона. Портфель тут же вырвали из рук, и он мгновенно почувствовал укол иглы в плечо. Не успев ощутить предобморочное головокружение, Денисон потерял сознание.

Придя в себя, он заметил, что сидит в кресле, по обе стороны которого стоят вооруженные люди. Прямо перед Денисоном расхаживал невзрачного вида низенький толстяк в строгом костюме.

– Меня зовут Беннет, – представился толстячок. – Мистер Денисон, прошу прощения за насилие, которому вы подверглись. О вашем изобретении мы узнали в самый последний момент, и потому нам пришлось пойти на некоторые импровизации. Пули были только средством напугать и задержать вас. Убийство не входило в наши планы.

– Ага. Вы просто хотели украсть мое открытие, – сказал Денисон.

– Не совсем, – возразил мистер Беннет. – Секретом бессмертия мы владеем давно.

– Понятно. Значит, вы хотели утаить бессмертие от людей, чтобы сохранить свой проклятый похоронный бизнес.

– Ну разве можно быть таким наивным? – улыбнулся мистер Беннет. – Ни я, ни мои товарищи – не гробовщики. Мы придумали такую маскировку, чтобы правдоподобнее мотивировать свои действия в случае, если бы наш план захватить вас провалился. Тогда и другие подумали бы точно так же, и только так – как и вы, – что главной нашей целью было обезопасить свой бизнес.

Денисон нахмурился и, наблюдая за толстяком, ждал продолжения.

– Маскировка для нас – обычное дело, – все еще улыбаясь, пояснил мистер Беннет. – Возможно, до вас доходили слухи о новом карбюраторе, разработку которого прикрыли бензиновые компании? Или об универсальном источнике пищи, который утаивают главные поставщики продовольствия? Или о новом синтетическом материале, которому так и не дали появиться хлопкопроизводители? Это все наша работа! А изобретения закончили свой путь здесь.

– Вы пытаетесь произвести на меня впечатление? – спросил Денисон.

– Естественно.

– Зачем же вам понадобилось мешать мне запатентовать сыворотку бессмертия?

– Мир еще не готов для нее, – объяснил мистер Беннет.

– Он не готов для многого, – заявил Денисон. – Почему же вы не заблокировали изобретение атомной бомбы?

– Пытались. Хотели сделать это под маской корыстных интересов угле– и нефтедобывающих компаний, но допустили ошибку. Однако в других случаях мы добились успеха поразительное количество раз.

– И какова же ваша цель?

– Благополучие Земли, – торжественно провозгласил мистер Беннет. – Представьте себе, что произойдет, если люди получат вашу сыворотку. Проблемы рождаемости, производства пищи, жизненного пространства – осложнится буквально все. Напряженность усилится, и война станет реальной угрозой...

– Да ну? – удивился Денисон. – А по-моему, дела и сейчас обстоят именно таким образом. И без всякого там бессмертия. Более того, вопли о гибели мира раздавались после любого изобретения или открытия. Будь то порох, печатный пресс, нитроглицерин, атомная бомба – все они давно бы уничтожили человечество. Однако люди научились управлять ими. Именно так и должно быть! Вы не сможете повернуть историю вспять и закрыть уже сделанное кем-то открытие. Уж если оно есть, человечество должно о нем узнать!

– Да, но с кровавыми, бессмысленными и бесполезными последствиями, – с отвращением заметил мистер Беннет.

– Человек таков, каков он есть.

– Нет, если руководить им надлежащим образом, – заявил мистер Беннет.

– Нет?

– Именно нет, – подтвердил мистер Беннет. – Видите ли, сыворотка бессмертия обеспечит решение проблемы политической власти. Правление неизменной просвещенной элиты – гораздо лучшая форма правления, несравненно лучшая, чем подверженная ошибкам недееспособная демократия. Но обратимся к истории: такая элита – монархия, олигархия, диктатура или же хунта – не способна увековечить себя. Лидеры умирают, а последователи начинают драться друг с другом за власть, после чего неизбежно наступает хаос. С бессмертием этот последний недостаток будет ликвидирован, то есть не будет прерываться линия лидерства, поскольку лидеры воцарятся навсегда.

– Постоянная диктатура, – съязвил Денисон.

– Да. Постоянное правление небольшой, тщательно отобранной элитарной группы, основанное на исключительном праве обладания бессмертием. Такова историческая неизбежность. Единственный вопрос в том, кому первому удастся захватить власть.

– И вы считаете, что это сделаете именно вы, – заявил Денисон.

– Конечно, наша организация пока еще малочисленна, но абсолютно крепка. И она укрепляется с каждым новым изобретением, попадающим к нам в руки, и каждым новым ученым, присоединяющимся к нам. Пришло наше время, Денисон! Мы бы хотели видеть вас в своих рядах, среди элиты.

– То есть вы хотите, чтобы я присоединился к вам? – изумился Денисон.

– Естественно. Наша организация нуждается в мозгах ученых, способных спасти человечество от самого себя.

– Нет уж, увольте, – сказал Денисон. Сердце его учащенно забилось.

– Вы не хотите к нам присоединиться?

– Мне бы хотелось видеть всех вас повешенными. Мистер Беннет задумчиво кивнул и сморщил маленькие губки.

– Вы выпили свою сыворотку – не так .ли? Денисон кивнул.

– Полагаю, это означает, что вы убьете меня прямо сейчас?

– Мы не убиваем, – сказал мистер Беннет. – Мы в основном выжидаем. Я думаю, вы разумный человек и, вероятно, еще посмотрите на суть вещей с нашей точки зрения. Мы будем рядом очень-очень долго. Поэтому воля ваша. Уведите его.

Денисова посадили в лифт и опустили глубоко под землю. Потом провели во длинному коридору, вдоль которого стояли вооруженные люди. Денисон с конвоирами прошли четыре массивные двери и остановились у пятой. Узника втолкнули внутрь, и дверь за ним закрылась.

Он попал в большое, хорошо обставленное помещение. Примерно двадцать человек, находившихся там, подошли поприветствовать его.

Один из них, приземистый, кряжистый мужчина, оказался старым знакомым Денисона по университету.

– Неужто Джим Феррис?

– Точно, – подтвердил Феррис. – Добро пожаловать в Клуб бессмертных, Денисон.

– Я читал, что ты в прошлом году погиб в авиакатастрофе.

– Я просто... исчез, – с печальной улыбкой заметил Феррис. – После изобретения сыворотки бессмертия. Так же, как и прочие.

– Все?

– Из присутствующих здесь пятнадцать человек изобрели сыворотку независимо друг от друга. Остальные добились успехов в других областях. Самый старый член нашего клуба – доктор Ли, изобретатель сыворотки, пропавший в Сан-Франциско в 1911 году. А ты – наше последнее приобретение. Наш клуб, наверное, самое охраняемое на Земле место.

– Тысяча девятьсот одиннадцатый! – только и смог вымолвить Денисон. На него навалилось отчаяние, и он тяжело рухнул в кресло. – Значит, надежды на спасение нет?

– Никакой. Нам предоставлены четыре возможности, на выбор, – объяснил Феррис. – Некоторые уходят от нас и присоединяются к “гробовщикам”. Другие кончают жизнь самоубийством. Третьи – их немного – сходят с ума. А оставшиеся образовали Клуб бессмертных.

– Для чего? – изумленно спросил Денисон.

– Чтобы выбраться отсюда, – ответил Феррис. – Добыть свободу и подарить наши открытия миру. Чтобы преградить этим зарвавшимся диктаторчикам путь наверх.

– Но ведь они же должны быть в курсе ваших планов.

– Конечно. Однако они позволяют нам жить, потому что – и довольно часто – кое-кто теряет надежду и присоединяется к ним. И они не думают, что мы когда-нибудь вырвемся отсюда. Они слишком самодовольны. Типичный недостаток всех новоявленных элит и основная причина их падения.

– Но ты же сказал, что это самое охраняемое место на Земле.

– Да, – подтвердил Феррис.

– А кто-нибудь из вас пытался отсюда выбраться за последние пятьдесят лет? Ведь для освобождения понадобится вечность!

– Вечность – как раз именно то, что мы имеем, – сказал Феррис. – Однако мы надеемся, что столь длительный срок нам не потребуется. Каждый новичок приносит свои планы и идеи. Что-нибудь да сработает, обязательно.

– Вечность. – Денисон закрыл лицо руками.

– Ты можешь присоединиться к ним, – твердым голосом произнес Феррис. – Или покончить с собой. Либо просто сидеть в уголке и потихонечку сходить с ума. Выбирай.

Денисон уставился в потолок.

– Я должен быть честен и с вами и с собой. Не уверен, что мы выберемся. Более того, я даже не уверен, что кто-нибудь из вас думает, будто мы сможем это сделать.

Феррис пожал плечами.

– А с другой стороны, – продолжал Денисон, – считаю это чертовски привлекательной идеей. И если вы введете меня в курс дела, я пожертвую всем ради проекта “Вечность”. И будем надеяться, что их самодовольство сохранится.

– Наверняка, – сказал Феррис.

Освобождение, конечно, не потребовало вечности. Через каких-то сто тридцать семь лет Денисону и его коллегам удалось вырваться из заточения и раскрыть заговор “гробовщиков”. “Гробовщики” предстали перед Высшим Судом по обвинению в похищении людей, тайной подготовке свержения правительства и нелегальном владении бессмертием. Вину признали по всем статьям обвинения, а наказание определили суммарным сроком.

Однако Денисон и его коллеги тоже незаконно обладали бессмертием, что являлось исключительной привилегией нынешней правящей элиты. Их не предали смертной казни ввиду большой услуги, оказанной государству Клубом бессмертных.

Но прощение оказалось преждевременным. Спустя несколько месяцев члены Клуба бессмертных ушли в подполье, открыто провозгласив своей целью свержение правящей элиты и распространение бессмертия в массы. Проект “Вечность”, как именовали его сами члены клуба, получил поддержку у диссидентов, которых еще не успели арестовать. Однако это не считалось серьезной угрозой.

Но сия уклонистская акция никоим образом не умаляет славы Клуба, коей он себя покрыл, совершив побег от “гробовщиков”. Гениальный способ, с помощью которого Денисон и его коллеги выбрались из, казалось бы, неприступной тюрьмы, используя лишь стальную пряжку от брючного ремня, моток вольфрамовой проволоки, три куриных яйца и двенадцать химикалий, без труда и задержки добываемых из человеческого тела, слишком хорошо известен, чтобы о нем здесь липший раз упоминать.

## НОСИТЕЛЬ ИНФЕКЦИИ

Перевод с английского Л.Резника

Эдвард Экс проснулся, зевнул и потянулся. Потом покосился на солнечный свет, льющийся через открытую восточную стену его однокомнатной квартиры, и позвал одежду.

Она не подчинилась! Экс прогнал сон и повторил приказ. Но дверь шкафа осталась закрытой, а одежда не двигалась. Основательно встревоженный. Экс вскочил с кровати. Он вновь начал было формулировать ментальную команду, но остановил себя. Нельзя паниковать. Если одежда не подчиняется, значит, в этом виновато его полусонное состояние.

Экс неторопливо повернулся и подошел к восточной стене. Он откатил ее ночью и сейчас остановился там, где обрывался пол, и взглянул на город.

Было раннее утро. Молочники уже разносили молоко по террасам. Мужчина в вечернем костюме пролетел мимо, как раненая птица. Пьян, заключил Экс по неуверенной левитации. Мужчина накренился, увернулся от молочника и, недооценив высоту, упал с двух футов. Чудом сохранив равновесие, он потряс головой и продолжил свой путь пешком.

Экс ухмыльнулся, наблюдая, как тот, покачиваясь, брел по улице. Там для него будет безопаснее. Никто не пользуется улицами, кроме нормалов или психов, которые по какой-нибудь причине решили прогуляться. Но лавировать в таком состоянии... Либо его зажмет телепортационный парашют, либо он свернет себе шею между домами.

За окном пролетел разносчик газет. Из кармана на его бедре высовывались защитные очки. Паренек выровнял дыхание и взлетел к особняку, выстроенному на крыше двадцатиэтажного небоскреба.

Особняк, – думал Экс, – вот это жизнь! Он жил на четвертом этаже такого старого здания, что здесь была даже лестница с лифтом. Вот когда он закончит Университет Микровски... когда получит степень...

Но сейчас не время мечтать. Мистер Оплен не любил опозданий, а работа в его магазине позволяла продолжать учебу.

Экс открыл стенной шкаф и оделся. Потом, совершенно спокойно, приказал постели застелиться. Одеяло наполовину приподнялось и упало назад на кровать. Экс сердито повторил приказ. Простыни лениво разгладились, одеяло медленно поползло на место. Подушка двигаться не желала.

После пятого приказа подушка легла в изголовье кровати. Уборка постели заняла пять минут. Обычно на это требовались секунды.

Ужасная мысль потрясла Экса, его колени задрожали. Он был не в состоянии управлять простейшей телепортацией! Это – болезнь.

Но почему? Как она началась? Он не испытал никаких необъяснимых напряжений, не ломал голову над безнадежными проблемами. Он только начал жить в свои двадцать шесть! Занятия в университете шли успешно. Его главный показатель был в первой десятке, а показатель восприимчивости – у высшего уровня Спящего. Почему это должно было случиться с ним? Почему именно его угораздило подхватить последнюю оставшуюся на Земле болезнь?

– Будь я проклят, если плохо себя чувствую, – сказал Экс громко и вытер с лица пот.

Он быстро скомандовал стене закрыться, и она сделала это! Мысленной командой он открыл кран, поднял стакан, наполнил его и поднес к себе, не уронив ни капли.

– Временная блокада, – сказал он сам себе, – флюктуация. Возможно, я просто перезанимался. Больше общения – вот что мне надо.

Он послал стакан назад, любуясь его скольжением по воздуху и игрой солнечных бликов на гранях.

– Я так же хорош, как и вчера, – сказал Экс. Стакан упал и разбился.

– Просто временное потрясение, – придумал он новое оправдание.

Конечно, следует обратиться в службу пси-здоровья для проверки. Если твои пси-возможности не в порядке – не медли. Иди на обследование.

Но агенты службы пси-здоровья нервные ребята. Если он попадется им на глаза, ему гарантировано несколько лет лечения в одиночке. И все – ради безопасности.

Это будет конец. Экстраверт в высшей степени, Экс понимал, что никогда не сможет выдержать одиночного заключения. Оно полностью разрушит его пси-возможности.

– Тупицы!

Выругавшись, Экс подошел к отодвигающейся стене, посмотрел вниз, напрягся и выпрыгнул. В какое-то ужасное мгновение ему показалось, что утрачены даже основы искусства левитации. Но он взял себя в руки и полетел к магазину мистера Оплена. Летел Экс неуверенно, как раненая птица.

Штаб-квартира службы пси-здоровья располагалась на восемьсот третьем этаже гудящего от активности здания. Посыльные влетали и вылетали в огромные окна, проносились через комнату, чтобы бросить свои отчеты на стол приема. Другие отчеты телепатировались и записывались конторскими девицами с телепатической чувствительностью третьего класса. Образцы телепортировались через окна. Худенькая пси-девушка четвертого класса собирала отпечатанные бумаги и левитировала их через комнату регистрирующим клеркам.

Трое посыльных, смеясь, влетели в окно. Перелетая через комнату, один из них зацепил кипу отчетов.

– Почему вы так неосторожны? – сердито спросила девушка четвертого класса. Ее бумаги упали на пол и пришлось левитировать их назад.

– Извини, сладкая моя, – сказал посыльный, опуская отчет на стол.

Он подмигнул ей, сделал петлю под потолком и вылетел в окно.

– Нервы, – промурлыкала девушка, глядя ему вслед.

Оставленные без внимания бумаги опять стали расползаться.

Конечный продукт всей этой деятельности возвышался на черном столе старшего офицера службы пси-здоровья Пола Мэрина.

– Что-то не так, шеф?

Мэрии поднял взгляд на своего ассистента Джо Леферта и кивнул. Молча он вручил ему пять регистрационных карточек. Это были сообщения о болезнях.

– Джун Маргинелли, официантка. “Серебряная корова”, 4543, Бродвей. Наблюдения: нарушение пси-моторных функций. Диагноз: резкая потеря самоуверенности. Заразна. Карантин на неопределенное время.

Остальные донесения были о том же.

– Довольно мало, – сказал Леферт. Еще одна стопка карточек упала на черный стол. Мэрин их бесстрастно просмотрел.

– Еще шесть.

Он повернулся к большой карте Нью-Йорка и булавками отметил новые точки.

Леферту не было необходимости говорить. Даже не направленная, его мысль была достаточно сильна, чтобы Мэрин ее уловил: “ЭПИДЕМИЯ!"

– Держи это при себе, – сказал низким голосом Мэрин.

Он прошел назад к столу, размышляя, что означают одиннадцать случаев в один день, если обычная норма – один случай в неделю.

– Собери мне все сведения об этих людях, – сказал Мэрин Леферту, вручая ему регистрационные карточки. – Нужен список, с кем они были в контакте за последние две недели. И без шума.

Леферт поспешил уйти.

Мэрин чуть-чуть подождал и послал телепатический вызов Крэндолу, главе проекта Спящего. Обычно такого рода послания проходили через группу телепатически чувствительных девушек. Но Мэрин обладал пси-возможностями невероятной силы. К тому же после многих лет совместной работы у них с Крэндолом было полное взаимопонимание.

– Что такое? – спросил Крэндол. Сопроводительный идентифицирующий образ имел все, даже не поддающиеся описанию особенности человека.

Мэрин быстро обрисовал ситуацию.

– Я хочу, чтобы ты разобрался, случайный это разброс или мы имеем дело с носителем инфекции, – закончил он.

– За это с тебя причитается ужин, – телепатировал Крэндол. На самой периферии ощущений чувствовалось, что он сидит на молу и рыбачит. – Ужин в “Орлах”.

– Хорошо. У меня все данные. Пять тридцать подходит?

– Мой мальчик! Давай, пожалуйста, в шесть тридцать. Человеку моей... э-э... комплекции не пристало левитировать слишком быстро. – Завершающий образ представлял собой чрезвычайно туго набитую колбасу.

– Тогда до шести тридцати.

Контакт завершился. На мгновение Мэрин пожелал стать медиком из прошлого. Там бы у него был хороший жирный микроб для охоты.

"Диагноз: “РЕЗКАЯ ПОТЕРЯ САМОУВЕРЕННОСТИ”. Попробуй рассмотреть это под микроскопом.

Мэрин вспомнил об официантке. Первый случай. Возможно, она ставила тарелки. Сомнения пустили корни в ее мозгу за несколько часов до этого, за несколько минут... Расцвели... Тарелки упали. И сейчас девушка серьезно больна последней болезнью человечества. ПОТЕРЯ КООРДИНАЦИИ ДВИЖЕНИЙ. Ей придется отправиться в одиночку, чтобы не заражать других. На какой срок? День, год, жизнь?

Между тем некоторые из ее клиентов могли заразиться. И принести болезнь своим женам...

Мэрин сел прямо и послал телепатический вызов жене. Ее ответные мысли пришли быстро и были наполнены теплотой.

– Хэлло, Пол!

Он сообщил ей, что будет работать допоздна.

– Хорошо, – сказала она, но во всех сопутствующих мыслях чувствовалось смущение. Ей очень хотелось узнать, в чем дело, но она понимала, что муж не может ответить, и не спросила.

– Ничего серьезного, – коротко ответил Мэрин на невысказанный вопрос и тут же пожалел. Ложь, не правда, полуправда, даже маленький обман с самыми лучшими намерениями телепатировались отвратительно. Тем не менее он не взял свои слова обратно.

В пять часов служащие отделов откладывают свои бумаги и устремляются к окнам, чтобы лететь домой в Уэстчестер, Лонг Айленд и Нью-Джерси.

– Порядок, шеф, – сказал Леферт, подлетая к столу с толстым портфелем в руках, – больше никого?

– Я бы хотел, чтобы ты был наготове, – сказал Мэрин, взяв портфель, – добавь еще агентов.

– Хорошо. Что-то должно стрястись?

– Не знаю. Иди лучше ужинать.

Леферт кивнул. Его глаза заблестели, и Мэрин понял, что Леферт уже успел телепатировать жене в Гринвич, чтобы к ужину его не ждали.

Мэрин чувствовал себя очень одиноко. Только он и эта возможная эпидемия.

Точно в шесть двадцать Мэрин взял портфель и полетел к “Орлам”.

Ресторан “Орлы” висел на высоте двух тысяч футов над Нью-Йорком, опираясь на спины двухсот мужчин. Мужчины были рабочими первого класса пси, прошедшими правительственную проверку. Приближаясь, Мэрин увидел их под фундаментом здания. Ресторан плавал, легко поддерживаемый необыкновенной пси-силой.

Мэрин спустился за столик почетных гостей.

– Приветствую вас, мистер Мэрин, – сказал главный официант. – Вы должны посещать нас иногда и в других местах. Если будете в Майами, то помните, “Орлы” есть и там. Еда высшего качества.

И цены высшего качества, подумал Мэрин, заказывая мартини. Владелец “Орлов” был баловнем судьбы. Воздушные рестораны стали обычным явлением, но ресторан “Орлы”, первый среди них, все еще оставался самым популярным. А его хозяин ухитрялся не платить даже налог с собственности, так как после закрытия ресторана улетал на свою базу в Пенсильвании.

Терраса начала приподниматься; когда прибыл запыхавшийся и вспотевший Крэндол.

– Боже мой, – выдохнул он, садясь, – почему больше нет самолетов? Всю дорогу дул встречный ветер, Виски со льдом.

Официант поспешил за заказом.

– Что у тебя так неожиданно появилось к выходному? – спросил Крэндол. – Полеты на длинные дистанции – для сильных молодых обезьян. А я работник умственного труда. Как твоя жена?

– Так же, – сказал Мэрин и бесстрастно улыбнулся.

Он заказал обед и вручил Крэндолу портфель.

– Гм-м.

Крэндол склонился над страницами. По мере запоминания информации его породистое лицо с резкими чертами приобретало все более рассеянное выражение.

Пока Крэндол читал, Мэрин окинул взглядом террасу. Солнце уже почти зашло, стемнело. Под ними светились огни Нью-Йорка, а над ними поблескивали звезды.

Быстро перелистывая страницы, Крэндол забыл про свой суп. Еще до того как суп остыл, все было просмотрено.

– Так-так, о чем мы будем говорить? Лучший среди пси-вычислителей, Крэндол как никто другой подходил на место главы проекта Спящего. Подобно другим вычислителям, он выполнял свою работу машинально, не обращая внимания на данные, когда память их усваивала. Бессознательно информация поглощалась, проверялась, сравнивалась, синтезировалась. За несколько минут или часов получался ответ. Но, помимо огромного таланта, Крэндол обладал недостатками. Он не мог выдержать, к примеру, тест на левитацию, предназначенный для разносчиков газет. А о телепортационных и телекинетических способностях вообще не могло быть и речи.

– Есть что-нибудь новое о Спящем? – спросил Мэрин.

– Все еще спит. Кое-кто из наших ребят сварганил технику подсознательной инфильтрации. Через пару дней будут пробовать.

– Думаешь, сработает? Крэндол засмеялся.

– Я предсказал вероятность один к одному. Высока, если сравнивать с предыдущими попытками.

Крэндолу подали речную форель, свежую, телепортированную чуть ли не из горного ручья. За ней последовало мясо для Мэрина.

– Ты думаешь, что-нибудь подействует? – спросил Мэрин.

– Нет. – Лицо Крэндола стало серьезным. – Я не верю, что Спящий когда-нибудь проснется.

Мэрин нахмурился. Проект Спящего был самым важным и наименее удачным. Он начался около тридцати лет тому назад. Пси стало нормой, но все еще было непредсказуемо. Оно прошло долгий двухсотлетний путь от экспериментов Раина по экстрасенсорному восприятию, но идти надо было намного дальше.

Микровски приобрел множество талантов с пси-точки зрения. Чрезвычайно чувствительный, с пси-возможностями на уровне гения, он был самым выдающимся человеком своего времени.

С людьми, подобными Крэндолу, Майерсу Блэйсенку и другим, Микровски возглавлял телекинетические проекты, исследовал теорию мгновенного переноса в телепортации и проверял наличие новых, еще не открытых пси-возможностей.

В свободное время он работал над собственными любимыми идеями и основал Школу парапсихологических исследований, названную позднее Университетом Микровски.

То, что ДЕЙСТВИТЕЛЬНО случилось с Микровски, обсуждалось годами. Однажды Крэндол и Блэйсенк обнаружили его лежащим на диване с пульсом слабым настолько, что его почти нельзя было обнаружить. Вернуть его к жизни не удалось.

Микровски всегда верил, что разум – самостоятельная, отличающаяся от тела сущность. Некоторые считали, что он открыл технику проективного отделения разума от тела.

Но ему разум не удалось возвратить.

Кое-кто утверждал, что разум Микровски сломался из-за перенапряжения и его хозяин погрузился в состояние кататонии. В любом случае периодические попытки разбудить его оказывались безуспешными. Крэндол, Майерс и еще несколько человек поддерживали проект и получали для него все, в чем только возникала нужда. Огромная ценность гения Микровски была общепризнана.

Там, где лежало тело Спящего, выросло надгробие, ставшее Меккой для туристов.

– Есть у вас идеи, что он мог искать? – спросил Мэрин.

– Не думаю, что он сам знал это, – ответил Крэндол, принимаясь за шерри. – Чертовски странный человек, самый странный в мире. Не любил говорить о деле до тех пор, пока не мог швырнуть его тебе в лицо законченным. Ни у кого из нас не было причин подозревать, что такое могло случиться. Мы были уверены, что звезды и бессмертие ждут нас уже за углом. – Он покачал головой. – Ах, молодость, молодость...

За кофе Крэндол поднял глаза, поджал губы и нахмурился. Произошел синтез усвоенных им данных. Сознательная часть его разума получила ответ тем способом, который раньше называли интуицией, до тех пор пока пси-исследования не связали это темное явление с подсознательным мышлением.

– Знаешь, Мэрии, определенно мы имеем дело с разрастающейся эпидемией. Это не случайный разброс.

Мэрии почувствовал, как в груди все сжимается. Он телепатировал короткий вопрос:

– Есть разносчик инфекции?

– Есть. – Крэндол мысленно отметил имя в своем списке. Его подсознание произвело корреляцию частотных факторов, табулировало вероятность и выдало:

– Его зовут Эдвард Экс. Он студент, живет на 4-й авеню, 141.

Мэрии немедленно телепатировал Леферту приказ взять Экса.

– Оставь, – вмешался Крэндол, – Я думаю, что его нет. Вот вероятный расчет его перемещений.

– Все равно, сначала проверь дом, – сказал Леферту Мэрин. – Если его там нет, проверь следующую вероятность. Я встречусь с тобой внизу в городе, если вы его выследите. – Он разорвал контакт и повернулся к Крэндолу. – Я могу рассчитывать на ваше сотрудничество? – Это был в какой-то мере даже не вопрос.

– Разумеется, – уклончиво ответил Крэндол, – здоровье в первую очередь. А Спящий и не собирается шевелиться. Я сомневаюсь, что так уж трудно окажется взять Экса. Сейчас он должен быть полным калекой.

При посадке Экс потерял равновесие и тяжело упал на колени. Он поднялся, отряхнулся и пошел пешком. Неаккуратная левитация, отметил он про себя. Значит, ЭТО продолжается.

Трущобы Нью-Йорка были заполнены нормалами, людьми, не владевшими даже основами пси-энергетики. Всю эту массу народа никогда не видели в более респектабельных районах города. Экс смешался с толпой, чувствуя себя в большей безопасности.

Внезапно он обнаружил, что голоден. Зайдя в закусочную, он уселся у пустого прилавка и заказал гамбургер. У повара уже был один готовый. Телепортировав гамбургер на тарелку, повар, не глядя, легко опустил ее перед Эксом.

Тот мысленно выругал повара: ему хотелось кетчупа. Он надеялся, что бутылка сама заскользит по прилавку, но она не сдвинулась с места. Пришлось протянуть руку. Делая такие ошибки, надо следить за каждым своим шагом.

Экс начал постигать, что значит быть калекой. Покончив с едой, он вытянул руку ладонью вверх, ожидая, что на нее опустятся деньги из кармана. Но они, конечно, не опустились. Экс медленно выругался. Он так часто делал это... Казалось невозможным утратить одновременно все свои способности.

Но он уже знал, что утратил их. Так решила бессознательная часть его разума, и никакая внушенная самоуверенность помочь не могла.

Повар смотрел на него с удивлением. Эксу пришлось полезть в карман, найти деньги и заплатить. Он попытался улыбнуться и поспешил уйти.

Чудной парень, решил повар. Он уже перестал думать об этом, но далеко в глубине разума продолжал оценивать увиденное. Невозможность командовать бутылкой... Невозможность командовать монетами...

Экс вышел на переполненную грязную улицу. Ноги начали болеть. В жизни он не ходил так много. Вокруг перемешались нормалы и пси. Нормалы ходили так, как ходили всю жизнь. Пси, непривычные к длительным пешим прогулкам, выглядели неуклюже. С облегчением они взмывали в свою привычную стихию – воздух. Люди приземлялись и взлетали, воздух был заполнен телепортируемыми объектами.

Оглянувшись назад. Экс увидел хорошо одетого мужчину. Тот спустился на землю, остановил одного из гуляющих пси, поговорил с ним и пошел восвояси.

Агент службы здоровья! Экс догадался, что его выследили. Он повернул за угол и побежал.

Чем дальше он бежал, тем темнее становились улицы. С трудом переставляя гудящие ноги, Экс попытался левитировать, но не смог даже оторваться от земли.

В панике он пытался телепатировать друзьям. Бесполезно. Телепатические возможности тоже исчезли.

Шок накрыл его, как океанская волна. Экс наткнулся на фонарный столб и остановился. Пришло полное понимание.

В мире, где люди летали, он был привязан к земле.

В мире телепатических контактов он мог общаться лишь неуклюжими словами на расстоянии слышимости.

В мире, где не было нужды в искусственном свете, он мог видеть лишь тогда, когда это позволяли его глаза.

Калека. Слепой, глухой, немой.

Он шел вперед по сужающимся улицам, по грязноватым сырым переулкам. У него было лишь одно преимущество. Неполноценный мозг не транслировал сильную идентификационную волну. Это затрудняло поиски.

Экс тешил, что ему необходимо убежище. Какое-нибудь место, где он никого не сможет заразить, а офицеры службы здоровья не смогут его найти. Возможно, ему удастся снять жилье у нормалов. Он мог бы остаться там и разобраться, что с ним не так, подлечиться. К тому же он не может быть один. Нормалы – это лучше, чем отсутствие людей вообще.

Экс дошел до конца переулка, где улицы переплетались. Автоматически он включил свои чувства локации, пытаясь узнать, что впереди.

Бесполезно. Они были парализованы, так же мертвы, как и все остальное. Но правый поворот казался безопасным. Он направился туда.

– Не надо!

Экс закружился, напуганный произнесенными словами. Из подъезда к нему выбежала девушка.

– Меня ждут? – спросил Экс. Его сердце колотилось.

– Офицеры службы здоровья. Они знают, что ты повернешь направо. Что-то говорили насчет твоего правостороннего тропизма, я в этом не разбираюсь. Иди налево.

Экс посмотрел на девушку. Сначала он подумал, что ей около пятнадцати, но потом увеличил ее возраст до двадцати. Маленькая, стройная, с большими темными глазами на худеньком лице.

– Почему ты мне помогаешь?

– Мне поручил мой дядя, – ответила девушка. – Спеши.

Времени для дальнейшей аргументации не было. Экс побежал по переулку за девушкой, беспокоясь, что не успеет за ней.

Девушка была из нормалов, если судить по ее уверенным широким шагам. Но как она могла перехватить разговор офицеров службы здоровья? Почти наверняка он телепатирован узким лучом. Возможно, ее дядя?

Переулок кончился двором. Экс вбежал и остановился. С крыши зданий летели вниз люди. Кольцо окружения сжималось.

Офицеры службы здоровья!

Экс оглянулся, но девушка мчалась назад по переулку. Экс прислонился спиной к зданию, удивляясь, как можно так сглупить! Именно так они обычно берут людей. Спокойно, чтобы никого не заразить.

Проклятая девчонка! Он собрался бежать, но больные ноги не слушались.

Как и предсказывал Крэндол, подумал шеф службы здоровья.

– Держите его за руки и за ноги.

Вися в футах пятидесяти над землей, Пол Мэрин наблюдал за операцией.

Он смотрел без жалости. Агенты действовали осторожно. Зачем использовать против жертвы силу своих умов? А кроме того, он же калека.

Они уже почти взяли его, когда...

Экс стал постепенно исчезать. Мэрин спустился пониже, не веря своим глазам. Экс растворялся в стене, становился ее частью, таял.

Потом его не стало...

– Ищите дверь! – телепатировал Мэрин. – И проверьте тротуар!

Пока агенты производили осмотр, Мэрин размышлял над увиденным. Поиски дверей – оправдание для его агентов. Хорошо, если они думают, что человек исчез через потайную дверь. На пользу их уверенности в себе, их здравомыслию не пойдет, если они поверят в то, что случилось на самом деле.

Калека Экс растворился в стене.

Мэрии приказал обыскать здание. Но там не было ни следа, ни Экса, ни волн его мозга. Он исчез, будто его никогда не было.

Но как? – спросил себя Мэрин. Кто-то помог ему?

Кто мог помочь заразному?

Первое, что увидел Экс, когда пришел в сознание, была потрескавшаяся оштукатуренная стена прямо перед ним. Он смотрел на нее долго, наблюдая, как пылинки плавают в воздухе над кроватью, покрытой изорванным коричневым одеялом.

Кровать! Он сел и огляделся. Это была маленькая розовая комната. По потолку бежали длинные трещины. Единственным предметом мебели, не считая кровати, был простой деревянный стул, стоящий у полуоткрытой двери.

Но как он сюда попал? Экс помнил события прошлой ночи. Да, скорее всего, это была прошлая ночь, подумал он. Белая стена, офицеры службы здоровья... Наверное, его спасли. Но как?

– Как ты себя чувствуешь? – спросил от дверей девичий голос. Экс повернулся и узнал бледное выразительное лицо. Это была девушка, предупредившая его прошлой ночью.

– Я чувствую себя хорошо. Но как я здесь очутился?

– Мой дядя перенес тебя, – ответила девушка, входя в комнату. – Ты, должно быть, голоден.

– Не особенно.

– Тебе надо поесть. Мой дядя говорил, что дематериализация – значительная нагрузка на нервную систему. Знаешь, именно так он спас себя от пси. – Она помолчала. – Я могу принести тебе очень хороший бульон.

– Он ДЕМАТЕРИАЛИЗОВАЛ меня?

– Он может делать разные вещи наподобие этого, – сказала девушка безмятежно. – Такая власть пришла к нему после смерти. – Она открыла окно. – Так принести тебе бульон?

Экс недовольно посмотрел на нее. Ситуация становилась все более ирреальной именно тогда, когда он нуждался в четком понимании действительности... Эта девушка, кажется, считает совершенно нормальным иметь дядю со способностями и энергией для дематериализации, хотя пси-наука никогда ничего не знала об этом.

– Принести бульон? – опять спросила девушка.

– Нет, – ответил Экс.

Он заинтересовался, почему она так упорно предлагает ему еду. Внешность девушки ни о чем ему не говорила. Она была достаточно симпатична даже в дешевеньком, ни на что не претендующем платье. У нее были необычные черные глаза и необычно холодное выражение лица. А точнее – отсутствие выражения.

На некоторое время Экс придержал свои опасения и спросил:

– Твой дядя – пси?

– Нет, мой дядя не обладает пси-энергией. Его сила – духовная.

– Ясно, – сказал Экс и подумал, что это и есть ответ.

В течение всей истории люди предпочитали верить, что их природный пси-талант был результатом вмешательства демона. Странная энергия была даром дьявола, пока пси не отрегулировали и не объяснили. Но даже в эти дни находились наивные нормалы, люди, предпочитающие верить, что случайные вспышки колоссальной силы – порождение духа. Очевидно, дядя попадал в эту категорию.

– Давно ли твой дядя может делать подобные вещи? – спросил Экс.

– Только около пяти лет. С тех пор, как умер.

– Совершенно верно, – раздался голос. Экс быстро оглянулся. Голос как будто шел из-за спины. – Не ищи. Единственное в этой комнате – мой голос. Я дух дяди Кари – Джона.

Экс испытал короткий приступ паники, но потом понял трюк. Это был, конечно, телепатированный голос, умело сфокусированный, чтобы создать эффект речи. Телепатированный голос может означать только одно: это пси, выдающий себя за духа.

– Мистер Экс, – сказал голос, умело симулируя произнесенные слова, – своим вмешательством я спас вас. Вы – пси-калека, заразный. Арест и изоляция – для вас катастрофа. Правда ли это?

– Вполне.

Своими притупившимися чувствами Экс пытался прозондировать источник голоса. Имитация была абсолютной. Никакой признак не указывал на то, что источник – телепатия человека.

– Возможно, вы чувствуете ко мне определенную благодарность? – спросил голос.

Экс посмотрел на девушку. Ее лицо оставалось лишенным выражения.

– Конечно, – ответил он.

– Я знаю ваше желание, – сказал дядя Джон, – вы желаете получить убежище на достаточное время, чтобы восстановить свою энергию. И вы его получите, Эдвард Экс. У вас будет убежище.

– Я вам очень благодарен.

Экс быстро соображал, пытаясь обдумать дальнейший план действий. Притвориться, что он верит в духа? Наверняка телепатирующий пси знает, что человек, обученный в университете, не может принять на веру что-либо подобное. С другой стороны, он может иметь дело с невротиком, разыгрывающим духа по каким-то своим причинам. Экс решил подыграть. Чужие претензии его не касаются. Его дело – убежище.

– Я уверен, вы не откажете мне в одной любезности, – сказал голос.

– Что вы хотите? – Экс немедленно насторожился.

– Я чувствую ваши мысли. Вы думаете, что можете оказаться втянутым в опасное дело. Уверяю, это не так. Хоть я и не всесилен, но обладаю определенной мощью, не известной ни вам, ни пси-науке вообще. Примиритесь с этим фактом. Ваше спасение – лучшее тому доказательство. И примите к сведению, что все это крепко связано с вашими собственными интересами.

– Когда я должен буду выполнить поручение? – спросил Экс.

– Когда придет время. А сейчас до свидания, Эдвард Экс.

Голос умолк.

Экс сел на стул. А что, если дядя – пси-мутант? Следующий уровень эволюции. Что тогда?

Кари вышла и вернулась с супом.

– Кто был твой дядя? – спросил Экс у девушки. – Что за человек?

– О, он был очень хороший человек, – сказала девушка, осторожно разливая суп, – сапожник. Он взял меня к себе после смерти моего отца..

– Обнаруживал ли он какие-нибудь признаки пси-энергии? Или другой необычной энергии?

– Нет, он вел спокойный образ жизни. Это началось, только когда он умер.

Экс с жалостью посмотрел на девушку. Ее участь была самой печальной. Пси, без сомнения, прочел ее разум и обнаружил, что дядя умер. А теперь использует ее как пешку. Жестокая игра.

– Пожалуйста, ешь суп, – сказала девушка. Экс автоматически принялся за еду, глядя ей в лицо. Потом его рука опустилась.

– И ты ешь, – сказал он.

Первые признаки румянца появились на щеках девушки. Словно извиняясь, она принялась за суп, даже немного расплескав его от волнения.

Парусная шлюпка резко накренилась, и Мэрину пришлось на фут опустить главный парус, чтобы добиться равновесия. Жена, сидящая на носу шлюпки, качнулась к нему, наслаждаясь этим ныряющим движением.

Внизу можно было видеть гряду грозных туч, рождение шторма.

– Давай устроим пикник на тех облаках, вон там.

Майра указала на участок перистых облаков, ярко отражающих солнечные лучи над грозовыми тучами. Мэрии изменил курс. Жена легла на носу, вытянув ноги к мачте.

Едва заметив это, Мэрин принял на себя полный вес лодки. Все легкое снаряжение весило двести фунтов вместе с парусами. Суммарный вес его и Майры добавил еще двести шестьдесят фунтов, а тестированные возможности Мэрина левитировать превышали две тонны.

Почти всю работу делал ветер. Управляющие лодкой должны были лишь прилагать достаточное усилие, чтобы удерживать ее в воздухе. Ветер нес их как белое перышко.

Мэрин не мог забыть разносчика инфекции. Куда мог исчезнуть Экс? Дематериализация ? Невозможно! Но это было.

Экс в стене. Прошел и... – никакого отверстия.

– Прекрати думать, – сказала Майра. – Доктор велел тебе не думать сегодня ни о чем, кроме меня.

Мэрин знал, что у него не было ни утечки мыслей, ни каких-либо изменений в выражении лица. Просто Майра очень чувствительна к его настроению. Ему не надо было делать какую-нибудь веселую гримасу, чтобы показать, что он счастлив, или плакать, чтобы продемонстрировать грусть.

Мэрин остановил легкую лодку среди облаков и, сориентировавшись по ветру, спустил парус. Они устроили пикник на носу. Мэрин осуществил большую часть левитации, хотя Майра тоже пыталась... деликатно.

Так она пыталась уже семь лет после частичного заражения от носителя инфекции. Хотя пси-возможности никогда не покидали ее полностью, они были судорожными.

Еще одна причина для охоты на Экса.

Сандвичи Майры были очень похожи на нее; маленькие и красивые. И вкусные, подумал Мэрин, телепатируя мысль.

– Зверь, – громко сказала Майра вслух. Солнце изливало на них тепло своих лучей. Мэрин ощущал удивительную негу. Они вдвоем были распростерты на палубе. Поддержку Мэрин осуществлял чисто рефлекторно. Он отдыхал, как ему не приходилось отдыхать много недель.

– МЭРИН!

Мэрин насторожился, пробужденный от своего полусна телепатированным голосом.

– Пойми, мне ужасно жаль, парень. – Это был Крэндол, надоедающий и извиняющийся. – Я ненавижу портить тебе отдых, но у него есть след. Чертовски занятный след. Очевидно, наш носитель инфекции не нравится кому-то еще. Мне сообщили, где он будет в четыре часа.

– Я иду, – сказал Мэрин, – мы не можем позволить себе пропустить хоть что-то. – Он разорвал контакт и обернулся к жене. – Пожалуйста, извини меня, дорогая.

Она улыбнулась. В ее глазах ясно читалось понимание. Майра не попала в узкий луч послания Крэндола, но сумела разобраться, что к чему.

– Ты сможешь опустить все это? – спросил Мэрин.

– Конечно. Счастливой охоты.

Мэрин поцеловал ее и выпрыгнул из лодки. Несколько секунд он следил, удается ли ей удерживать лодку под контролем. Потом телепатировал в службу проката:

– Моя жена все вам вернет, присматривайте за ней.

Мэрин резко бросился вниз. Он был настолько занят расчетами темпов разрастания болезни, что едва успел вовремя увидеть кинжал.

Клинок пронесся мимо, потом развернулся в двадцати футах и опять атаковал. Мэрин попытался достать его мысленно, но телекинетически управляемый клинок вырвался. Все же он чуть-чуть отклонил его, зацепив, и наконец взял в руки. Тут же Мэрин попытался обнаружить владельца, но тот исчез без следа.

Но не совсем. Мэрину удалось ухватить самый кончик идентификационной волны нападавшего, хуже всего поддающейся контролю. Он задумался над ней, пытаясь воссоздать образ. И он его получил.

Экс!

Экс! Калека! Слепой Экс, заразный, исчезнувший в стене. Он же, очевидно, смог трусливо направить кинжал, Или кто-то сделал это вместо него.

Угрюмо, с возрастающей уверенностью, что дело усложняется, Мэрин левитировал в отдел пси-здоровья.

Эдвард Экс неподвижно лежал в полутемной комнате на изорванном коричневом одеяле. Его глаза были прикрыты. Мускулы ног дрожали. Он старался расслабить их.

«Расслабление – один из ключей к пси-энергии. Полное расслабление возвращает уверенность в себе: страхи исчезают, напряжение испаряется. Расслабление – насущная необходимость для пси»

Произнося этот внутренний монолог, Экс глубоко дышал.

Не думать о болезни. Болезни нет, есть только отдых и расслабление.

Мышцы на ногах стали вялыми. Экс сконцентрировался на своем сердце, приказав ему работать спокойно. Послал приказ легким дышать глубоко и медленно.

Дядя Джон? Он не слышал о нем уже почти два дня. Он не должен о нем думать хотя бы сейчас. Необъяснимый феномен дяди Джона разрешится со временем.

А что с бледной, голодной, привлекательной девушкой? И о ней не думать.

Мысли обо всем неулаженном выталкивались прочь по мере того, как давление углублялось.

Следующее – глаза. Расслабить мышцы глаз тяжело. После – образы танцевали на сетчатке. Солнечный свет. Темнота, здание, исчезновение.

Нет. Не думать.

«Мои глаза так тяжелы, – говорил он себе, – мои глаза сделаны из свинца. Желание спуститься, спуститься...»

И глазные мышцы расслабились. Мысли стали холодными, но под самой поверхностью было безумное столпотворение образов и впечатлений.

Калека, затемненная улица. Призрак, которого нет. Голодная племянница. В чем ее голод? Суматоха впечатлений и чувств, вспышка красного и пурпурного цвета, воспоминания о занятиях в Университете Микровски, телеборьба в Палладиуме, свидание у Кайтопа.

"Расслабление – первый шаг к восстановлению”.

Экс вызвал голубизну. Все мысли провалились в огромную голубую пропасть.

Медленно он достигал желаемого холода в мозгу. В него начала просачиваться глубочайшая умиротворенность. Медленно, утешающе...

– ЭДУАРД ЭКС!

– Да?

Экс открыл глаза, расслабление оказалось поверхностным. Он осмотрелся и обнаружил, что это был дядин голос.

– Возьмите это.

В комнату влетела маленькая сфера и остановилась перед Эксом. Казалось, она сделана из блестящего твердого пластика.

– Что это? – спросил Экс.

– Вы положите эту сферу внутри нужного мне здания, – сказал голос дяди Джона, игнорируя вопрос. – Оставьте ее за дверью, на столе, в пепельнице – где угодно. Потом возвращайтесь прямо сюда.

– Что сделает ваша сфера? – спросил Экс.

– Не ваша забота, сфера – вершина психического треугольника, сущность которого вы не поймете. Достаточно сказать, что она никому не принесет вреда, а мне окажет огромную помощь.

– Кажется, в городе ищут меня, – сказал Экс, – и возьмут, как только я вернусь в центр.

– Вы забыли о моей помощи, Экс. Вы будете в безопасности, если не свернете с маршрута, который я вам намечу.

Экс колебался. Он хотел знать больше о дяде и его игре. А самое главное, почему он маскируется под духа?

Или он и есть дух?

Если так, то что хочет сделать дух с Землей? Классические сказки о демонах, ищущих временной власти, до смешного переполнены сырым антропоморфизмом.

– Вы оставите меня одного после возвращения?

– Я вам дал слово. Удовлетворите мое желание и будете иметь убежище, в котором нуждаетесь. Сейчас идите. Маршрут у Кари. Она за дверью.

Голос умолк. Даже своими притупленными чувствами Экс смог ощутить исчезновение контакта.

Он пошел к дверям со сферой в руке. Кари додала.

– Здесь инструкции, – сказала она.

Экс пристально посмотрел на девушку. Утраченные психоспособности... Многое бы он отдал, чтобы узнать, что скрывает это спокойное симпатичное лицо. Пси никогда не утруждали себя чтением лиц. Аура, окружающая каждого индивидуума, была лучшим индикатором.

Если иметь нормальную пси-чувствительность для ее прочтения.

Солнечный свет ослепил Экса после двух дней полутьмы в маленькой комнате. Он замигал и автоматически оглянулся. Вокруг никого не было.

Они молча шли, следуя инструкциям дяди Джона. Экс бросал взгляды направо и налево, уверенный в своей уязвимости перед ищейками.

Инструкция предлагала извилистый и бессмысленный путь, дважды проходящий по одним и тем же улицам, но обходящий другие. У западного Бродвея пришлось выйти из трущоб на территорию пси.

– Твой дядя говорил тебе когда-нибудь, что хочет сделать? – спросил Экс.

– Нет, – ответила Кари.

Они опять пошли молча. Экс пытался смотреть в небо, где в любой момент ожидал увидеть пси-офицеров, падающих, как ангелы-мстители.

– Бывает, я боюсь дяди Джона, – отважилась Кари некоторое время спустя. – Иногда он такой странный.

Экс растерянно кивнул. Он подумал о положении девушки. Действительно, ей было хуже, чем ему. Он знал об игре. Она же использовалась для какой-то неизвестной цели и, возможно, была в опасности – Слушай, – сказал Экс, – если что-нибудь случится, знаешь ли ты бар Энглера на углу Пистай и Бликера?

– Нет, но я могу найти его.

– Будешь ждать меня там, если что-нибудь произойдет.

– Хорошо, спасибо.

Экс криво усмехнулся. Какой идиотизм с его стороны опекать эту девушку, когда он не может помочь себе!

Они прошли еще несколько кварталов. Потом девушка нервно посмотрела на Экса.

– Есть одна вещь, которую я не могу объяснить, – сказала она. – Ну... Я иногда вижу события, которые только еще должны произойти. Картины чего-то. Я никогда не знаю, когда точно, но через некоторое время это случается.

– Интересно, – сказал Экс, – возможно, ты обладаешь задатками ясновидения и должна пойти в Университет Микровски. Они всегда искали таких людей.

– До сих пор все, что я видела, происходило.

– Прекрасный результат.

Эксу стало интересно, к чему клонит девушка. Ждет похвалы? Нельзя же быть настолько наивной, чтобы считать себя единственным в мире человеком, обладающим скрытым ясновидением.

– Мой дядя тоже до сих пор был прав во всем, что говорил.

– Очень хорошо, – рассеянно сказал Экс.

У него не было времени для семейного панегирика. Они достигли Сороковой улицы, и в воздухе было темно от пси. Пешком шло мало людей, очень мало.

Оставалось пройти два квартала.

– Что мне интересно, – не успокаивалась девушка, – так это когда я вижу, что события пойдут одним путем, а мой дядя предсказывает другое. Кто из нас будет прав?

– Что ты имеешь в виду?

– Мой дядя говорит, что ты будешь в безопасности, а я не согласна.

– Что? – Экс остановился.

– Я думаю, они попытаются захватить тебя сейчас, – сказала девушка.

Экс посмотрел на нее и оцепенел. Не нужно было обладать пси-энергией, чтобы почувствовать себя в капкане.

Люди из службы здоровья уже не были такими нежными. Телепатическая сила сбила его с ног, больно нагнула голову, схватила руки и ноги.

Психически. Ни одна рука не коснулась его.

Экс боролся в слепой ярости. Арест, казалось, избавил его от последних признаков неустойчивости. Он отчаянно попытался разорвать телекинетические путы.

И он почти сделал это. К нему пришла мощь. Он освободил руки, ухитрился подняться в воздух и в неистовстве устремился в высоту.

Но тут же шлепнулся на тротуар.

Опять попытался, приложив сверхчеловеческие усилия...

И потерял сознание...

Последняя мысль мелькнула в мозгу у Экса: дядя надул его...

Он точно убьет его, если представится удобный случай.

А потом была чернота.

Встречу в службе здоровья мира созвали сразу же. Мэрии в штаб-квартире в Нью-Йорке открыл специальный канал. Руководители в Рио, Лондоне, Париже, Кантоне собрались на чрезвычайное заседание.

Плотно сжатая Мэрином информация была распространена по миру меньше чем за минуту. И сразу стали поступать вопросы.

– Я хотел бы узнать, – сказал шеф пси-здоровья из Барселоны, – как Экс ДВАЖДЫ убегал от вас?

Мысль сопровождалась его неизменной идентификационной структурой. Лицо шефа из Барселоны было еле различимо: высокий, грустный, усатый. Конечно, не его истинное лицо. Идентификационная структура всегда идеализировала своего хозяина по его желанию. В действительности барселонец был низенький, толстый и чисто выбритый.

– Второй побег – среди бела дня, не так ли? – спросил берлинский шеф.

Члены руководства увидели его идеализированное лицо, широкое и энергичное.

– Действительно. Я не могу это объяснить. – Мэрин сидел за своим черным столом.

– Вот полная последовательность событий. Телепатирование продемонстрировало сцену за спиной.

После атаки летящего кинжала Мэрин сосредоточил своих людей вокруг точки, где, по словам информатора Крэндола, должен был появиться Экс.

– Этот информатор. Кто...

– Позднее. Дайте закончить.

Полсотни агентов перекрыли весь район. Экс появился вовремя в указанном месте. Поначалу его удерживали с незначительными трудностями, во время борьбы он продемонстрировал легкое нарастание скрытых сил, потом не выдержал...

И вдруг энергетический потенциал Экса увеличился прыжком: подобным взрыву. Экс пропал.

С разрешения Мэрина его воспоминания об этом моменте были извлечены и исследованы более скрупулезно. Картина оставалась неясной. В одно мгновение Экс был – в следующее его не стало.

Показ образов был замедлен до одного в половину секунды. На такой скорости удалось заметить ореол энергии вокруг Экса перед тем, как он исчез. Уровень ее был настолько высок, что источник практически невозможно было определить.

Никакого разумного объяснения этому не было. Впечатления отдельных агентов; как и предсказывал Мэрии, были просмотрены без какого-либо результата.

– Не потрудится ли нью-йоркский шеф пси-здоровья предложить свои объяснения?

– С тех пор как Экс стал калекой, – заявил Мэрин, – я все время предполагал, что ему кто-то помогает.

– Есть другая возможность, – сказал шеф из Варшавы. Его идеализированный образ появился вместе с мыслями: худой, с белыми волосами, веселый. – Экс наткнулся на какую-то еще не открытую форму пси-энергии.

– Это выходит из сферы возможного, – телепатировал барселонец с грустными глазами.

– Не совсем. Подумайте о появлении первых пси. Они были поначалу дикими талантами. Почему следующая мутация не может стать очередной стадией дикого таланта?

– Ужасное предзнаменование. – сказал шеф из Лондона, – но если так, то почему Экс не использует свою силу для своей выгоды?

– Возможно, он не уверен в ней, возможно, он имеет присущую только ему систему защиты, которая предохраняет его от опасности в стрессовые моменты. Я не знаю, – сказал Мэрин. – Все это, конечно, возможности. Все мы уверены, что существует еще много нетронутых тайн разума. Еще...

– Аргументом против твоей теории, – вмешался варшавянин, телепатируя прямо Мэрину, – является тот факт, что некто помогающий Эксу должен обладать сверхэнергией пси. Он должен иметь ее хотя бы для осуществления почти мгновенного исчезновения. Если он сделал это, то как он мог допустить такую случайность...

– Или кажущуюся случайность, – сказал лондонец, – возможна проба сил. Подсовывая Мэрину Экса, такая группа могла предвидеть соотношение между своими возможностями и возможностями всех пси. Повторившаяся невозможность схватить Экса может означать многое.

– Сомнительно, – осторожно сказал Мэрин Он находил, что дискуссия интересна, но лишь в академическом плане. Казалось, что она не принесет никакой практической пользы.

– Как насчет информатора; сообщившего Крэндолу? – телепатировал барселонец. – Его спросили?

– Не сумели найти. Он блокировал идентифицирующую мысленную волну, а мы потеряли след.

– Что вы планируете делать?

– Во-первых, – сказал Мэрин, – предупредить вас. В этом основной смысл нашей встречи, ведь носитель может покинуть Нью-Йорк. Показатель болезни перешагнул минимальный эпидемический уровень. Можно предполагать расширение, хотя я и закрываю город. – Он помолчал и вытер лоб. – Во-вторых, я собираюсь лично выслеживать Экса, работая по новой системе вероятности поиска, предложенной Крэндолом. Бывает так, что один человек в состоянии сделать то, чего не могут многие.

Мэрин продолжал обсуждение еще полчаса и разорвал контакт. Он немного посидел, уныло сортируя бумаги. Потом, постаравшись отделаться от чувства безнадежности, отправился к Крэндолу.

Крэндол был в своем отделе в гробнице Спящего. Когда Мэрин влетел, он невразумительно поздоровался и пододвинул стул.

– Я хотел бы посмотреть на твою систему вероятностного поиска, – попросил Мэрин.

– Хорошо, – буркнул Крэндол. – Ничего особенного, просто список улиц и времен.

Для того чтобы получить всю эту информацию, Крэндол произвел корреляцию огромного количества данных. Места исчезновения Экса, его новых появлений, его психологический индекс плюс суммарная корреляция потайных мест, подходящих калеке тем, что в них его невозможно обнаружить.

– Я думаю, у тебя довольно хорошие шансы найти его, – усмехнулся ученый. – Но вот взять – это совсем другое дело.

– Знаю, – ответил Мэрии, – я уже обдумал свое решение. – Он отвел взгляд от Крэндола. – Я должен буду убить Экса.

– Знаю.

– Что?

– Да, ты не можешь рисковать, оставляя его и дальше на свободе. Показатели распространения инфекции растут.

– Действительно. Полиция департамента здоровья помещает в карантин всех больных. Дело касается общественной безопасности. Очевидно, Экс не может быть схвачен. Посмотрим, можно ли его убить.

– Хорошей охоты. Я уверен, что тебе повезет больше, чем мне.

– Что-то со Спящим?

– Последняя попытка провалилась. Даже не пошевелился.

Мэрин нахмурился. Это были плохие новости. Именно сейчас-то им и пригодился бы интеллект Микровски. Он был именно тем человеком, который мог разобраться со всеми этими случаями.

– Хочешь посмотреть на него? – спросил Крэндол.

Мэрин бросил взгляд на свой вероятностный список и увидел, что до первой встречи на улице остался еще почти час. Он кивнул и последовал за Крэндолом. По тусклому коридору они спустились к лифту, а потом прошли еще один коридор.

– Ты никогда не был здесь? – спросил Крэндол в конце коридора.

– Нет. Но я помогал рисовать план перестройки десять лет тому назад.

Крэндол отомкнул последнюю дверь, Спящий лежал в ярко освещенной комнате. По трубкам, подходящим к его рукам, подавался питательный раствор, поддерживающий жизнь. Кровать, на которой находился Спящий, медленно массировала его вялые мышцы. Лицо Спящего было белым и ничего не выражающим, как и все последние тридцать лет. Лицо мертвеца. Еще живого.

– Хватит, – не выдержал Мэрин:

– Я достаточно поражен.

Они поднялись наверх.

– Учти, улицы, которые я перечислил, находятся в трущобах, – сказал Крэндол. – следи за каждым своим шагом. В таких местах еще встречаются антисоциальные явления.

– Я сам чувствую себя довольно антисоциально, – ответил Мэрин.

Он левитировал к окраине трущоб и там спустился на улицу. Чувствительный тренированный разум был настроен на прием. Мэрин шел в поисках вялой, почти сгладившейся пульсации. Носитель инфекции! Паутина чувств Мэрина растянулась на кварталы, просеивая, ощущая, сортируя.

Если Экс жив и в сознании – он найдет его.

И убьет.

– Ты дурак! Невежа! Слабоумный! – орал на Экса голос, лишенный тела.

Сквозь туман Экс понял, что находится в трущобах, у Кари в комнате.

– Я дал тебе описание пути! – визжал дядя Джон, и его голос отражался от стен. – Ты сделал не правильный поворот!

– Я его не делал.

Экс поднялся. Ему было интересно, как долго он пролежал без сознания.

– Не спорь со мной! Сделал. И ты должен пойти снова.

– Минутку, – спокойно сказал Экс, – я не знаю, в чем ваша игра, но я следовал всем вашим письменным инструкциям. Я поворачивал на всех улицах там, где вы указали.

– Нет!

– Прекратите этот фарс! – крикнул Экс. – Кто вы, черт возьми!

– Иди! – взревел дядя Джон. – Иди; или я убью тебя!

– Не делайте глупостей, – сказал Экс. – Скажите мне, что вам надо. Объясните, что вы предлагаете мне сделать. Объясните! Я не могу работать хорошо, не зная цели.

– Иди, – зловеще сказал голос.

– Не могу, – ответил Экс в отчаянии, – почему бы вам не сбросить эту маску духа и не сказать мне, что вы хотите? Я – обыкновенный человек. Везде офицеры службы здоровья. Они убьют меня. Сначала мне надо восстановить свои возможности. Но я не могу...

– Ты идешь? – спросил голос.

Экс не ответил.

Невидимые руки сдавили шею Экса, Он рванулся. Захват стал крепче. Какая-то сила била Экса об стенку. Он крутился, пытаясь избавиться от безжалостного избиения. Воздух стал живым от переполнявшей его энергии, он давил, швырял, сплющивал..

Мэрии почувствовал возрастание выхода энергии. Он проследил его и зафиксировал. Затем левитировал к месту расположения, пытаясь идентифицировать структуру.

Экс!

Мэрии проломил непрочную деревянную дверь и остановился. Он увидел скрюченное тело Экса.

В комнате обитала сила берсеркера. Внезапно Мэрин обнаружил, что ему приходится отчаянно сражаться, пытаясь спасти собственную жизнь. Закрывшись, он нанес удар по телекинетической мощи, нараставшей вокруг, Стул был поднят и брошен в Мэрина. Тот отклонил его, но получил удар сзади кувшином. Кровать пыталась прижать Мэрина к стене. Увернувшись, он получил столом по спине. Лампа врезалась в стену над головой, осыпав его осколками. Метла бросилась под колени...

Защищаясь, Мэрин определил источник пси-энергии. Он был в подвале здания.

Мэрин послал туда волну угроз, стал метать стулья и столы. Атака внезапно прекратилась. Комната напоминала свалку ломаной мебели.

Мэрин оглянулся. Экс опять исчез. Поиски его идентификационной волны тоже были безуспешны.

Человек из подвала!?

И этот исчез. Но остался след!

Мэрин выскочил из окна, направляясь по следу. Обученный такой работе, он держал контакт с ослабленной приглушенной мыслью по мере того, как ее обладатель мчался в город. Погоня шла по извилистому лабиринту зданий и на открытом пространстве.

Если бы только удалось схватить и задержать соучастника! Мэрин постоянно сокращал дистанцию между собой и человеком, помогавшим Эксу и атаковавшим Экса. Тот летел прочь из города, на Запад.

– Стакан пива, пожалуйста, – сказал Экс, стараясь отдышаться. Хорошая получилась пробежка. К счастью, бармен был нормалом, притом довольно флегматичным. Он вяло повернулся к крану.

В глубине бара Экс увидел Кари. Девушка прислонилась к стене. Слава Богу, что запомнила! Он заплатил за пиво и направился к ней.

– Что случилось? – спросила Кари, глядя на его помятое лицо.

– Твой хороший дядя пытался убить меня, – скривился Экс, – потом вломился офицер службы здоровья, и я оставил их драться.

Во время драки Экс выскользнул за дверь. Он рассчитывал, что низкая интенсивность мыслей скроет его. Покалеченный, он вряд ли в состоянии излучать идентифицирующие волны. Иногда утрата телепатических способностей оказывалась ценным качеством.

– Не понимаю, – Кари грустно покачала головой. – Ты можешь не поверить, но дядя Джон всегда был хорошим человеком. Это был самый безвредный человек, которого я знала. Не понимаю.

– Это просто, – сказал Экс, – попробуй понять. Он – не дядя Джон. Какой-то пси очень высокого класса под него маскировался.

– Но почему? – спросила девушка.

– Не знаю. Он спасает меня, потом пытается сделать так, чтобы меня схватили, потом пытается убить. Это бессмысленно.

– Что нам делать сейчас?

– Сейчас конец. – Экс допил пиво.

– Разве нет места, куда бы мы могли пойти, – спросила Кари, – где можно спрятаться?

– Я такого не знаю. И тебе лучше идти одной. Я – слишком опасная личность.

– А я не пойду, – заявила она.

– Почему? – поинтересовался Экс.

– Не пойду.

Даже без телепатии Экс мог понять, что имела в виду Кари. Он мысленно выругался. Идея, что девушка тоже каким-то образом отвечает за всю эту историю, ему не нравилась. Служба пси-здоровья должна быть в отчаянии. За последнее время им досталось не раз. А это ожесточает.

– Уходи. – Экс был тверд.

– Нет!

– Ну что ж, пойдем. Мы должны уходить как можно скорее. Единственное, о чем я могу думать, – это как выбраться из города. Именно с этого надо было начинать, а не играть с духами. Сейчас, без сомнения, слишком поздно. Офицеры службы здоровья будут проверять каждого пешехода. Ты можешь использовать свое ясновидение? Тебе что-нибудь видно?

– Нет, – грустно ответила Кари, – в будущем пусто.

Экс видел то же самое.

Мэрия чувствовал, что обладает большей мощью, чем человек, которого он преследовал. Появились признаки, что тот слабеет, и Мэрин поднажал.

Беглец был уже виден, до него оставалось около мили. Приблизившись, Мэрин послал телекинетический удар, сбросив противника на землю.

Тот упрямо сопротивлялся. Мэрин догнал его и прижал к земле. Потом поискал его идентифицирующую волну.

И нашел.

Крэндол!!!

Мгновение Мэрин мог только таращить глаза.

– Ты взял Экса? – телепатировал Крэндол. Напряжение полностью истощило его. Толстяк боролся за каждый вздох.

– Нет. Ты был его помощником все это время? Правда?

В мыслях Крэндола читалось подтверждение.

– Как ты мог? – телепатировал Мэрин. – О чем ты думал? Ты же знаешь, что такое болезнь.

– Я объясню позднее. – Крэндол задыхался.

– Сейчас!

– Нет времени. Ты должен найти Экса.

– Знаю. Но почему ты помогал ему?

– Я не помогал, – ответил толстяк, – я не по-настоящему. Я пытался убить его. А ты ДОЛЖЕН его убить. – Он поднялся. – Экс представляет куда большую опасность, чем ты думаешь. Поверь мне, Мэрин. Он должен быть убит.

– Почему ты спасал его?

– С целью вовлечь в еще большую опасность. Я не мог захватить и изолировать Экса. Он должен быть убит.

– Объясни.

– Не сейчас, – покачал головой Крэндол. – Это я послал в тебя кинжал, чтобы убедить в опасности Экса. Я вывел тебя в точку, где ты мог убить его.

– Кто он? Что он?

– Не сейчас! Расправься с ним!

– Но ты не обладаешь такой большой телекинетической силой. Кто был с тобой?

– Девушка, – сказал Крэндол, поднимаясь, – девушка Кари. Я выдавал себя за духа ее дяди. За всем этим стоит она. Ты должен убить ее тоже. ~ Он вытер пот, ручьями текущий по лицу. – Извини, Пол, что я действовал подобным образом. В свое время ты услышишь эту историю полностью. Главное – поверь мне сейчас.

Крэндол затряс перед Мэрином кулаками.

– Ты должен убить этих двоих! До того, как они убьют все, что тебе дорого?

Мэрин видел, что Крэндол не врет. Мэрии поднялся в воздух, связался с агентами и проинструктировал их.

– Убейте этих двоих. Возьмите Крэндола и держите его под прицелом.

Экс направился вниз по улице, надеясь, что отсутствие плана собьет пси. Каждая тень пугала. Он ожидал телекинетического удара, который наконец уничтожит его.

Почему дядя пытался убить его? Ответить невозможно. В чем его кажущаяся важность? Еще один вопрос без ответа. А девушка?

Экс наблюдал за ней уголком глаза. Кари шла молча. Ее лицо покрылось румянцем и оживилось. Она казалась почти веселой. Возможно, свобода от дяди и была этому причиной. Какая еще могла быть причина?

То, что она с ним?

Воздух был наполнен обычным движением дня. Летели тонны руды под присмотром дюжины опытных рабочих. Приплывали грузы с юга: фрукты и овощи из Бразилии, мясо из Аргентины.

И пси-офицеры. Экс не особенно удивился. Город охранялся слишком бдительно. Убежать было невозможно. Тем более калеке.

Пси-офицеры опускались, формируя плотную фронтальную цепь.

– Ну хорошо, – сказал Экс, – черт с вами, я сдаюсь.

Он пришел к выводу, что сейчас тот случай, когда можно уступить неизбежному. Стоило подумать о девушке. Пси устали от игр. Если он попытается, они могут сыграть слишком жестоко.

Поток энергии сбил его с ног.

– Я же сказал, что сдаюсь! – крикнул Экс.

Сзади Кари тоже упала. Энергия смела их, завертела по двору. Ее поток усиливался, возрастал. – Прекратите! – крикнул Экс. – Вы нас... У него было время, бесконечно малая доля секунды, чтобы полностью разобраться в своем отношении к девушке. Он не мог допустить, чтобы с ней что-нибудь случилось. Экс знал, что это было Чувство. Грустное и горькое ощущение любви. Экс попытался подняться. Очередь ментальной энергии сбила с ног, не дала устоять. К нему летели камешки и булыжники.

Экс осознал, что ему не позволят сдаться. Его намереваются убить. И Кари.

Он попробовал защититься, хотя и знал о своей слабости, попробовал укрыть Кари. Девушка согнулась: булыжник ударил ее в живот. Камни свистели вокруг.

Увидев, что Кари получила такой удар, Экс пришел в ярость. Он сумел подняться и пройти два шага вперед.

Его опять сбили. Часть стены начала обрушиваться на них под действием пси-силы. Он попытался вытащить Кари. Слишком поздно. Стена падала...

И в этот момент Экс перескочил через пропасть. Его измученный перенапряжением разум совершил прыжок на новый энергетический уровень. Понимание мгновенно заполнило разум Экса, Стена обрушилась, но Экса и Кари под ней не было.

– МЭРИН!

Шеф службы пси-здоровья уныло поднял голову. Он сидел за своим столом. Это случилось опять.

– МЭРИН!

– Кто это?

– Экс.

Сейчас уже ничто не могло его удивить. Неважно, что Экс владеет узконаправленной телепатией.

– Что ты хочешь?

– Я хочу встретиться. Назови место.

– Где пожелаешь, – ответил Мэрии с холодным отчаянием. Любопытство переполняло его. – Как ты можешь телепатировать?

– Все пси могут телепатировать, – поддразнивая, ответил Экс.

– Так где же? – спросил Мэрии.

Он попытался проследить за посланием. Но Экс настолько легко управлял узким лучом, что позволял проходить только посланию.

– Я хочу немного покоя, – сказал Экс, – так что я сейчас в гробнице Спящего. Не мог бы ты встретиться со мной здесь?

– Приду. – Мэрин разорвал контакт. – Леферт, – сказал он.

– Да, шеф. – Ассистент вошел в комнату.

– Я хочу, чтобы ты руководил, пока я не вернусь. Если я вернусь.

– Как там Экс? – спросил Леферт.

– Я не знаю. Я не знаю, какой энергией он обладает. Я не знаю, почему Крэндол хотел убить его, но я согласен с приговором.

– Нам можно бомбить гробницу?

– Нет ничего быстрее мысли, – ответил Мэрин. – Экс открыл какую-то форму нуль-транспортировки и сможет исчезнуть еще до того, как бомба упадет. – Он помолчал. – Есть еще способ, но я больше не буду говорить об этом. Экс может прослушать наш разговор.

– Невозможно! Это прямая направленная беседа. Он не мог...

– Он не мог, но убежал, – устало напомнил Мэрин. – Мы недооцениваем мистера Экса. Отныне считай его всемогущим.

– Хорошо, – сказал Леферт в сомнении.

– У тебя есть последние цифры показателя инфекционности? – спросил Мэрин, подходя к окну.

– Они превосходят эпидемические. Болезнь перепрыгнула пределы города.

– Это сейчас не проверить. Мы были сбиты с утеса. И упали с той стороны. Нам повезет, если за год мир потеряет только тысячу пси. – Мэрин сжал кулаки. – За одно это я мог бы разрезать Экса на мелкие кусочки.

Первым, кого увидел Мэрин, войдя в комнату Спящего, был сам Микровски, лежащий в саркофаге. За ним стояли Экс и девушка.

– Мне хотелось, чтобы ты встретился с Кари, – улыбнулся Экс.

– Я хотел бы получить объяснение. – Мэрин не обращал внимания на изумленную девушку.

– Конечно. Для начала ты хочешь узнать, кто я?

– Да.

– Я – следующая стадия пси. Парапси.

– Понимаю. И это пришло...

– Когда вы пытались убить Кари.

– Начни-ка лучше с другого, – сказал Мэрин. Перед тем как сделать последний шаг, он предполагал услышать объяснение. – Почему ты вытащил из Спящего питающие трубки?

– Потому что Микровски больше в них не нуждается, – ответил Экс.

Он повернулся к Спящему, и комната загудела от энергии.

– ХОРОШО СДЕЛАНО, ЭКС.

На мгновение Мэрин подумал, что телепатировала девушка. Потом сообразил, что это был сам Микровски.

– Некоторое время он еще будет в полубессознательном состоянии, – сказал Экс, – позволь мне пока начать с самого начала. Как тебе известно, тридцать лет назад Микровски искал сверхпси-мощь. Чтобы найти ее, он разделил разум и тело. Потом, уже обладая знанием, он был не в состоянии вернуться в тело. Для этого требовался переход на более высокий энергетический уровень, а без находящейся под командой нервной системы он не мог овладеть такой мощью. Не мог ему помочь и никто из обычных пси. Для достижения нового уровня все нормальные каналы должны быть блокированы и перенаправлены, а вся нервная система должна оказаться под ужасным перенапряжением. Короче, я – первый настоящий пси, овладевший подобным методом.

– Так ты не мутант? – озадаченно спросил Мэрин.

– Мутация здесь ни при чем. Дай мне продолжить. Микровски не мог сам без помощи перескочить через пропасть. Для этого нужен был я.

– Не только. Также ты, – телепатировал Микровски Мэрину, – и девушка, и Крэндол. Я был с ним в телепатическом контакте. Вместе с Крэндолом мы выбрали Экса для эксперимента. Сам Крэндол не годился из-за неподходящей нервной системы. Экса взяли за его темперамент и чувствительность. И, я должен добавить, за его эгоизм и мнительность. Все было предусмотрено, включая роль Кари.

Мэрин холодно слушал. Пусть объяснит. У него есть собственный ответ. Окончательный.

– Во-первых, перекрытие каналов. Пси-чувства Экса были блокированы. Потом его ввели в стрессовую ситуацию: назревающий арест, изоляция. И то и другое неприемлемо для его натуры. Когда он оказался не в состоянии перескочить пропасть, Крэндол спас его с моей помощью. С Крэндолом, выдающим себя за дядю Кари, мы угрожали жизни Экса, усиливая стресс.

– Так вот что имел я виду Крэндол, – пробормотал Мэрин.

– Да, Крэндол сказал тебе, что ты должен убить Экса. Это правда. Ты должен был попробовать. Он сказал, что девушка – ключ ко всему. И это тоже правда. Потому что лишь когда под угрозой оказалась жизнь Экса и девушки, был достигнут сильнейший из стрессов, который мы могли создать. Экс перебрался через пропасть к более высокому потенциалу. За этим немедленно пришло понимание.

– И он вернул тебе твое тело, – добавил Мэрин.

– И он вернул мне мое тело, – согласился Микровски.

Мэрин знал, что он должен делать, и поблагодарил Бога за предусмотрительность службы пси-здоровья.

– Итак, если я правильно понял, все это: заражение Экса, его чудесные спасения, все хитрости, что ты использовал, – предназначались для того, чтобы создать силу достаточно большую, чтобы вернуть тебя в твое тело?

– Это одна из частей, – ответил Микровски, – другая часть – создание в лице Экса другого парапси.

– Очень хорошо, – сказал Мэрин. – Вам будет интересно узнать, что служба пси-здоровья всегда размышляла над одной возможностью: возвращение Спящего, но безумного Спящего. На такой случай эта комната подготовлена для атомного взрыва. Все четыре стены, пол, потолок закрыты мною. Атомный взрыв не мгновенный, – в его улыбке не было юмора; – но я сомневаюсь, что парапси – переход более быстрый. Скорость моих мысленных способностей такая же, как у вас Я с обираюсь взорвать это место.

– Твои люди из службы здоровья подозрительны, – сказал. Микровски, – но почему, ради всего святого, ты хочешь сделать подобную вещь?

– Почему? Ты осознаешь, что натворил? Ты вернул себе тело. Но болезнь вышла из-под контроля. Пси-наука на всех ее позициях уничтожена! И все из-за твоего эгоизма, – мысленно Мэрин достал ключ.

– Подожди! – вмешался Экс. – Очевидно, ты не понимаешь. Это все временное возмущение. Правда. Никто не останется пораженным. Больные люди могут быть тренированы.

– Тренированы? Для чего?

– Парапси, конечно, Полное перекрытие каналов необходимо, чтобы совершить следующий парапсихологический шаг. Болезнь – это исходная точка. Нынешний уровень пси неустойчив. Если бы я его не покинул, это сделал бы кто-нибудь другой в ближайшие несколько лет.

– Дальше, когда появится несколько людей; перебравшихся через пропасть, будет легче, – добавил Микровски. – Так же как и начало пси. Остальное пойдет сравнительно легко, когда появятся первые достижения. Чем больше парапси – тем легче.

– Как я могу поверить? – тряхнул головой Мэрин.

– Как? Смотри!

Телепатия передает тонкие нюансы смысла, теряющиеся в разговорной речи. Состояние “правды” при телепатировании открывает, насколько человек, посылающий сигнал, верит этой “правде”. Существует бесконечное число градаций “истины”.

Как и Экс, Мэрин прочитал веру Микровски в парапси. На подсознательном уровне. Невообразимо “правдивая” истина! Больше не надо было никаких аргументов.

Внезапно Кари улыбнулась. Ее постигла одна из вспышек предчувствия. Приятного предчувствия.

– Помоги мне подняться, – сказал Микровски Мэрину, – и позволь обрисовать в общих чертах мою программу тренировок.

Мэрин направился к нему.

Экс усмехнулся. Он прочитал предвидение Кари.

## СЛУЧАЙ В БОЕВОМ ВЫЛЕТЕ

Перевод с английского М.Черняева

Реакция шеф-пилота Джонни Дрекстона на эту новость была мгновенной.

– Что?! – заорал он. – Мне подсовывают в качестве второго пилота какого-то зеленого юнца из Космической академии?

Сержант Рэк, крупный, седой мужчина, сочувственно кивнул.

– Может, он не так уж плох, сэр. Нынешняя молодежь воспитана на межзвездных кораблях – не то что мы, старые межпланетные бродяги.

– Да-а? – усмехнулся Дрекстон и сильно прикусил итак уже вполовину изжеванную сигару. – Ты считаешь, зеленый юнец может лететь вторым пилотом на межзвездном штурмовике-бомбардировщике GP-1077F2, имеющем гиперпространственный двигатель и снаряженном полным боекомплектом сверхмощных бомб, где малейшая ошибка означает мгновенную гибель? Кто этот парень?

– Сын генерала Деверелла, сэр, – ответил сержант.

Джонни Дрекстон мрачно улыбнулся и щелкнул пальцем по кончику изжеванной сигары.

– Значит, генерал считает, что может пристроить своего сыночка на GP-1077P2, да? Ну, сержант, это мы еще поглядим.

Улыбка Дрекстона стала зловещей. Он сдвинул старенькую пилотку на глаза и вышел из операторской, своей гибкой фигурой напоминая пантеру.

Сержант Рэк недовольно покачал головой. Именно этого он и боялся. Люди вроде Джонни Дрекстона от природы предвзято относятся к генеральским сыновьям. Сам Джонни прошел трудный путь. В израненных войной небесах Мирдолана-5 одноместный истребитель Дрекстона МК2 едва спасли от калнакских кораблей, Джонни, естественно, спасли тоже. А в промежутках между боевыми действиями Дрекстон перевозил коммерческие грузы по маршруту Луна-Марс.

– Готовность, – частенько говаривал он друзьям, – дорого стоит.

Джонни Дрекстон был настоящим космическим волком, жестоким, агрессивным, презрительным, с неизменной сигарой в зубах.

А генеральский сынок? Может, все и обойдется, подумал упрямый, но всегда оптимистично настроенный сержант. Однако беда пришла даже раньше, чем ожидал постоянно готовый к любым неприятностям Дрекстон.

Это случилось в первом же вылете.

Сын генерала, Хьюберт Деверелл, крупный, обманчиво медлительный парень с коротеньким ежиком белокурых волос, представился команде. Его серые глаза пылали восторженным огнем, а новенькие лейтенантские лычки ярко блестели. Он пожал руки немногословному бомбардиру Блюфазеру, чистокровному индейцу-апачи; стрелку Эшу, неугомонному балагуру из Бруклина, и Милтону Сент-Аугустусу .Ли, вежливому инженеру из Алабамы. После чего отправился в пилотский отсек засвидетельствовать свое уважение Джонни Дрекстону.

– Я только хотел сказать вам, сэр, – произнес генеральский сын, – что для меня огромная честь служить вместе с вами. Я... я всегда восхищался вами, сэр.

Глаза Джонни Дрекстона, цвета неочищенного ржаного виски, не выразили никаких эмоций.

– Рад видеть вас на борту, Деверелл, – сказал он, и сержант Рэк уже было подумал, что конфликта не будет.

Однако он рано надеялся.

– Видите ли, сэр, – продолжал молодой лейтенант, – я всегда мечтал попасть в состав экипажа межзвездного штурмовика-бомбардировщика. Мой отец говорит, что они выполняют очень важную функцию.

– Рад слышать мнение генерала Деверелла, – холодно ответил Дрекстон. – Но вам, может, интересно знать, лейтенант, что вы облокотились на пульт бомбометательного устройства?

– О Боже! – воскликнул юноша и с обманчивой неуклюжестью отодвинулся от пульта.

– Конечно, сейчас он блокирован, – продолжал Дрекстон. – Но еще пара подобных незначительных ошибок, когда мы будем во вражеском пространстве, и...

– Я буду осторожен, сэр! – воскликнул лейтенант и с горячим желанием угодить патетически добавил:

– Да, сэр. Я буду очень осторожен!

Джонни Дрекстон в ответ лишь мрачно улыбнулся. А сержант Рэк дружелюбно положил огромную руку на плечо молодому человеку.

– Пойдемте со мной, сэр, – сказал он. – Я вам покажу корабль.

Уходя, они видели, как Джонни Дрекстон, зажав в зубах очередную сигару, сидел за огромным полусферическим пультом управления, на котором плясали и вспыхивали огоньки, словно компьютер был сильно пьян. Эта картина выглядела довольно забавной.

Спустя восемьдесят семь часов, выполняя обычную патрульную миссию, штурмовик-бомбардировщик уже мчался по сектору 12ВАА, оставив под собой пылающую зловещим красно-коричневым цветом непокорную планету Мнос-2, главный континент которой распластался внизу словно дракон с вырванными зубами.

Джонни Дрекстон щелкнул переключателями пульсаторов, и большой звездолет взвыл; он ударил по клавишам ускорителей, и большой корабль завизжал, он дернул рычаги тяги, и большой корабль застонал.

– Вот так-то, мальчик, – сказал Джонни Дрек-стон румяному длиннорукому лейтенанту, – теперь принимай управление на себя.

Генеральский сын неуклюже забрался в кресло второго пилота и нервно застегнул ремни на широкой груди. Склонившись над пультом, он одной рукой ухватился за рычаг управления дюзами, а другую положил на ручку сигнала боевого сбора.

– Исполни-ка ХВХ-маневр, – сказал Дрексон, – и следи за собой. Не забывай, что мы везем свежие яйца.

Юноша сглотнул и кивнул. Под его сильными проворными пальцами закрутились регуляторы, заставляя плясать стрелки приборов, и большой звездолет лег на заданный курс. Деверелл щелкнул тумблерами, и патрульный бомбардировщик жалобно застонал. Юноша усмехнулся и ударил кулаком по выравнивателю уровня.

– Деверелл! – заорал Дрекстон.

– Да, сэр.

– Вы, лейтенант, стукнули по бомбометателю. Примите мои поздравления. Вы только что сбросили комплект сверхмощных бомб на нейтральную планету.

Загорелое лицо молодого человека побледнело. А Джонни Дрекстон добавил:

– То есть ты бы сбросил их, если бы бомбометатель не был заблокирован. Что с тобой стряслось?' – Я полагаю, мне нужно немного времени, чтобы освоиться с управлением, – нервно ответил юноша, не выказывая, однако, страха.

– Да-а? – хмыкнул Джонни Дрекстон и сжевал еще полдюйма сигары. – Нервишки разыгрались? Ну давай посмотрим, как ты проведешь звездолет через серию JВ2-уменьшающих радиальных разворотов.

– Капитан! – воскликнул сержант Рэк; его лицо выражало живейший интерес. – Но у нас же тогда отвалится правый охладитель!

– В бою иногда приходится идти и на это, – заявил Дрекстон. – Давай, Деверелл, начинай.

Юноша снова сглотнул и трясущимися руками ухватился за рычаги управления. Большой межзвездный штурмовик-бомбардировщик задрал нос и начал разворачиваться...

В кают-компании бомбардир Блюфазер писал письмо матери, чистокровной индианке-апачи. Периодически облизывая кончик карандаша, он выводил:

"Надеюсь, в нынешнем году в резервации вырастет отменный урожай маиса”.

Стрелок Эш просто предавался размышлениям. Хоть он и был неугомонным балагуром, он вдруг обнаружил, что скучает и по своей родной улице, и по Кэтти Каллахэн, бывшей его женой всего три часа.

Милтон Сент-Аугустус Ли, вежливый и обманчиво-тихий южанин, думал о своей жене Амелии, которая, возможно, именно в этот момент пила кофе с Фаей, невестой лейтенанта Деверелла. Признаться, все члены экипажа были хорошими ребятами, и на миг южанин Сент-Аугустус Ли позабыл о своем горьком разочаровании по поводу войны между Северными и Южными штатами. Черт возьми, некоторые янки не так уж и плохи...

В момент совершения первого из серии последовательных разворотов корабль тряхнуло и Эша и Ли выбросило из коек. Блюфазер с молчаливым спокойствием, рожденным вековой привычкой индейцев к верховой езде, ухватился за опорную перекладину. Звездолет рвануло назад, после чего он начал обрушиваться, как падающая скала.

– Что еще за чертовщина? – воскликнул Эш, но никто не мог ответить на вопрос бруклинского балагура.

А дело было вот в чем: находившийся в пилотском отсеке молодой лейтенант Деверелл не выполнил требуемого тройного нажатия кнопки выхода на оперативный простор, а вместо этого ударил по клавише ускорителя ракет, который, к несчастью, блокирован не был. Эта ошибка легко поддавалась исправлению, однако руки впавшего в панику лейтенанта словно приросли к рычагам управления. Сержант Рэк, усердный наставник молодых пилотов, знал, что в начинающими такое случается нередко, а потому совершенно без злобы врезал огромным кулаком по лейтенантской челюсти. Деверелл осел в кресле, а Джонни Дрекстон вывел корабль из стремительного вращения.

– Ну теперь, – холодно заявил Дрекстон, – карьера парня как пилота закончилась.

– Не следует так придирчиво относиться к нему, сэр, – сказал сержант, когда юноша неуверенно помотал головой. – Такие ошибки случаются даже с лучшими из них. Я вспоминаю ваш первый боевой вылет, сэр, когда вы...

– Заткнись! – проревел Дрекстон, и его волчье лицо исказилось в гневе. – Слышишь, сержант. Парень провалился.

Его высказывание слышали все, поскольку лейтенант, ткнувшийся головой в пульт управления, непроизвольно включил систему внутренней связи. Индеец, нарушивший собственную невозмутимость, сильно выдохнул воздух носом. Сент-Аугустус Ли заметил:

"Это довольно жестоко, вот так сразу ломать мальчика. Я думаю, может...”, но не закончил фразу. А стрелок Эш лишь сказал: “Какого черта?”, однако никто не засмеялся, ибо это было слишком серьезно даже для балагура.

Вытянувшись во фронт, молодой лейтенант Деверелл подумал о своем отце, командующем флотом бомбардировщиков, высоком седовласом мужчине с тонкими пальцами и холодным магнетическим взглядом бледно-серых стальных генеральских глаз: подумал о своей невесте, яркой девушке Фае с нежным взглядом, возлагавшей на него большие надежды; подумал о Космической академии, ее флаге и гимне: о Сан-Франциско, который всегда мечтал увидеть; и подумал о своей вине, которую просто обязан искупить.

Джонни Дрекстон уселся перед мигающей клавиатурой пульта. Его сигара была на четверть изжевана, а на лице появился волчий оскал.

И впервые в жизни молодой лейтенант познал ярость.

Внезапно, словно от боли, большой штурмовик-бомбардировщик затрясся. Одновременно с этим стрелок Эш без сарказма сообщил: “До неприятеля три часа полета”, а сержант Рэк выкрикнул: “Температура главного двигателя повышается!"

События развивались со скоростью быстродействия современных компьютеров. Джонни Дрекстон заложил огромный звездолет в пикирующий разворот, свободной рукой ухватившись за управление охлаждением выходного сопла. Он снизил нагрузку бортовых двигателей искривления пространства и дал полную нагрузку левым бортовым ракетам, одновременно с этим нажав на педаль импульсного двигателя разворота. На мгновение показалось, что этот неортодоксальный и дерзкий маневр завершится успехом, однако в ту же секунду пилотский отсек был прошит лазерным лучом неприятеля. Обшивка корабля мгновенно самовосстановилась, однако Джонни Дрекстон выматерился, оскалился и рухнул головой на пульт. Из-под его пилотки потекла тоненькая струйка крови.

Большой корабль круто нырнул носом и со скрежетом ринулся вниз в направлении распластавшегося дракона на Мносе-2.

Молодые серые глаза лейтенанта встретились с голубыми глазами сержанта. Юный пилот увидел, как побледнело лицо сержанта.

Корабль резко шел вниз. Лейтенант опять подумал о своем седовласом отце-солдате, своей невесте, Космической академии, ее флаге и гимне и о Сан-Франциско; которого никогда не видел. После чего с ледяной решимостью вытянул руку, ухватился за строенный рычаг руля управления и бокового толкателя кормового баланса и резким движением плеча вернул его в прежнее положение.

По системе внутренней связи в кормовой отсек корабля было передано сообщение: “Команде занять места согласно боевому расписанию”. Поначалу никто не понял, кому принадлежит этот ледяной целеустремленный голос. Потом до стрелка Эша дошло. “Елы-палы, да это же наш лейтенант”, – воскликнул он. Однако никто не засмеялся.

Сент-Аугустус Ли, позабыв о семье и своем наследии, взял серповидный гаечный ключ и отправился к сигнальному маяку. Бомбардир Блюфазер с бесстрастным бронзовым лицом снял с бомбоприцела двойную блокировку и прильнул к точнейшему прибору глазами, которые столетиями оглядывали покатые холмы земель индейцев сиу. Стрелок Эш без саркастической усмешки на губах установил батарею компьютероуправляемых лазерных пушек в режим автопоиска. А сержант Рэк, у которого не осталось времени на мысли о кофе, генералах и даже своей жене Мире, коей не позволялось появляться в офицерской столовой, поскольку она была индонезийка, быстро отправился готовить большой корабль к самоуничтожению на случай непредвиденных обстоятельств.

Однако корабль калнакских бандитов внезапно отклонился от курса и исчез в глубинах космоса, оставив после себя лишь вспышку от реакторов искривителя пространства. Это было в стиле калнаков – обмануть бдительность землян, а затем вернуться и ждать благоприятной возможности для нападения. Большой же бомбардировщик с воем шел к поверхности Мноса-2.

– Может, избавимся от груза, сэр? – спросил сержант Рэк.

– Ни в коем случае! – загремел юный лейтенант Деверелл. – Мы не имеем права потерять ни единой детали земного оборудования. Сержант, мне нужна дополнительная энергия, чтобы вывести звездолет из пике.

– Но, сэр! – воскликнул сержант. – Тогда у вас оторвутся двигатели с правого борта.

– Пусть отрываются, – твердо заявил Деверелл, и его крупные, обманчиво неуклюжие, но на самом деле удивительно ловкие руки легли на пульт управления.

Пришедший в сознание Джонни Дрекстон огляделся, однако его лицо оставалось бесстрастным. Он спокойно закурил сигару.

А пульт управления сверкал огоньками, словно рождественская елка, разряженная берсеркером.

Корабль помчался с головокружительной скоростью. Однако испугались они всего лишь один раз, услышав зловещий звук, будто что-то оторвалось. Но то была куртка юного лейтенанта Деверелла, которую он скинул, чтобы легче дышалось.

Медленно и неохотно, испытывая жесточайшие перегрузки, корабль начал выходить из пике. Когда маневр завершился, звездолет находился уже в половине светового года от планеты Мнос-2, нацеленный в направлении Малого Магелланова облака. Они были спасены, а космический грузовик стоимостью не в один миллиард долларов не развалился на части.

Находившийся на корме Сент-Аугустус Ли облегченно вздохнул. Он внезапно понял, что его больше не волнует война между Северными и Южными штатами. Теперь он даже не воспринимал ее как Гражданскую войну. Ведь сейчас они были единой страной. На невозмутимом лице Блюфазеля мелькнуло некое подобие улыбки; теперь он знал наверняка, что в этом году урожай маиса в Чероки будет большой и хороший. А стрелок Эш зажег дрожащей рукой сигарету и, покрутив у виска пальцем, произнес:

– А мальчик-то вроде не того!

На этот раз шутке неугомонного насмешника из Бруклина засмеялись все.

Небольшая струйка крови все еще сочилась из-под пилотки капитана, где его зацепило лучом лазера.

– Ну, лейтенант, хоть ты и генеральский сын, но думаю, нам ты подходишь. Да, сэр, ты действительно нам подходишь, – заявил Джонни Дрекстон.

Лейтенант Деверелл все еще очень юный, но каким-то образом заметно постаревший, произнес:

– Капитан, вы облокотились на пульт бомбометательного устройства. Слава Богу, что оно заблокировано.

Капитан Джонни Дрекстон, ветеран, имевший более трехсот боевых вылетов, настоящий космический волк, внимательно осмотрелся. Взгляд его, поначалу гневный, стал сконфуженным. Наконец он ухмыльнулся.

Спустя какое-то время Деверелл тоже ответил ему усмешкой. И оба мужчины пожали друг другу руки в огромном гиперпространственном штурмовике-бомбардировщике GP-1077F2, который, тихонько повизгивая, несся сквозь вакуум космоса.

## ХРАНИТЕЛЬ

Перевод с английского М.Черняева

Он приходил в сознание медленно, понемногу начиная ощущать боль во всем теле. В животе что-то болезненно пульсировало. Он попробовал вытянуть ноги.

Ноги ничего не коснулись, и он вдруг понял, что его тело не имеет никакой опоры.

Я мертвец, – подумал он, – свободно парящий в пространстве.

Парящий? Он открыл глаза. Да, он именно парил. Прямо над ним находился потолок... а может быть, пол? Он едва удержался от крика, моргнул – и словно прозрел, увидев наконец, что его окружает.

Было ясно, что он находится в космическом корабле. Кабина напоминала поле боя: вокруг дрейфовали ящики и приборы, явно вырванные со своих мест каким-то внезапным резким толчком. По полу тянулись обгоревшие провода. Выдвижные ящики стеллажа у стены сплавились в единый монолит.

Он озирался по сторонам и ничего не узнавал. Похоже, все это он видит впервые. Вытянув руку, он оттолкнулся от потолка и поплыл вниз. Затем, оттолкнувшись от пола, попробовал ухватиться за настенный поручень. А ухватившись, попытался собраться с мыслями.

– Всему этому, несомненно, есть логическое объяснение, – произнес он вслух, чтобы услышать собственный голос. – Осталось только вспомнить – какое.

Вспомнить...

Как его имя?

Он не знал.

– Эй! – крикнул он. – Есть здесь кто-нибудь?

В узком проходе гулко прозвучало эхо. Ответа не было.

Уворачиваясь от дрейфующих ящиков, он пролетел через кабину – и спустя уже полчаса убедился, что на корабле, кроме него, никого нет.

Он снова вернулся в нос корабля, где находился длинный пульт с установленным перед ним мягким креслом. Он пристегнулся ремнями к креслу и принялся изучать пульт.

Над пультом помещались два экрана, большой и малый. Под большим располагались две кнопки: “передний обзор” и “задний обзор”. Под кнопками имелась откалиброванная шкала. Малый экран не имел никакой маркировки.

Не найдя других элементов управления, он нажал кнопку переднего обзора. Экран прояснился, показав черное пространство со светящимися точками звезд. Он долго изумленно разглядывал их, наконец повернулся к экрану спиной.

Во-первых, – подумал он, – необходимо собрать воедино все, что я знаю, и посмотреть, какие из этого можно сделать выводы. Итак...

– Я – человек, – сказал он. – Нахожусь в космическом корабле, в космосе. Мне известно, что существуют звезды и планеты. Теперь посмотрим дальше...

Его познания в астрономии оказались ничтожными, в физике и химии – и того меньше. Из английских писателей ему удалось припомнить лишь Тройдзела, популярного романиста. Он знал имена авторов некоторых исторических книг, однако начисто забыл их содержание.

А еще он знал, что название этому – амнезия.

Внезапно он испытал огромное желание увидеть себя, взглянуть на свое лицо. Тогда наверняка вернутся и память и самосознание. Он снова поплыл по кабине, разыскивая зеркало.

Обнаружив еще один стеллаж с выдвижными ящиками, он стал поспешно открывать их один за другим, выбрасывая содержимое в невесомость. В третьем ящике он нашел бритвенный футляр с маленьким стальным зеркальцем и принялся озабоченно изучать свое отражение.

Бледное вытянутое лицо не правильной формы. Черная щетина на подбородке. Бескровные губы.

Лицо незнакомца.

Стараясь не поддаваться панике, он бросился обыскивать кабину в надежде отыскать какой-нибудь ключ к разгадке тайны собственного “я”. Он торопливо хватал пролетающие мимо ящики и рылся в них, однако не находил ничего, кроме запасов съестного.

Тогда он остановился и внимательно оглядел всю кабину.

В углу плавал листок бумаги с обгоревшими краями. Он поймал его.

"Дорогой Рэн, – начиналась записка, – химики очень торопились и делали проверку пентина наспех, в последнюю минуту. Похоже, существует большая вероятность потери памяти. Она может быть вызвана сильнодействием препарата и околошоковым состоянием после того, что ты перенес, – неважно, сознаешь ты это или нет. Они поставили нас в известность только сейчас! Я наскоро пишу тебе весточку за четырнадцать минут до времени «ноль» как напоминание в том случае, если они окажутся правы.

Во-первых, не ищи никакого управления кораблем. Все автоматизировано или, по крайней мере, должно быть автоматизировано – если эта груда склеенного картона выдержит. (Не вини техников, у них практически не было времени закончить работу и отправить корабль до вспышки.) Твой курс выбирается с помощью автоматической системы планетарной селекции тютелька в тютельку.

Не думаю, что ты способен забыть теорию Маргелли, но если ты все же ее забыл, не бойся, что приземлишься у каких-нибудь восемнадцатиголовых разумных сороконожек. Ты достигнешь планеты с гуманоидной жизнью, потому что она обязательно должна быть гумоноидной.

Ты, возможно, окажешься немного побитым после старта, но пентин поможет тебе выкарабкаться. Если кабина будет в беспорядке, то лишь потому, что мы не имели времени проверить все допуски на прочность.

Теперь насчет твоей миссии. Сразу же обратись к помощи проектора номер один, что в пятнадцатом ящике. Предохранительная защита установлена на самоуничтожение после одного просмотра – убедись, что ты понял это. Миссия чрезвычайной важности, док, и каждый мужчина и женщина Земли с тобой. Не дай нам потерпеть крах”.

Под текстом стояла подпись какого-то Фреда Андерсона.

Рэн – если записка предназначалась ему, то он и есть Рэн – осмотрелся в поисках пятнадцатого ящика. И сразу увидел, где тот находился. Ящики с одиннадцатого по двадцать пятый оказались искорежены и оплавлены, а их содержимое погибло.

Теперь лишь обгорелый листок бумаги связывал его с прошлым, друзьями и всей Землей. И хотя потеря памяти все же имела место, ему стало заметно легче оттого, что этому нашлось объяснение.

Но в чем же дело? Почему корабль отправляли в такой спешке? Отчего в корабль поместили именно его? И почему его одного?

Да и эта миссия чрезвычайной важности... Если она жизненно необходима, – почему ее не обезопасили лучшим образом?

В записке оказалось больше вопросов, чем ответов. Нахмурившись, Рэн снова подплыл к пульту. И опять посмотрел на экран с видом звездного неба, пытаясь понять причину.

Может, все дело в страшной болезни, а он единственный, кто не заразился? И тогда построили корабль и отправили его в космос. А миссия? Контакт с другой планетой, поиск противоядия и доставка его на Землю...

Бред.

Он снова оглядел пульт и нажал кнопку заднего обзора.

И едва не потерял сознание. Слепящий, обжигающий глаза свет заполнил все поле экрана. Он поспешно уменьшал изображение, пока наконец не уяснил, что это. И в письме упоминалась вспышка.

Теперь Рэн знал точно, что Солнце превратилось в Новую звезду, а Земля уничтожена.

Часов на корабле не оказалось, и доктор Рэн понятия не имел, сколько времени длился его полет. Потрясенный случившимся, он летал и летал по кораблю, то и дело возвращаясь к экрану.

Корабль набирал скорость, а Новая становилась все меньше и меньше.

Рэн ел и спал. Он облазил весь корабль, забирался в самые укромные уголки. На пути все время попадались плавающие в невесомости ящики, он подтягивал их к себе и осматривал содержимое.

Прошли дни – или недели?

Спустя некоторое время Рэн постарался соединить известные ему факты в единое целое. Имелись, конечно, пробелы и вопросы, к тому же, возможно, он что-то неверно понял – но начало было положено.

Итак, его выбрали, чтобы отправить в корабле в космос. Не как пилота, поскольку корабль был полностью автоматизирован, а по какой-то иной причине. Б Письме его назвали “док”. Возможно, это означало, что он доктор.

Вопрос: доктор чего?

Он не знал.

Создатели корабля понимали, что Солнце превращается в Новую, и, очевидно, не имели возможности спасти значительную часть населения Земли. И тогда они пожертвовали собой и всеми остальными, чтобы спасти его.

Опять вопрос: почему именно его?

На него возложена миссия чрезвычайной важности. Такой важности, что буквально все, без исключения, было подчинено ей, и даже гибель самой Земли отходила на второй план по сравнению с ее завершением.

И снова вопрос: в чем заключается эта миссия?

Доктор Рэн просто представить себе не мог что-либо столь важное. И даже не догадывался, что бы это могло быть.

Тогда он попытался подойти к проблеме с другой стороны.

Что бы он сделал в первую очередь, спрашивал он себя, если бы знал, что в ближайшее время Солнце превратится в Новую, а он имеет возможность спасти лишь ограниченное число людей?

Он послал бы несколько пар мужчин и женщин – ну хотя бы одну пару, – надеясь возобновить род человеческий.

Но, очевидно, лидеры Земли не видели подобного решения проблемы.

Прошло время, сколько – неизвестно, и малый экран ожил. На нем загорелась надпись: “Планета. Контакт через 100 часов”.

Рэн сел перед пультом и стал наблюдать. Он ждал долго, до тех пор пока не изменились цифры: «Контакт через 99 часов».

Оставалась еще уйма времени. Он поел и решил навести порядок на корабле.

Устанавливая ящики в сохранившиеся ячейки стеллажей, он обнаружил тщательно упакованный и накрепко перевязанный аппарат, в котором сразу узнал проектор. На боку аппарата была выгравирована большая цифра “2”.

Запасной, – сообразил Рэн, и его сердце учащенно забилось. Почему же он раньше не подумал об этом? Он приставил к глазам окуляр и нажал кнопку.

Просмотр пленки занял больше часа. Фильм начался с поэтического обзора Земли; города, поля, леса, реки, океаны, люди, животные и многое другое было показано в коротких сюжетах. Фильм шел без звукового сопровождения.

Потом камера переключилась на обсерваторию, визуально объясняя ее назначение. Было показано, как обнаружили солнечную нестабильность; на экране появились лица астрофизиков, открывших ее.

Затем показали, как в невероятной спешке строили корабль. Рэн увидел себя: как он поднялся на борт, улыбнулся в камеру, пожал чью-то руку и исчез внутри корабля. Здесь фильм заканчивался. После этого ему сделали инъекцию, задраили дверь и отправили корабль в полет.

Начался другой ролик.

"Привет, Рэн, – раздался голос. Появилось изображение крупного спокойного мужчины в костюме. Он прямо с экрана смотрел на Рэна. – Не могу упустить возможности снова поговорить с тобой, доктор Эллис. Сейчас ты в глубоком космосе и несомненно уже видел Новую, уничтожившую Землю. Должен сказать, что ты остался один.

Но долго ты не будешь одиноким, Рэн. Как полномочный представитель народа Земли, я воспользовался последней возможностью пожелать тебе удачи в твоей великой миссии. Я не должен повторять, что все мы с тобой. Не чувствуй себя одиноким.

Ты, конечно, видел фильм в проекторе номер один и имеешь полное представление о своей миссии. Эта часть пленки – с моим изображением – будет автоматически уничтожена в нужный момент. Естественно, пока мы не можем посвятить неземлян в нашу маленькую тайну.

Они и сами вскоре узнают. Ты можешь объяснить им всем, что останется на пленке. Таким образом ты расположишь их к себе. Только не упоминай о нашем величайшем открытии и технологии его применения. Если они захотят иметь сверхсветовой двигатель, скажи, что не знаешь принципа его действия, поскольку он был изобретен лишь за год до превращения Солнца в Новую. Объясни им, что любое вмешательство в конструкцию корабля приведет к разрушению двигателей.

Счастливо, доктор. И удачной охоты”.

Лицо исчезло, и аппарат загудел сильнее, уничтожая запись последнего ролика.

Рэн аккуратно упаковал проектор, уложил его в ящик, ящик установил на стеллаж и вернулся к пульту.

Надпись на экране сообщала: “Контакт через 97 часов”.

Он уселся в кресло и попытался систематизировать факты с учетом новых данных. Ему пришлось поднапрячься, прежде чем он вспомнил – правда, весьма смутно – великую и миролюбивую цивилизацию Земли, которая была почти готова отправиться к звездам, когда обнаружили нестабильность Солнца.

Сверхсветовую скорость открыли слишком поздно. Несмотря на все это, Рэна решили послать в космос на спасательном корабле. Только его – по какой-то необъяснимой причине. Видимо, порученное ему дело считалось куда более важным, чем любые попытки спасти человеческую расу в целом.

Он должен войти в контакт с разумной жизнью и поведать им о Земле. В то же время ему следует воздерживаться от любого упоминания о величайшем открытии и полученной в результате технологии.

Кем бы они ни были.

А затем он должен исполнить свою миссию, Он чувствовал, что вот-вот сорвется. Он не .мог вспомнить... Ну почему эти дураки не выгравировали инструкцию на бронзе?

В чем же может состоять его миссия?

И снова надпись на экране: “Контакт через 96 часов”.

Доктор Рэн Эллис вжался в кресло пилота и заплакал: планам Земли не суждено сбыться.

Приборы огромного корабля сделали необходимые измерения, определили пробы и доложили обстановку. Малый экран ожил: «Хлорсодержащая атмосфера. Жизнь отсутствует».

Информация была передана в корабельные селекторы. Одни цепи замкнулись, другие разомкнулись – и вот избран новый курс, и корабль снова начал разгон.

Доктор Эллис ел, спал и размышлял.

Подлетели еще к одной планете. Она тоже так же изучена и отвергнута.

Продолжая размышлять, доктор Эллис сделал одно не слишком значительное открытие.

Оказывается, он обладал фотографической памятью. Он обнаружил это, вспоминая фильм. Он мог восстановить в памяти любой эпизод длившейся больше часа ленты, каждое лицо, каждое движение.

Он поэкспериментировал над собой и понял, что данная способность постоянна. Поначалу это немного беспокоило его, пока он не догадался, что, видимо, сей фактор и сыграл роль при отборе. Фотографическая память давала полное преимущество в изучении нового языка.

Вот уж ирония судьбы, – подумал он. – Великолепная память при полном ее отсутствии.

И третья планета была отвергнута.

В попытках разгадать суть своей миссии Эллис рассматривал самые разнообразные варианты, которые только приходили в голову.

Сооружение гробницы Земле? Возможно. Но к чему же тогда крайняя необходимость, подчеркнутая важность?

А возможно, он послан в качестве учителя. Последний благородный жест Земли, дабы наставить некоторые обитаемые планеты на путь мира и согласия.

Но при чем здесь доктор, для такой-то работы? Да это и не логично. На подобную науку у людей уходят тысячелетия, а не несколько лет. И кроме того, данное предположение вовсе не соответствует характеру двух посланий. Оба: и тот, что в фильме, и написавший записку – казались весьма практичными людьми и не вписывались в образ альтруистов.

Вот и четвертая планета, попавшаяся на пути, была проверена и отвергнута.

И что, – размышлял доктор Эллис, – считалось “великим открытием”? Если не сверхсветовая скорость – то что? Скорее всего, какое-нибудь философское знание. Путь, которым человечество может прийти к миру и жить в нем, или нечто вроде этого?

Но тогда почему ему не полагалось о нем упоминать?

На экране появились данные о содержании кислорода на пятой планете. Поначалу Эллис проигнорировал данное сообщение, но вдруг заметил, что в глубине корпуса корабля загудели генераторы.

На экране высветилась надпись: “Приготовиться к посадке”.

Сердце Эллиса сжалось, и ему на миг стало трудно дышать.

Вот оно. Страх рос по мере увеличения гравитации. Он старался перебороть этот ужас, но безуспешно. И когда корабль пошел на снижение и ремни ощутимо врезались в тело, он закричал.

На большом экране появилось изображение зелено-голубой кислородсодержащей планеты.

И тут Эллис вспомнил:

"Резкий выход из глубокого космоса в планетарную систему подобен родовому шоку”. – Обычная реакция, – сказал он себе, – любой психиатр легко установит над ней контроль.

Психиатр!

Доктор Рэндольф Эллис. Психиатр. Теперь он знал, что он за доктор. Он напрягал всю свою память в поисках дополнительной информации. Безрезультатно.

Зачем Земля отправила в космос психиатра?

Доктор Эллис потерял сознание, когда корабль с пронзительным воем вошел в атмосферу.

Его обнаружили сразу же после приземления. Расстегнув ремни, Эллис включил обзорные экраны. К кораблю неслись какие-то машины, битком набитые существами.

На первый взгляд, человекоподобными. Пришло время принимать решение, от которого будет зависеть вся его жизнь на этой планете. Что он должен делать?

Немного подумав, Эллис решил импровизировать. Тем более что, пока он не выучит язык, никакое общение невозможно.

А уж после он может сказать, что послан с Земли, чтобы... чтобы...

Что?

Придет время, и он придумает – что. Взглянув на выведенную на экран информацию, Эллис обнаружил, что воздух планеты пригоден для дыхания.

Открылся шлюз, и доктор Рэндольф Эллис вышел наружу.

Корабль произвел посадку на континент, называемый Крелд; тамошние жители звались крелданами. В политическом отношении планета достигла стадии единого мирового правительства, но так недавно, что ее обитателей пока еще разделяли по прежним политическим системам.

Благодаря фотографической памяти у Эллиса не возникло трудностей при изучении крелданского языка, основу которого составляли ключевые слова. Крелдане, по-видимому происходившие от схожего с человеком корня, казались не более необычными, чем иные представители его собственной расы. Эллис не сомневался, что это было предусмотрено создателями корабля, системы которого не воспринимали других разумных существ. Чем больше он размышлял об этом, тем быстрее росла эта уверенность.

Эллис учился, изучал и думал. Как только он достаточно овладеет языком, ему предстоит встреча с правящим Советом. Именно этой встречи он боялся и оттягивал ее, как мог. Но время аудиенции все-таки настало.

Его провели через залы здания Совета, и он оказался у двери главного зала заседаний. Эллис вошел, держа под мышкой проектор.

– Добро пожаловать, – сказал ему председатель Совета.

Эллис поздоровался и представил свои фильмы. После того как их посмотрели все, обсуждение началось.

– Значит, вы – последний представитель своей расы? – спросил председатель.

Эллис кивнул, глядя прямо в дружелюбное, изборожденное морщинами, старческое лицо.

– Почему ваш народ послал именно вас? – поинтересовался один из членов Совета. – Почему не послали двоих: мужчину и женщину?

Именно этот вопрос, – подумал Эллис, – я постоянно задаю себе сам.

– Я не могу объяснить психологию моей расы в нескольких словах, – ответил им он. – Ответ – в самом смысле нашего существования.

Ложь, подумал он про себя. Однако как еще он должен был ответить?

– И все же вам придется объяснить нам психологию своей расы, – заявил член Совета.

Эллис кивнул, глядя поверх голов членов Совета. Он понимал, какой эффект произвел на них прекрасно подготовленный фильм. Они должны быть счастливы, что имеют дело с последним представителем такой великой расы.

– Мы очень заинтересованы вашими достижениями в области сверхсветовых скоростей, – сказал еще один член Совета. – Вы сможете нам помочь овладеть этим знанием?

– Боюсь, что нет, – ответил Эллис. Он уже выяснил, что их уровень технологии предшествовал атомной и отставал от земной на несколько столетий. – Я не ученый и не знаю ни конструкции, ни принципа действия подобного двигателя. Это была наша последняя разработка.

– Мы и сами сможем разобраться с ним, – заявил член Совета.

– Не уверен в мудрости подобного решения, – ответил Элдис. – Мой народ не считал благоразумным предоставлять вашей планете технологическую продукцию, превосходящую имеющийся уровень технических достижений. При постороннем вмешательстве двигатели переключатся на режим самоуничтожения.

– Вы сказали, что вы не ученый, – вежливо сменил тему разговора пожилой председатель. – Тогда позвольте узнать, кто вы?

– Психиатр, – ответил Эллис.

Беседа продолжалась несколько часов. Эллис увиливал, хитрил и выдумывал, пытаясь скрыть пробелы своей памяти. Совет хотел знать обо всех периодах жизни Земли, об уровне развития психологии и общества. Их поразила земная методика исследования преднового состояния звезды. Они хотели знать, с какой целью послали именно его. И наконец, будучи обречена, не имела ли его раса склонности к самоубийству.

– Мы еще о многом побеседуем с вами, – сказал председатель Совета, заканчивая заседание.

– Буду счастлив рассказать все, что знаю, – ответил Эллис.

– Похоже, этого будет не так уж много, – заметил один из членов Совета.

– Элгг, не забывайте, что этот человек испытал огромное потрясение, – проговорил председатель. – Вся его раса уничтожена. И я не уверен, что мы способны помочь ему оправиться. – Он повернулся к Эллису. – Вы, уважаемый, оказали нам неизмеримую помощь. Например, теперь мы знаем о возможности управлять энергией атома и можем вести целенаправленные исследования в данной области. Конечно, правительство должным образом оценит вашу помощь. Чем бы вы хотели заняться?

Эллис задумался.

– Не хотели бы вы возглавить проект музея – мемориала Земли? Монумента вашему великому народу?

В том ли моя миссия? – подумал Эллис и отрицательно покачал головой.

– Я врач, уважаемый. Психиатр. Не мог бы я оказаться полезным в этом качестве?

– Но ведь вы не знаете нашего народа, – заботливо проговорил председатель. – У вас уйдет вся жизнь на изучение природы наших трудностей и проблем до уровня, дающего право на практику.

– Верно, – согласился Эллис. – Но наши расы очень похожи. И развитие наших цивилизаций шло сходными путями. Поскольку я представляю более развитые психологические традиции, мои методики могут оказаться полезными для ваших врачей.

– Конечно-конечно, доктор Эллис. Я не смею ошибиться, недооценив представителя вида, совершившего межпланетный перелет. – Пожилой председатель печально улыбнулся. – Я лично представлю вас руководителю одной из наших клиник. – Председатель поднялся с места. – Пойдемте со мной.

С бьющимся сердцем Эллис последовал за ним. Его миссия должна быть каким-то образом связана с психиатрией. Иначе зачем же послали именно психиатра? Но он до сих пор не имел понятия, что ему следовало делать. И что самое скверное – он практически ничего не мог вспомнить из того, что называлось профессиональным знанием.

– Думаю, это забота тестирующей аппаратуры, – заявил врач, глядя на Эллиса поверх очков. Врач был молод, круглолиц и горел желанием учиться у старшей земной цивилизации. – Вы можете предложить какие-то усовершенствования?

– Мне нужно более подробно ознакомиться с установкой, – ответил Эллис, следуя за врачом по длинному бледно-голубому коридору.

Тестирующая аппаратура поражала абсолютной бессмысленностью.

– Мне даже не стоит говорить, как я рад этой возможности, – сказал врач. – Я нисколько не сомневаюсь, что вы, земляне, раскрыли многие тайны мозга.

– О да, – согласился Эллис.

– А там, внизу, у нас палаты, – сообщил врач. ~ Хотите посмотреть?

– Отличная мысль.

Сердито теребя губу, Эллис шел за врачом. Память не возвращалась. В настоящий момент его познания в психиатрии были не больше, чем у рядового обывателя. Если вскоре ничего не произойдет, он будет вынужден признаться, что у него амнезия.

– В этой палате, – сказал врач, – мы содержим несколько тихих больных.

Эллис зашел за ним в палату и взглянул в пустые бессмысленные лица троих пациентов.

– Кататоник, – пояснил врач, указывая на первого. – Не думаю, что вы лечите таких. – И непринужденно улыбнулся.

Эллис не ответил. Ему вдруг вспомнилось ...

"Разве это этично?” – спросил доктор Эллис, но не здесь, а в похожей палате на Земле.

«Конечно, – ответил кто-то. – Мы же не трогаем нормальных. Но идиоты, абсолютно безнадежные психи, которые никогда не смогут воспользоваться своим разумом, – совсем другое дело. Не следует считать, что мы их обворовываем. Это, скорее, милосердие...»

Вот и все, больше ничего Эллис не помнил, даже с кем он разговаривал. С другим врачом, наверное. Они обсуждали какой-то новый метод работы с душевнобольными. Новый метод лечения? Возможно. Причем сильнодействующий, судя по удовлетворению говорившего.

– Вы нашли способ лечения подобных случаев? – спросил луноликий врач.

– Да, конечно, – ответил Эллис, унимая нервную дрожь в руках.

Врач отступил на шаг и уставился на Эллиса.

– Но это невозможно! Вы не можете исправить мозг, имеющий органические нарушения, износ или явный недостаток развития...

Эллис едва сдержался.

– Слушайте меня, я вам правду говорю, доктор. Эллис посмотрел на больного, лежащего на первой кровати.

– Пришлите ко мне ассистентов, доктор. Врач поколебался немного – и быстро вышел из палаты.

Склонившись над кататоником, Эллис взглянул ему прямо в глаза. Он был уверен в том, что делает, но все же протянул руку и коснулся лба больного.

В мозгу Эллиса что-то щелкнуло, и кататоник мгновенно потерял сознание. Эллис подождал, однако больше ничего не происходило. Тогда он подошел к другому больному и повторил процедуру.

Этот тоже потерял сознание. То же самое случилось и с третьим.

Врач вернулся с двумя помощниками и вытаращил от удивления глаза.

– Что произошло? – спросил он. – Что вы с ними сделали?

– Не знаю, воздействуют ли наши методы на ваших людей, – резко ответил Эллис. – Пожалуйста, оставьте меня ненадолго одного, совсем одного. Мне необходимо сосредоточиться...

И отвернулся от больных.

Врач хотел что-то сказать, но передумал и тихо вышел из палаты вместе с ассистентами.

От волнения Эллиса прошиб пот. Он прощупал пульс у первого больного. Есть. Эллис принялся расхаживать по палате.

Он явно обладал какой-то силой. Он способен наносить удар по всей психической поверхности. Отлично. Итак, нервы – соединения. Сколько же нервных связей в мозгу человека? Какая-то невероятная цифра, десять в двадцать пятой степени. Нет, кажется, неверно. Но все равно цифра фантастическая.

Что это значит? А это значит, что он уверен в себе.

Первый больной застонал и сел. Эллис подошел к нему. Человек поднял голову и снова застонал. Возможно, Земля нашла ответ – безумие. И в качестве последнего дара Вселенной его послали, чтобы исцелять..

– Как вы себя чувствуете? – спросил он у пациента.

– Неплохо, – ответил тот... по-английски!

– Что вы сказали?

От удивления у Эллиса перехватило дыхание. Он решил, что произошла мыслепередача. Передал ли он больному знание английского? Посмотрим, не переключение ли это нагрузки от поврежденных нервных связей к незадействованным...

– Я чувствую себя отлично, док. Классная работа. Мы были не совсем уверены, что эта обмотанная проволокой картонка, именуемая кораблем, выдержит и не распадется на части, но, как я тебе уже говорил, это было лучшее, что мы могли сделать при данных...

– Кто вы?

Больной встал с кровати и посмотрел по сторонам.

– Все аборигены ушли?

– Да.

– Я – Хайнс. Землянин. Что с тобой, Эллис?

– А эти двое...

– Доктор Клайтель.

– Фред Андерсон.

Назвавшийся Хайнсом внимательно осмотрел свое тело.

– Мог бы подыскать мне носителя получше, Эллис. По старой дружбе. Впрочем, неважно. Что случилось, дружище?

Эллис рассказал про потерю памяти.

– Память мы тебе вернем, не волнуйся, – заявил Хайнс. – Великолепное ощущение – снова иметь тело. Владеть им.

Тут открылась дверь, и в комнату заглянул молодой врач. Увидев пациентов, он не смог сдержать удивления.

– Вы сделали это! Вы способны...

– Доктор, пожалуйста, – оборвал его Эллис. – Не надо шуметь. Должен попросить не тревожить нас хотя бы час.

– Конечно-конечно, – с уважением произнес врач и закрыл за собой дверь.

– Как это оказалось возможным? – спросил Эллис.. глядя на троих пациентов. – Я не понимаю...

– Великое открытие:

– пояснил Хайнс, – Неужели не помнишь? Ты работал над ним. Нет? Андерсон, объясни.

К Эллису очень медленно подошел третий пациент. Тут Эллис заметил; что прежде ничего не выражавшие лица больных начали приобретать осмысленные выражения.

– Разве не помнишь, Эллис, исследования личностных факторов?

Эллис отрицательно помотал головой.

– Ты искал наименьший общий знаменатель человеческой жизни и личности. Источник оных, если желаешь. А исследования начались почти век назад, когда Оргель обнаружил, что личность не зависит от тела, хотя тело и оказывает определенное воздействие на нее. Теперь вспомнил?

– Нет. Продолжай.

– Проще говоря, ты и еще тридцать человек из вашей группы выяснили, что минимальная, бесконечно малая частица личности является независимой и нематериальной субстанцией. Ты назвал ее М-молекулой. И она представляет собой ментальную модель.

– Ментальную?

– То есть нематериальную, – пояснил Андерсон. – И может быть передана от одного носителя к другому.

– Как вещь, – пробормотал Эллис.

Заметив в дальнем углу палаты зеркало, Андерсон решил изучить свое новое лицо. Увидев отражение, он вздрогнул и вытер с губ слюну.

– Древние мифы об обиталище духа не так уж далеки от истины, – заметил доктор Клайгель. Из всех троих он оказался единственным, кто носил новое тело с непринужденностью. – Всегда находились люди, обладающие способностью отделять свои души от тел. Астральная проекция и тому подобное. Однако до недавнего времени не представлялось возможным локализовать личность, пока не была использована процедура инвариантного разделения и ресинтезирования.

– То есть это означает, что вы бессмертны? – спросил Эллис.

– Ну нет, – заявил Андерсон, снова подходя к Эллису. Он корчил гримасы, пытаясь удержать непроизвольное слюновыделение своего носителя. – Личность тоже имеет ограниченное время жизни. Оно, конечно, больше срока службы тела, но пока еще ограничено.

Ему наконец удалось унять слюну.

– Однако личность может сохраняться в бездействии неопределенно долгое время.

– А существует ли лучшее место для хранения нематериальной молекулы, чем твой собственный мозг? – вставил Хайнс. – Твои нервные соединения дали приют всем нам, Эллис. Словно множество комнат. Ведь количество связей в человеческом мозгу измеряется десятью в ...

– Я помню, – сказал Эллис. – И начинаю понимать.

Теперь он знал, почему выбрали его. Для такой работы необходим именно психиатр, имеющий доступ к носителям. И готовили его особым способом. Ну и, конечно, крелданам не полагалось знать о миссии и о М-молекуле. Они могли бы весьма недружелюбно отнестись к своим собратьям, хоть и душевнобольным, узнай они о том, что их телами обладают земляне.

– Смотрите-ка! – воскликнул Хайнс. Он, как зачарованный, глядел на загнутые назад пальцы. Хайнс обнаружил, что его носитель обладает вдвойне большим по сравнению с человеческой рукой количеством суставов. Остальные двое изучали свои тела примерно так, как человек – лошадь. Они загибали руки, напрягали мышцы, пробовали ходить.

– Но, – произнес Эллис, – как раса будет... я имею в виду женщин.

– Надо заполучить побольше носителей обоих полов, – пояснил Хайнс, все еще пробуя согнуть пальцы. – Ты станешь величайшим врачом этой планеты, и всех душевнобольных начнут направлять только к тебе. Естественно, мы все будем хранить в тайне. Никто не проболтается раньше времени. – Он замолчал и усмехнулся. – Эллис, ты понимаешь, что это означает? Земля не погибла! Она будет жить снова!

Доктор Эллис кивнул. И все же ему было трудно отождествить крупного вежливого Хайнса из фильма со стоявшим перед ним визгливым пугалом. Нужно время, чтобы привыкнуть.

– Пора приниматься за дело, – заявил Андерсон. – После того как ты обслужишь всех дефективных на этой планете, мы перезаправим корабль и снова отправим тебя.

– Куда? – спросил Эллис. – На другую планету?

– Конечно. Здесь едва наберется около нескольких миллионов носителей, поскольку нормальных людей мы не трогаем.

– Только? Так сколько же людей во мне хранится?

Из холла послышались голоса.

– Ты действительно сундук, – ухмыляясь, проговорил Хайнс. – Быстро по койкам, парни, – я, кажется, слышу голос врача. Сколько, спрашиваешь? Население Земли насчитывало порядка четырех миллиардов. И все в тебе.

## РАБЫ ВРЕМЕНИ

Перевод с английского С.Коноплева


Главная цепь последовательностей Глейстера, временной ряд номер один.


Чарли Глейстер изобрел машину времени, но изобрел ее не правильно, поскольку машина, размером с коробку из-под обуви, не хотела работать. Она странно жужжала, мигала красными и зелеными лампочками – больше ничего. Машина Чарли была хорошей жужжалкой и мигалкой, но как машина времени никуда не годилась.

Итак, прекрасным сентябрьским днем Чарли находился в своей лаборатории в подвале дома на Эппл-стрит в городке Харвест Фолз, штат Индиана, копаясь в своей машине и произнося вслух фразы типа: “фактор смещения колебаний... коэффициент отражения вторичной силы... регенерация основной фазы...” Именно на таком языке говорят сами с собой гении, а Чарли, безусловно, был гений, хотя отец Миры считал его психом. Отец Миры был главным банкиром в Харвест Фолзе, а также психиатром-любителем. Мира была невестой Чарли. В настоящее время Мира каталась на машине с Картером Литлджоном, в прошлом футболистом местной команды, сейчас продавцом локомотивов, а в будущем отцом незаконной дочери Миры.

У Глейстера был дядя Макс, проживающий в Ки Весте, но не имеющий отношения к этой истории. И вообще, никто не имеет отношения к этой истории, кроме Чарли Глейстера, который играет в ней чересчур главную роль или, точнее, слишком много ролей.

Итак, он сидел за рабочим столом, собирая воедино крошечные детальки и постоянно чертыхаясь, в надежде, что его осенит какая-нибудь идея или хоть что-нибудь произойдет.

И “что-нибудь” действительно произошло. Голос за его спиной произнес:

– Прошу извинить...

Главная цепь последовательностей Глейстера, временной ряд номер один плюс два.

Глейстер почувствовал, как на голове зашевелились волосы. Он сжал в руке микрометр весом примерно в тридцать граммов и медленно обернулся.

– Не хотел вас пугать, – сказал стоящий за его спиной человек, – но другого выхода не было. Я прибыл по чрезвычайно важному делу.

Чарли расслабил руку, сжимавшую смертоносное оружие. Человек не был похож на наркомана. Высокий и худощавый, примерно одного возраста с Чарли, он держал белую пластиковую коробку, на крышке которой было полно всяких индикаторов, переключателей и кнопок. Он явно кого-то напоминал-..

– Мы с вами не знакомы? – спросил Чарли.

– Вообще-то, я – это ты, – сообщил незнакомец. – Или ты – это я. Или, точнее, мы оба являемся Чарли Глейстерами, существующими в различных временных рядах.

– Разве это возможно? – спросил Глейстер.

– Довольно странно слышать подобный вопрос от тебя, – сказал другой Глейстер, – ведь ты первый изобрел машину времени и, стало быть, являешься ведущим мировым экспертом по этим вопросам.

– Но я еще не изобрел ее: машина-то не работает.

– Изобрел. Или скоро изобретешь, что, в принципе, одно и то же.

– Ты уверен? У меня тут кое-что не ладится. Может, подскажешь, что надо делать?

– Конечно, – ответил другой Глейстер. – Главное, запомни: реальность позициональна, и сначала ничего не происходит.

– Спасибо, – с сомнением сказал Глейстер. – Ну-ка, правильно ли я все понял. Значит, скоро я изобрету машину времени, отправлюсь в будущее, затем вернусь обратно и встречусь с самим собой до того, как изобрету машину времени.

Другой Глейстер кивнул.

– Все это довольно странно, не так ли? – спросил Чарли.

– Ничуть, – ответил другой Глейстер. – Ты вернешься, чтобы убедить себя не изобретать машину времени.

– Подожди! – взмолился Глейстер. – Давай начнем сначала. Я изобрету машину времени, отправлюсь в будущее, затем вернусь обратно, чтобы убедить себя не изобретать машину времени. Этим я и буду заниматься?

– Да. Только не надо больше называть нас обоих “я”. Мы, конечно, оба Чарли Глейстеры, но мы также являемся отдельными независимыми индивидуумами, так как занимаем различные временные ряды и подвергались, подвергаемся и будем подвергаться различным воздействиям субъективного времени. Итак, хотя мы один и тот же человек, мы разные люди, так как время позиционально.

– Мне придется поверить тебе на слово, – сказал Глейстер. – Или себе на слово... Я, похоже, немного нервничаю... Почему я не должен изобретать машину времени, которую я изобрел?

– Потому что она принесет только вред, – А конкретнее нельзя?

– Ты просто поверь. Впрочем, мне пора уходить. Находясь с тобой в прошлом, я создаю регрессивный временной парадокс, который может длиться только несколько минут, а затем самоликвидируется.

Другой Глейстер тускло замерцал и исчез.


Главная цепь последовательностей Глейстера, временной ряд номер один.


После исчезновения другого Глейстера Чарли понадобилась ровно одна секунда, чтобы принять решение все же изобретать машину времени. Ему не нравилось выполнять приказы, даже если они исходили от того, кто называет себя тобой.

Чарли тут же принялся за работу и, зная теперь, что реальность позициональна, закончил все за два часа. Сначала ничего не произошло, как не происходит ничего, когда вы пытаетесь изобрести что-нибудь новое. Конечно, если сначала ничего не происходит, встает вопрос, а произойдет ли что-нибудь вообще. Но это чисто семантическая трудность. В вечной повторяемости субатомных конфигураций, подобием которой и является наш мир, нет ни начала, ни конца. Есть только середины, повторения и продолжения.

Таким образом, у Чарли была работающая машина времени, размещенная в коробке из белого пластика, и он собирался отправиться в будущее. Но как? Будем считать, что время и пространство суть потенциально равнозначные величины. Они могут трансформироваться друг в друга при помощи машины времени. Возьмем простую аналогию. У вас пять апельсинов и три яблока. Вы хотите сложить их вместе. Чтобы это сделать, вам надо сначала превратить апельсины в яблоки, или яблоки в апельсины, или то и другое превратить во что-нибудь третье. Формулой превращения яблок в апельсины является; Вкус разделить на Запах плюс корень квадратный из Цвета умножить на Семена во второй степени. Точно так же вы управляете пространством-временем, используя соответствующую формулу. Разумеется, практическое решение намного сложнее, и только Чарли Глейстер мог заставить машину работать.

Глейстер установил на пульте машины границу продвижения в будущее. Затем нажал на кнопку. На какое-то мгновение у него закружилась голова (эффект квазитуры), и он, первый в мире путешественник во времени, оказался в невообразимо далеком будущем.

Первым, кого он увидел, был полицейский.

Главная цепь последовательностей Глейстера, временной ряд номер один, вариант А.


***


...решил держать глаза и уши открытыми, а рот на замке. Первое, на что я обратил внимание, был эффект приспосабливаемоти, регулировавший мое восприятие и опыт. Все вокруг было таким знакомым! Ландшафт в любой части Вселенной примерно один и тот же, поэтому сразу чувствуешь себя местным жителем.

Лингвистических трудностей никаких. То ли они говорят на моем языке, то ли я – на их. Я нахожусь в городе Мингусвилль 32 S. На улицах встречаются, по крайней мере, четыре типа полицейских – муниципальная полиция, политическая, секретная и специальная. Сам я – непальский студент, работающий над дипломной работой “Экстаз конформизма”. Я учусь на факультете социологии.

Мингусвилль 32 S – это унылый городок, где можно наблюдать некоторые технологические атавизмы: автомобили с паровым двигателем, работающим на кизяке, множество повозок, приводимых в движение животными – ослами, быками и даже верблюдами.

Система коммуникаций в Мингусвилле находится в зачаточном состоянии, и только у высших чиновников есть телефоны. Электричество дорогое, его явно не хватает. Оборудование станций дышит на ладан. По моим подсчетам; две трети семей пользуются керосиновыми лампами. Здесь нет строений выше трех этажей. Кое-где деревянные постройки обложены кирпичом и покрыты черепицей. В центре города располагается рынок под открытым небом, а рядом – полицейские казармы. Мне кажется, что жизнь здесь скучна и однообразна.

Единственное, что заслуживает интереса, – это правительство. Миром правит один человек – Император Мингус, создавший настоящее полицейское государство, где все следят друг за другом. Повсюду расставлены камеры и записывающие устройства, армия работников просматривает мили пленки, другие контролируют тех, кто просматривает, и так далее. И всех контролирует Император Мингус. Я бы в жизни не поверил, что такая общественная система возможна, но у Мингуса это здорово получается.

Говорят, он владеет секретным оружием. Похоже, что это машина времени. Если что-нибудь происходит в разрез с его желанием, он может (в рамках естественных ограничений) отправиться в прошлое и внести изменения. Особенно ловко он расправляется с лидерами подпольной оппозиции. Для этого ему совершенно не обязательно прочесывать город или страну. Он всегда может вернуться в тот момент, когда они еще не ушли в подполье, и ликвидировать вожаков.

Мне говорили, что машина похожа на обувную коробку из белого пластика. По ночам люди проклинают Глейстера, того самого, что изобрел эту машину. Слово “глейстер” вошло во все языки. “Я тебя заглейстерю” стало самым грубым ругательством, а “проклятый глейстер” – самым страшным оскорблением.

Много любопытного можно узнать об этом месте, но нет времени. Я только что узнал, что я – Абсолютный Глейстер и заглейстерил весь человеческий род. Я должен что-то предпринять.

Главная цепь последовательностей Глейстера, временной ряд номер один, вариант А, продолжение 12 плюс Главная последовательность Глейстера; временной ряд номер пять плюс второстепенная цепь последовательностей Глейстера 32.

Глейстер сел на скамейку в Мемориальном парке Мингуса, чтобы все хорошенько обдумать. Что он должен сделать? Сначала ему пришла в голову мысль, что необходимо вернуться в то время, когда он еще не изобрел машину времени, и не изобретать ее. Но вряд ли это возможно, если исходить из результата встречи с другим Глейстером. Вы не можете вступить в одну реку дважды: это будет уже не тот человек, который не может вступить в одну реку дважды. Все изменяет все. В прошлом не осталось никакой ниши, которую Глейстер мог бы занять по возвращении. Природа терпит парадоксы, но не терпит пустоты.

Ведь ему надо будет убеждать не одного Глейстера: теперь в прошлом было множество потенциальных Глейстеров, идентичных с ним в момент контакта и иных в следующую секунду.

Но он не мог смириться с тем злом, что принес миру. Он был полон решимости что-то предпринять. Но что?..

Он недовольно подумал, что, по крайней мере, один Глейстер что-то попытался предпринять. Сколько же еще Глейстеров ломают голову в поисках выхода?

С одной стороны, существовало (потенциально) множество Глейстеров, но, с другой – он был единственным, был самим собой. Поэтому какая разница, как другие называют себя и откуда взялись. Он был самим собой и ощущал себя таковым. Реальность позициональна, “это” – относительно, а природа не имеет дела с абстракциями.

Но что мог сделать лично он? Он мог остаться здесь в будущем (которое было настоящим), стать местным жителем и ждать удобного случая, чтобы свергнуть Императора.

Он мог отправиться на пятьдесят или сто лет назад. когда Мингус еще не пришел к власти, найти будущего Императора и убить его.

Если же Мингус сумел обезопасить себя при помощи машины времени, Глейстер мог создать организацию сопротивления еще до того, как Император взошел на трон.

Глейстер поднял голову – рядом с ним на скамейку присел человек. На вид лет пятидесяти, с густой бородой, скромно одетый. В руках он держал чемоданчик.

– Вы здесь новенький? – спросил незнакомец.

– Можно сказать и так, – нехотя признался Глейстер. – Я студент.

– Откуда?

– Из университета Восточной Бенгалии. Из нового, а не того, который был раньше. Я здесь продолжаю учебу. (Хватит болтать, приказал он себе.) – Да, студенческие годы – самая лучшая пора, – сказал незнакомец, улыбаясь. – А я вот учился в университете Огайо.

– Да? – сказал Глейстер. Он чувствовал себя неуютно. Ведь он тоже учился в университете Огайо.

– А вы знаете, – неожиданно сказал человек, – у меня есть точно такая же коробка, как и у вас. – Он открыл чемоданчик. На красном бархате лежала точно такая же белая пластиковая коробка, а рядом – автоматический пистолет.

Человек схватил пистолет и направил его на Глейстера.

– Ну-ка давай сюда свою, – потребовал незнакомец. – Только осторожно – и не пытайся нажимать на кнопки.

– Кто вы? – спросил Глейстер.

– В разных уголках Земли меня знают под разными именами, – сказал человек. – Но вообще-то чаще всего меня называют Мингусом.

– Вы – Император! – воскликнул Глейстер.

– К вашим услугам, – ответил Мингус. – А теперь давай коробку. И без резких движений.

Палец Глейстера застыл на кнопке включения. Он видел, что Император напряженно следит за его рукой, поощряя нажать на кнопку. Но Глейстер помнил, что между включением и физическим перемещением существует небольшой интервал. Он решил не испытывать судьбу. Медленно он поднял коробку.

И тут Глейстер заметил слабое мерцание за спиной Императора.

– Послушайте, – сказал он, пытаясь потянуть время, – может, мы все обсудим? Возможно, мы найдем компромисс?

– Что это ты задумал?

Палец Мингуса, лежащий на спусковом крючке пистолета, напрягся. По движению глаз Глейстера он понял: что-то происходит. Мингус повернулся в тот момент, когда за его спиной возник другой Глейстер.

Император выстрелил в материализовавшегося Глейстера, но это не причинило тому никакого вреда. Чарли Глейстер увидел слабое сияние вокруг фигуры и тут же понял: это не человек из плоти и крови; опытный наблюдатель сразу бы заметил, что это уплотненное псевдодоплеровское отражение, возникшее вследствие перехода Глейстера из одного времени в другое.

Император стремительно повернулся к Глейстеру, но тот уже успел нажать на кнопку включения.

Главная цепь последовательностей Глейстера, временной ряд номер один подуровень первый, закрытая петля малой вероятности 12.


***


Все летит кувырком, когда вы спешите. Чарли Глейстер с такой силой нажал на кнопку, что вышла из строя цепь ограничителя. Необузданная сила, возникшая в машине времени, превратила первичные цепи в ускорители. Энергия залила все цепи Н-пространственных времен прошлого/настоящего/будущего, затем обнаружила новые выходы и отбросила Глейстера во вселенную маловероятной реальности.

Когда Глейстер пришел в себя, он стоял на гладкой пустынной равнине. Он услышал тихую меланхоличную песню, которая, похоже, исходила от куска известняка, валявшегося около его правой ноги.

– Это ты поешь? – спросил Глейстер.

– Да, приятель, это я пою, – ответил известняк глубоким скорбным голосом. – Я пою блюзы с того времени, как возник этот мир.

– А как давно это случилось? – спросил Глейстер.

– Лет триста назад, насколько я могу судить. Ты можешь мне сказать, где и для какой надобности существует это место?

– Попытаюсь, – ответил Глейстер. – Скорее всего, мы находимся в маловероятностной вселенной. Малая и большая вероятности – это термины статистической интуиции относительно нашего опыта и, разумеется, знаний. Пока понятно?

– Не очень, приятель, – откликнулся известняк. – Может, ты переведешь это на обычный английский?

– Ну... В моем случае произошел большой выброс энергии и зашвырнул меня сюда – Эге, то же самое, кажется, случилось и со мной, – сказал кусок известняка. – До сих пор никак не могу понять, как я попал сюда из клуба “Вигвам” в Хиросиме, где я играл на саксофоне. У тебя есть какие-нибудь соображения, как нам отсюда смотаться?

– Я думаю, нам просто стоит подождать, пока это случится само собой, – сказал Глейстер. – Во вселенной с нормальной вероятностью у нас было бы мало шансов. Но во вселенной, где малая вероятность является законом, все наоборот, и наши шансы выбраться отсюда весьма велики.

– Еще бы, – сказал известняк. Его голос так и сочился сарказмом. Можно было брать его ножом и намазывать на тибетский ячменный хлеб, что появился на дубовой скамейке.

Мир Глейстера был подходящим местом. Здесь хватало девушек, которые постоянно спрашивали:

"Эй, это Катманду?” Неподалеку высилась леденцовая гора, и было видно лимонную фабрику.

Глейстер даже немного огорчился, когда в небе появилась надпись: “Все, хватит, ребята”. Он быстро попрощался с куском известняка, который оказался на самом деле антиглейстерной частицей, и с девушками, которые на самом деле были антиглейстерными волновыми формами. Затем он задержал дыхание и перенесся во времени.

Главная цепь последовательностей Глейстлера, множественные соединения временного ряда.


***


Глейстер появился в большой пыльной аудитории, битком набитой народом. Она находилась (как позже он узнал) в Крич-Кридарине, недалеко от развалин Норфолка. До коронации императора Мингуса оставалось 234 года.

В аудитории было не менее ста человек. Большинство из них оказались похожи на Глейстера, что и понятно, ведь все они были Глейстерами.

Чарли Глейстер догадался, что Глейстеры хотят провести собрание, но не знают, как это сделать. Очевидно, им был нужен председатель. Но как можно избрать председателя, когда нет партии? И какая же партия без председателя? Это была сложная проблема, особенно для Глейстеров, которые никогда не были сильны в политике.

Все повернулись к Глейстеру в надежде, что у новичка есть свежие идеи.

– Ну, – сказал Чарли, – я когда-то читал, что у индейцев племени Плоскоголовых самый высокий воин возглавлял охоту. А может, это было у индейцев из племени Бритоголовых.

Все остальные Глейстеры закивали. Конечно, все они знали об этом, просто не пришло в голову.

Тут же нашли самого высокого Глейстера, избрали его председателем ad hoc и pro tem и усадили в президиум.

– Объявляю заседание открытым, – сказал самый высокий Глейстер. – Но прежде чем мы приступим к делу, я хочу предупредить: мы не можем все называться Чарли Глейстерами. Это создаст слишком большую путаницу. Чтобы избежать недоразумений, я предлагаю каждому выбрать себе имя.

Раздались одобрительные возгласы.

– Я хочу предложить вам выбрать необычные имена, так как пятьдесят Томов или Джонов ничуть не лучше ста Чарли. Лично я беру себе имя Эгон.

После секундного размышления Чарли Глейстер (за временным рядом которого мы следим) назвал себя Иеронимусом. Он пожал руку стоящему справа Микеланжело Глейстеру и стоящему слева Чангу Глейстеру. Председатель призвал собравшихся к порядку.

– Члены Глейстерского Сообщества Потенциальных Возможностей, – провозгласил Эгон, – добро пожаловать. Некоторые из вас искали и нашли это место, другие случайно наткнулись на него, третьи оказались здесь, направляясь совершенно в другие места. Непонятно почему, но это место является пунктом сбора Глейстеров. Что ж, пусть так. Я думаю, что выражу общее мнение; если назову это место Пространственно-Временным Центром Сопротивления Императору Мингусу. Мы – единственная серьезная угроза его правлению. У многих из нас были необъяснимые несчастные случаи до того, как мы изобрели машину времени. Некоторые из них наверняка дело рук Мингуса. Можно ожидать и дальнейших покушений. Итак, ваше мнение?

В зале поднялся человек, назвавшийся Чалмерсом Глейстером.

– Кто-нибудь знает, откуда вообще взялся этот Мингус?

– Насколько я понимаю, нет, – ответил Эгон Глейстер. – Он довольно успешно скрывает свое происхождение. В официальной биографии сказано, что Император родился в Кливотере, штат Флорида, и является единственным ребенком Антона и Миры Вальдхайм.

– Кто-нибудь проверял это? – спросил Чалмерс. Поднялся другой человек.

– Я Маркое Глейстер. Я провел исследование и готов сообщить: Кливотер был разрушен за тридцать лет до начала империи Мингуса, когда взорвался реактор в Сэйдж-Крик.

– А вы не пытались побывать в Кливотере до того, как город был разрушен?

– Пытался, – сказал Маркое, – но ничего не обнаружил. Может, семья Вальдхайм не жила там в то время, или данные о ней позже были засекречены, или Мингус использовал Кливотер как прикрытие.

Началась дискуссия. Все Глейстеры имели далеко не полное представление о путешествиях во времени, ответвлениях, ограничениях и последствиях. Также они не могли прийти к единому мнению относительно характера времени, его типов и аспектов – субъективного времени, объективного времени, прошедшего времени, будущего времени, множественных временных рядов, парадоксальных скрещиваний и расхождений цепей последовательности. Что .было прошлым и что будущим? Было ли это все лишь игрой воображения – мнимые границы на однородной плоскости? А если так, то как мог тогда ориентироваться путешественник во времени? Это было похоже на сумасшедшие шахматы, когда каждый игрок мог в любое время исправить предыдущие ходы в партии, которая, вероятно, закончилась еще до того, как началась.

Иеронимус Глейстер – все еще наш герой, несмотря на некоторые трудности в дифференциации и идентификации, – не обращал на полемику никакого внимания. Он изучал собравшихся, поскольку все Глейстеры казались ему не менее удивительным явлением, чем путешествие во времени.

Возраст Глейстеров колебался от двадцати до шестидесяти лет. У всех был один соматический тип. Но различий оказалось гораздо больше, чем сходства.

Каждый Глейстер испытывал одинаковое влияние среды, но при различных субъективных обстоятельствах. Одни и те же события происходили в различные моменты психовремени, рождая в каждом новые и неожиданные конфигурации характера, изменявшие его так, что он становился непохожим на других Глейстеров.

Здесь были храбрые Глейстеры и трусливые Глейстеры, активные и флегматичные, общительные и замкнутые, умные и не очень.

Пока он размышлял об этом, один из присутствующих, назвавшийся Мордехаем Глейстером, попросил слова. Эгон пригласил его на трибуну.

– Буду краток, – сказал Мордехай. – Мне кажется, что мы избрали несколько однобокую оценку действий Императора. Мы упорно стоим на том, что он преследует дьявольские цели. Но разве это очевидно? Допустим, что...

Иеронимус Глейстер уставился на выступавшего. Где-то он уже видел этого уверенного, бородатого человека лет пятидесяти. Но где?

Внезапно он вспомнил.

Иеронимус Глейстер вскочил и побежал к сцене.

– Хватайте его! – закричал он. – Это Мингус! Это Император!

Поколебавшись, Эгон принял решение. Вместе с Иеронимусом он двинулся к Мордехаю. Несколько других Глейстеров тоже полезли на сцену.

Мордехай вытащил из кармана автоматический пистолет и взял на мушку Эгона.

– Пожалуйста, вернитесь на свои места, – сказал Мордехай. – Все, кроме председателя Эгона и этого молодого человека, чьи жизни зависят от вашего поведения. Я хочу сделать заявление. – И улыбнувшись, он сказал:

– Мои дорогие братья и верные подданные, Император Мингус приветствует вас.

Соединение главных линий номер два.

– Дело в том, – сказал Мингус, – что я изобрел машину времени и отправился в далекое будущее. Мир, куда я прибыл, оказался диким и примитивным. Множество крошечных королевств враждовали друг с другом. И я решил изменить его. Те, кому довелось увидеть маленькую часть моей империи, составили неблагоприятное мнение о ней. Но не судите поспешно. Вы забыли, с каким исходным материалом мне пришлось работать. Уверяю вас, что моей главной целью является всеобщий мир и благополучие. И политические свободы тоже, конечно, когда люди поумнеют и сумеют правильно пользоваться ими. Вы полагаете, что моя империя похожа на диктаторские режимы Африки и Латинской Америки, существовавшие в двадцатом веке. Согласен. Но когда я захватил этот мир, в нем царил хаос и сила являлась единственным законом. Я дал людям ощущение уверенности и стабильности, чтобы построить цивилизацию.

Все мы – продукт американской демократии. “Империя”, “император” – это для нас грязные слова. Но что, по-вашему, мне оставалось делать? Дать право голоса рабам и крепостным, отобрать землю у латифундистов? Даже с машиной времени я не продержался бы и недели. Может, мне стоило прочитать им лекцию о равенстве? Народ убежден, что равенства не существует, а справедливость – привилегия правящего класса.

Демократия не является естественным законом. Люди должны научиться демократии. А это слишком трудный и непонятный предмет для тех, кто привык сбиваться в волчьи стаи под предводительством вожака. Эффективная демократия подразумевает бремя ответственности и терпимость к другим.

Что бы вы предприняли на моем месте? Ужаснулись бы разрухе и нищете и поспешили вернуться в свое счастливое прошлое? Или остались бы в надежде установить демократию, и вас бы свергли при первой же возможности? Иди все-таки пошли по моему пути: создали бы ту единственную политическую структуру, которая только и доступна этому народу, постепенно приучая его к таким сложным категориям, как свобода и ответственность?

Я сделал то, что полагал наиболее эффективным. Стал управлять этим обществом. Но затем вы, Глейстеры, мои вторые “я”, мои братья, стали появляться из прошлого, чтобы убить меня. Я попытался похитить некоторых из вас и перевоспитать. Но Глейстеров оказалось слишком много, и я не мог справиться сразу со всеми.

Я постарался быть предельно откровенным с вами. Поэтому прошу вас, умоляю, помогите мне превратить дикую и нищую Землю в тот мир, о котором мы все мечтаем.

Воцарилась долгая тишина. Наконец председатель Эгон сказал:

– Я полагаю, что вы во многом прояснили картин)''.

– Разве вы забыли, что сами видели в будущем? – спросил Иеронимус. – Всеобщая подозрительность, нищета, полиция! – Он повернулся к Мингусу. – Почему вы не оставите этих людей в покое? Мне все равно, какие порывы движут вами. Разве на Земле мало было всяких императоров, диктаторов, генералиссимусов, цезарей и прочих правителей? Многие лелеяли благородные замыслы; но людям становилось только хуже.

Собравшиеся молчали. Иеронимус продолжал:

– В любом случае это время вам не принадлежит, оно принадлежит тем, кто существует в нем. Вы прибыли сюда из счастливого двадцатого века и пытаетесь навязать им свои политические решения. В сущности, Мингус, вы действуете как заурядный колонизатор.

Мингус, казалось, был потрясен.

– Мне надо подумать об этом. Я искренне полагал... – Он раздраженно покачал головой. – Странно... – сказал он, – что все мы являемся одним человеком, а точки зрения у нас абсолютно разные.

– В этом нет ничего странного, – ответил Эгон. – Даже в одном человеке сосуществует несколько личностей.

– Предлагаю голосовать, – сказал Иеронимус. – Необходимо решить, что делать нам, Глейстерам.

– Брать власть – это большая ответственность, – сказал Мингус. – Но отдавать власть – ответственность не меньшая. С моей стороны это будет безрассудным поступком.

– Возможно, и нет, – сказал Эгон. – Может быть, вам и думать об этом не стоит.

– Почему же? – спросил Мингус. Улыбнувшись, председатель сказал:

– Я думаю, вы не правильно оцениваете события. Появившись здесь, вы перестали быть Императором. Так что вам теперь не о чем беспокоиться.

– Что вы хотите сказать? Кто же теперь настоящий Император?

– Настоящего Императора не существует, – пояснил Эгон. – Существует Глейстер, который отправился в будущее: захватил власть и стал Императором. Он увидел, что возникла организация, стремящаяся сбросить его с трона, и вернулся в прошлое, чтобы уничтожить ее. Там он и погиб.

– Эй, поосторожнее, – предупредил Мингус .

– Чего тут осторожничать, – сказал Эгон. – Мы знаем, что путешествие во времени вызывает дупликацию. Один из законов путешествий во времени состоит в том, что сначала ничего не происходит. Вы; мой дорогой Мордехай, имели честь быть первым Императором, Но это не может длиться вечно.

Поскольку здесь замешано путешествие во времени, должен появиться второй Император, чтобы возникла линия вероятности существования императоров.

– И вы полагаете, что первый Император должен умереть? – спросил Мингус.

– Или уйти в отставку, – сказал Эгон. – Отдайте мне пистолет.

– Вы хотите стать новым Императором?

– А почему бы и нет? Я Глейстер и потому наследник королевского рода. Дайте пистолет, и я отпущу вас с миром.

– Соглашайтесь, – принялся уговаривать Мингуса Иеронимус. – Он прав: путешествие во времени требует предопределенного хода событий. Существование второго Императора просто неизбежно.

– Хорошо, – сказал Мордехай-Мингус. – Я отдам вам пистолет. Но так как вы будущий Император, вам должно быть все равно, каким образом я вам его переправлю. Он направил пистолет на Эгона и нажал на спусковой крючок. И тут на лице Мордехая появилась гримаса боли. Он застыл на месте, затем упал. Пистолет выпал из его руки.

Иеронимус поднял оружие. Наклонившись над Мордехаем, он взглянул на Эгона.

– Мертв.

– Похоже, у нас новый Император, – сказал Эгон.

– Похоже на то, – сказал Иеронимус, подавая ему пистолет.

Цепь Императора Глейстера номер 2.


***


– Очень любезно с твоей стороны, – сказал Эгон, взвешивая в руке пистолет. – Надеюсь, у тебя нет императорских амбиций?

– Амбиции есть, но не императорские. К тому же у меня предчувствие, Эгон.

– Я больше не Эгон, – сказал председатель. – Чтобы избежать путаницы, я выбираю себе имя Мингус. Так какое у тебя предчувствие?


***


– Мне показалось, что я слышал голос, который сказал: “Император – раб времени”.

– Странно, – криво ухмыльнувшись, заметил новый Мингус. – Ты понимаешь, что это значит?

– Какую-то очередную неприятность.

– Что ж, – сказал Мингус. – Ты одарил меня прорицанием и королевством, спасибо тебе за все, особенно за последнее. Что я могу для тебя сделать?

– Отправляйся править своей империей и позволь всем нам продолжать делать то, что мы считаем нужным.

– Это не очень разумно, – сказал Мингус, – но я согласен. Бог знает, какие могут быть последствия, если я начну убивать Глейстеров. Помни только...

Внезапно рядом с Мингусом материализовался человек. Он был стар, с седой бородой и морщинистым лицом. В глазах его светилась грусть.

– Кто ты? – требовательно спросил Мингус.

– Я – это ты, Эгон. Я – Мордехай, я – Иеронимус, я – все остальные. Я Император, которым ты станешь. Я пришел молить тебя отречься от трона и изменить то, что еще можно изменить.

– Чем вызвана твоя просьба? – спросил Мингус.

– Тем, что Император – раб времени.

– Опять эта чепуха! Кто ты на самом деле?

– Прошу, отрекись от трона!

– Мне надоела твоя болтовня, – сказал Мингус. Он направил на старика пистолет и выстрелил. Но это не произвело никакого эффекта. Старик раздраженно покачал головой.

– Меня нельзя убить. Реальность позициональна, ты сам это поймешь со временем. А теперь мне пора возвращаться к своему делу.

– А какое у тебя дело? – спросил Иеронимус.

– Все рабы заняты одинаково бессмысленным делом, – сказал старик и исчез.

Мингус недовольно потер подбородок.

– Только этого старого клоуна не хватало в нашей комедии. Иеронимус, а ты-то куда собрался? Иеронимус настраивал машину времени.

– В путешествие. Навешу своего давнего друга.

– Кого ты имеешь в виду?

– В свое время узнаешь.

– Эй, Иеронимус, подожди! – крикнул Мингус. – Останься со мной и помоги создать настоящую цивилизацию. Обещаю: я буду следовать твоим советам.

– Нет, – сказал Иеронимус и нажал на кнопку.

Соединение главных линий номер четыре.

В этот раз Глейстер очутился возле Крула в последние годы империи Мингуса. Продав кое-что из одежды, он направился в Вашингтон на повозке. Со станции он направился в Белый дом, резиденцию Императора.

После того как Иеронимус сообщил свое имя охране, его повели по извилистым коридорам, подняли на лифте, подвели к стальной двери, выкрашенной в пурпурный цвет. Охранник впустил его внутрь.

– Рад снова тебя видеть, – сказал Эгон-Мингус.

– Я тоже, – ответил Иеронимус. – Ну, как дела в империи?

– Не все идет успешно, как ты уже, наверное, заметил. Честно говоря, полнейший развал. – Мингус криво улыбнулся. Он был уже старым человеком, с седой бородой и красными глазами.

– В чем же дело? Глейстеры по-прежнему желают тебя свергнуть?

– Конечно, – сказал Мингус. – Я даже не пытаюсь их остановить. У нас семейная неспособность к политике. Глейстеры ничего не смыслят в интригах. Они прибывают в мою империю в одеждах двадцатого века, размахивают странным оружием и обращаются к народу с речами, которых никто не понимает. При первой же возможности их передают в руки полиции.

– И что ты с ними делаешь?

– Я их воспитываю.

– Что?!

Мингус поморщился.

– Перестань. Уверяю тебя: я воспитываю их обычными методами – лекциями, книгами, фильмами. Ну а затем даю возможность поселиться в моей империи.

– И они соглашаются остаться?

– Большинство – да. Надо же им где-то жить, а те места, откуда они прибыли, уже занять! другими Глейстерами.

– Значит, все в порядке? В чем же проблема?

– Неужели ты не понимаешь?.. Первый Глейстер построил машину времени и отправился в будущее. Природа, которая терпит парадоксы, но не выносит пустоты, осталась с дыркой в пространстве-времени. Из нормальной структуры выпал Глейстер. Природа, естественно, создала идентичного или почти идентичного Глейстера, взяв его оттуда, где у нее хранятся запчасти.

– Все это мне уже известно, – сказал Иеронимус.

– Но не до конца. Каждый раз, когда Глейстер использует машину времени, происходит смещение, и образуется новая дыра в пространстве-времени, которую природа заполняет очередным Глейстером.

– Теперь начинаю понимать, – сказал Иеронимус.

– У нас здесь полно Глейстеров, – продолжал Мингус. – Есть цепь последовательностей Глейстера, который стал Императором, другая цепь последовательностей, создавшая оппозиционную организацию, борющуюся с Императором. Есть и иные цепи последовательностей. Каждая цепь последовательности включает в себя путешествие во времени, дублируя Глейстеров. Каждое такое путешествие заканчивается появлением все новых и новых Глейстеров.

Мингус помолчал, чтобы до Иеронимуса дошел смысл его слов. И наконец сообщил:

– Глейстеры появляются в геометрической прогрессии.

– Тогда, – заметил Иеронимус, – их, наверное, полным-полно.

– Тебе будет трудно поверить, – заметил Мингус. – С геометрической прогрессией шутки плохи.

Сотни становятся тысячами, тысячи – миллионами, миллиардами, квадриллионами. Теперь-то тебе все ясно?

– А куда же они все деваются?

– Они прибывают сюда, – ответил Мингус. – Больше им некуда податься.

– Где же ты их можешь разместить?

– Пока мне удалось кое-как пристроить двенадцать миллионов. Но у империи ресурсы на исходе, а Глейстеры все прибывают и прибывают.

– Неужели это никак нельзя остановить? Мингус покачал головой:

– Даже если бы армия расстреливала их на месте, мы бы не смогли справиться с таким количеством. Скоро здесь не будет никого, кроме Глейстеров. Вся Земля будет усеяна Глейстерами, а новые все прибывают и прибывают. Император действительно раб времени.

– Единственное, что мне приходит в голову, – сказал Иеронимус, – это то, что настоящего Глейстера надо убить прежде, чем он изобретет машину времени.

– Это невозможно. Многие пытались это совершить, но все дело в том, что мы способны встретить Глейстера только после изобретения машины времени. И кстати, каждый Глейстер, который отправлялся в прошлое и возвращался ни с чем, лишь увеличивал прогрессию.

– Понятно.

– Еще какие-нибудь мысли есть?

– Только одна, но вряд ли она тебе понравится. Мингус терпеливо ждал.

– Как я понял, Глейстеры могут дублироваться до бесконечности. Поэтому должно быть введено ограничение, чтобы каждая цепь последовательностей имела конец.

– Какое ограничение?

– Смерть – это естественное ограничение, – сказал Иеронимус. – Она должна произойти как можно раньше, чтобы повториться одновременно во всех цепях последовательностей: формируя таким образом ограничение и приводя к самозавершению.

– Многие из нас уже умерли, – сказал Мингус, – но это никак не сказалось на нашествии Глейстеров.

– Иначе и быть не могло. Все эти смерти Глейстеров были нормальным завершением индивидуальных временных рядов. А нам нужна смерть ранняя – самоубийство.

– Понятно: для того чтобы ввести фактор быстрой циркуляции смерти? – задумался Мингус. – Самоубийство... Ну что ж, это будет мой последний императорский акт.

– Не твой, а мой, – поправил его Иеронимус.

– Я все еще Император, – сказал Мингус, – так что это моя обязанность.

– Во-первых, ты слишком стар, – сказал Иеронимус. – Молодой Глейстер должен умереть в самом начале своего временного ряда.

– Нам надо выбрать кого-нибудь из молодых Глейстеров, – сказал Мингус. Иеронимус покачал головой.

– Боюсь, это должен сделать я.

– Можешь объяснить почему?

– Не считай меня эгоистом, но должен сказать, что я – настоящий Глейстер и только мое самоубийство может положить конец тому, что я начал.

– А откуда ты знаешь, что ты настоящий Глейстер?

– Интуиция подсказывает.

– Ну, это еще не доказательство!

– Но по крайней мере, кое-что. Тебе такое интуиция не подсказывает?

– Нет, – ответил Мингус. – Но я не могу поверить, что я нереальный.

– Ты реальный Глейстер, – успокоил его Иеронимус. – Мы одинаково реальны. Просто я первый, вот и все.

– Впрочем, это не имеет значения. Очевидно, ты прав.

– Спасибо, – сказал Иеронимус, настраивая машину времени. – У тебя еще остался пистолет? – Мингус протянул ему пистолет, который Иеронимус положил в карман. – Спасибо. До встречи.

– Вряд ли она произойдет.

– Если мои расчеты правильны, – сказал Иеронимус, – то мы снова увидимся.

– Объясни! – потребовал Мингус. – Разве такое возможно?

Но Иеронимус нажал на кнопку и исчез.

Окончание цепи последовательностей Глейстера номер один.


***


Был прекрасный сентябрьский день в Харвест Фолз, штат Индиана. Чарли Глейстер прошел по Эппл-стрит мимо дома, где размещалась его лаборатория. Сначала он хотел заглянуть туда и поговорить с собой, но потом передумал. Хватит с него Глейстеров.

Он вышел из города по шоссе номер 347, затем свернул с дороги и побрел через поле, через лесок, пока не вышел к небольшому озерцу, где в детстве ловил карасей. Старый дуб все еще возвышался над озером. Чарли сел под ним и прислонился к стволу дерева.

Вытащив пистолет, он изучил его. Почесал нос и некоторое время смотрел на солнечные блики на воде.

Затем недовольно произнес:

– Ладно, пора заканчивать.

Чарли засунул дуло пистолета в рот, поморщившись от привкуса смазки, закрыл глаза, нажал на курок и умер.

Повторение окончания цепи последовательностей Глейстера.


***


Чарли Глейстер открыл глаза. Императорская приемная была такой же, какой он ее знал. Перед ним на столе лежали последние статистические сводки: 12 миллионов Глейстеров расселено в пределах империи, но каждую минуту прибывают все новые и новые Глейстеры. Он покачал головой и погладил бороду. Затем посмотрел на стоящего перед ним молодого человека.

– Счастливо, – сказал он и передал ему пистолет.

– Спасибо, – сказал Эгон Глейстер, нажал кнопку и исчез.

Оставшись один, Чарли осмотрел приемную. Придется ему привыкать к управлению государством, потому что пришла его очередь стать Императором, как со временем дойдет очередь и до других. Они должны будут пройти через все ипостаси Глейстера в процессе окончания цепи последовательности, пока не останется один-единственный Глейстер – как в самом начале.

Но пока он Император, ему, может быть, будет интересно. Он был рад, что уже не придется проходить через этап самоубийства – по крайней мере пока через него не пройдут все остальные.